1. Первые выборы доверили власть людям, создавшим Конституцию. Выборщики, избранные всей нацией, назвали Джорджа Вашингтона первым президентом Соединенных Штатов, а Джона Адамса — вице-президентом. В апреле 1789 года Вашингтон добрался верхом из Маунт-Вернона до Нью-Йорка, где должна была проходить его инаугурация. Когда он проезжал через Трентон, девушки в белых одеждах усыпали ему дорогу цветами. В Нью-Йорке он вышел на балкон Федерал-холла, построенного по проекту французского архитектора Ланфана на углу Уолл-стрит и Нассау-стрит, и увидел обращенные к нему лица безбрежной толпы, скандировавшей его имя: женщины размахивали белыми платочками, мужчины — шляпами; Вашингтон поклялся на Библии, которую держал перед ним секретарь сената. Президент выглядел торжественно, он был слегка бледным и волновался, зная, какая трудная роль ему уготована. Он должен был привнести величие в церемонию вступления президента в должность, не задевая при этом сердца республиканцев. Ему помогло природное благородство, и ритуал инаугурации надолго вошел в американскую традицию. Отныне каждые четыре года народ мог наблюдать, как приносит клятву новый избранник, стоя на возвышении над огромным собранием людей, наблюдающим за этой церемонией с тем же уважительным волнением, какое испытывают англичане во время коронации монарха. Именно так — на ритуалах и воспоминаниях — зиждутся прочные государства.
Инаугурация первого президента США Вашингтона в Нью-Йорке в 1789 году. Литография. 1876
2. Вашингтон-президент проявил те же замечательные качества, что и Вашингтон-главнокомандующий: методичность, трудолюбие и вдумчивость. Он внимательно прочитывал все документы, за которые должен был нести ответственность, и всегда размышлял, прежде чем действовать. Его государственная должность была настолько новой, что имели огромное значение все, даже самые незначительные детали управления. Он быстро понял, что президент должен держаться на некоторой дистанции от подчиненных. Составив список вопросов, он передавал его Мэдисону, Джею, Адамсу и Гамильтону. «Во всех делах, связанных с работой или этикетом, президенту не подобает иметь иной цели, чем сохранять достоинство своего положения, не давая оснований для обвинений его в высокомерии или излишней сдержанности. Он просит высказать ваше чистосердечное мнение…» Адамс ратовал за подлинно королевский протокол, за камергеров и церемониймейстеров. В личной жизни президент мог оставаться простым и человечным, но, чтобы добиться уважения народа, его публичная жизнь должна быть окутана ореолом таинственности и великолепия. Гамильтон, напротив, предостерегал от чрезмерной помпезности, которая не замедлит вызвать раздражение в эгалитарной стране; однако он считал, что президенту вообще следует отказываться от всех приглашений, а у себя принимать лишь изредка, да и то лишь в связи с важными годовщинами республики. Как мы будем его называть? Мистер Вашингтон? Сэр? Господин президент? Ваше превосходительство? Некоторые сенаторы предложили в качестве официального титула: его высочество президент Соединенных Штатов и защитник их свобод. Это смахивало на Кромвеля, поэтому палата представителей предпочла: президент Соединенных Штатов. Вашингтон был доволен. «К счастью, этот вопрос решен, — сказал он. — И надеюсь, нам больше не придется к нему возвращаться». Что касается Джона Адамса, то он прежде всего задавался вопросом, какое место будет отведено лично ему, когда президент явится в сенат. «Что будет со мной? — вопрошал он. — Я обращаюсь к джентльменам из сената, пусть поразмыслят о моем положении». Он пытался понять, что именно имелось в виду в Конституции: сделать из президента и вице-президента двух римских консулов? Двух спартанских царей? И в этом случае разве не могут они тогда вдвоем с президентом восседать в одном большом кресле под балдахином из малинового бархата? И какой тогда титул полагается вице-президенту? Кто-то мог бы предложить: «Его Дородство», но точнее было бы сказать: «Его Разумность».
3. И хотя в Конституции не предусматривалось создание кабинета министров, президенту требовались единомышленники. Было оговорено, что он имеет право консультироваться с руководителями основных исполнительных служб, но первоначально таких было немного. Государственный секретарь (Джефферсон) отвечал за внешние и внутренние дела; Гамильтон — за казначейство; Нокс — за военное ведомство; Рэндольф стал Attorney General (главой министерства юстиции). Кроме того, Осгуд был назначен первым почтмейстером. Между этой президентской «семьей» и британским кабинетом министров не было ничего общего. Британский премьер-министр консультируется с коллегами; у американского президента их нет, он сам по себе является исполнительным органом. Если все его министры будут возражать против каких-то предложенных им мер, то его единственный голос перевесит все остальные. Джефферсон все еще занимал должность посла в Париже, когда Вашингтон решил назначить его госсекретарем. И хотя Джефферсон отнюдь не стремился занять этот пост, он согласился. «Индивид не волен выбирать место служения, — написал он президенту. — Ваше право приписывать нас туда, где мы принесем больше пользы обществу».
Джордж Вашингтон и его кабинет. Литография. 1876
4. Гамильтон и Джефферсон, которых Вашингтон только что сделал своими соратниками, воплощали две противоположные и противоречивые политические философии. Ни один историк, говоря об этих двоих, не мог удержаться, чтобы не создать их параллельные портреты, поскольку в самой природе этих людей усматривались параллели. Гамильтон представлял партию сопротивления; Джефферсон — партию движения. Джефферсон, богатый плантатор, владевший многочисленными рабами, был демократом. Гамильтон, в чьих жилах текла французская кровь и которому была свойственна чисто французская логика, восхищался британскими традициями; Джефферсон, в котором не было ни капли французской крови, поклонялся Дидро и Руссо. Гамильтон, такой же пессимист, как и все аристократы, утверждал, что человек человеку волк; Джефферсон, оптимист, как и все демократы, утверждал, что человек по природе добр, но его развращает общество. Гамильтон считал, что стране необходимо сильное правительство; Джефферсон — что правительство должно как можно меньше участвовать в управлении страной. Пылкий и темпераментный внешне Гамильтон ненавидел беспорядок; Джефферсон, казавшийся беспечным и благожелательным, говорил: «Мне нравится, когда время от времени происходят мятежи. Это напоминает природные грозы». Гамильтон хотел, чтобы миром правили «богатые, мудрые и добрые»; Джефферсон — чтобы миром правили самые обычные люди. Гамильтон считал человека «большим животным», Джефферсон — мыслящим телом. Циничный, нетерпеливый, а порой и высокомерный Гамильтон не придавал никакого значения общественному мнению. «Народ, — утверждал он, — это сборище животных, наделенных разумом, но неразумных». Джефферсон доверял и человеку, и общественному мнению. Гамильтон хотел сделать Соединенные Штаты индустриальной державой, Джефферсон — аграрной страной. Гамильтон хотел, чтобы государство держалось на преданности элиты, Джефферсон — на благорасположении масс. Он ратовал за независимость соединившихся штатов; Гамильтон охотно бы ослабил власть штатов ради укрепления федерального правительства. Самое любопытное, что Гамильтон, считавший себя реалистом, в душе был романтиком, а Джефферсон, считавший себя идеалистом, в действительности был реалистом. Гамильтон обращался за поддержкой к банкирам, Джефферсон — к фермерам; а в этом мире фермеров намного больше, чем банкиров.
Генерал-майор Генри Нокс. Военный министр правительства Вашингтона. Литография XIX века с оригинала работы Гилберта Стюарта (1809)
5. Их манеры и облик были столь же различны, как их доктрины. Невысокого роста, стройный и элегантный Гамильтон носил белые шелковые чулки и изредка кружевное жабо. Он припудривал свои рыжеватые волосы и завязывал их сзади на французский манер. Взгляд его красивых фиалковых глаз был твердым и в то же время притягательным. С детства он зачитывался Плутархом и мечтал о военной славе. После революции и его наружность, и его интонации выдавали в нем солдата. Вашингтон сделал из него «перо армии»; сам Гамильтон предпочел бы быть ее мечом. За его обликом повесы скрывался неутомимый труженик, обрекший себя на монашескую жизнь. Его упорство, сила духа и благородство должны были превратить его в лидера, но высокомерие сослужило ему плохую службу. Он неприятно поражал людей уверенностью в собственном превосходстве. Ему не хватало понимания атмосферы бостонских town-meeting (городских собраний). «Американский мир не для меня», — говорил он, но и сам он не был создан для американского мира. Джефферсон, напротив, был небрежен в одежде и неуклюж. Он избегал смотреть в глаза собеседнику; от робости — уверяли друзья, от скрытности — возражали враги. На первый взгляд, он казался скорее благожелательным, чем воинственным. Но ему были присущи и сильные страсти. И хотя по матери (Рэндольф) он принадлежал к виргинской аристократии, свои политические идеалы он унаследовал от отца, первопроходца и фермера. Подростком он наблюдал, как друзья отца осваивают землю в Западной Виргинии, защищают ее от индейцев, создают самоуправление. Именно в годы учебы он приобщился к демократии. На противников Гамильтон смотрел свысока, Джефферсон же настолько уважал своих, что у себя в Монтичелло даже водрузил на каминную полку бюст Александра Гамильтона. Гамильтон не шел на уступки и твердо следовал проложенному им курсу, не обращая внимания на встречный ветер и приливы; Джефферсон во время шторма спускал паруса, стараясь спасти корабль. Гамильтон точно рассчитывал свои действия, стараясь сплотить вокруг себя группу единомышленников; Джефферсон терпеливо формировал свою партию, льстя одним, расхваливая других, писал тысячи писем и в каждой американской общине пытался привлечь к себе людей, которые могли бы оказаться ему полезными. Словом, Гамильтон был доктринером, а Джефферсон — политиком.
Джон Трамбулл. Портрет Томаса Джефферсона. 1788
Эдмунд Рэндольф. Первый государственный секретарь США. Литография. 1904
Джеймс Мэдисон, автор Билля о правах. Гравюра XIX века
6. Пока Джефферсон находился во Франции, Мэдисон представлял его в конгрессе. В ответ на сожаление Джефферсона об отсутствии в Конституции Декларации прав Мэдисон выдвинул на голосование на Первом конгрессе с последующей ратификацией штатами серию поправок, представлявших собой наиболее полную гарантию свобод человеку, когда-либо предоставляемых обществом. Американский Bill of Rights (Билль о правах) был гораздо обширнее английского, обеспечивал религиозную терпимость, запрещая конгрессу принимать законы, отдающие предпочтение какой-либо религии или не разрешающие ее свободное исповедание. Таким образом, религиозные убеждения становились личным делом человека и никого больше не касались. Были гарантированы свобода мысли, свобода прессы, свобода собраний, а также право людей хранить и носить оружие. Этот прекрасный текст был не менее важен, чем и сама Конституция, и представлял собой наиболее эффективную защиту от любой тирании. Позже Judiciary Act (Закон о суде) разработал федеральную судебную систему. Все были единодушны относительно необходимости создания Верховного суда, но многие считали, что вполне достаточно, чтобы ступенью ниже стояли суды штатов. Другие полагали, что этим судам, неизбежно связанным с местными интересами, нельзя доверять беспристрастное рассмотрение дел, где требуется применение федеральных законов. Поэтому было решено создать федеральные суды.
7. Заняв пост в казначействе, Гамильтон первым делом написал отчет, представленный конгрессу в виде доклада, — образец прекрасного стиля, ясности изложения и четкости мысли. Этот отчет показал, что федеральное правительство имеет двенадцать миллионов долларов внешнего долга и сорок два миллиона внутреннего, а задолженность штатов составляет двадцать два миллиона долларов. Гамильтон утверждал, что нужно признать все долги и консолидировать этот совокупный долг по номинальной стоимости, включая задолженности штатов, поскольку все они делались ради общей цели, и обязать федеральное правительство выплатить начисленные проценты. Таким образом, кредит доверия новой республике сразу же будет основан на соблюдении обязательств. Менее громко Гамильтон говорил о том, что таким образом он удовлетворит класс собственников и привяжет их к новому правительству, которое станет их основным кредитором. Этот план можно было легко подвергнуть критике — он тяжелым бременем ложился на молодое, не имеющее средств государство. Был ли он вообще разумным? Большую часть внутреннего долга составляли платежные сертификаты, выданные армии. Однако эти сертификаты, которые распродавались солдатами, оставшимися без денег, сильно упали в цене. Едва поползли слухи о возможной оплате этих сертификатов по номинальной стоимости, как пришли в движение спекулянты — верхом или на повозках они объезжали всю страну, скупая обесцененные бумаги. Но если эти облигации будут выкупаться по номиналу, то кому тогда достанется разница? Солдату или спекулянту? Гамильтон не мог допустить, чтобы посягали на права держателей сертификатов. «Обеспечение выплаты является основой государственного кредита», — говорил он. Возможно, это и оздоровит финансы, но тогда пострадает мораль. Сам Гамильтон был честен, хотя некоторым его друзьям не были знакомы угрызения совести. Спекулянты должны были получить огромную прибыль от этой махинации. Джефферсон в ужасе описывал «лошадей, которых меняли на почтовых станциях, и быстроходные парусники», которыми воспользовались финансисты и их агенты, чтобы завладеть ценными бумагами за 25 %, а то и за 10 % от их реальной стоимости, прежде чем держатели узнают, что сертификаты будут погашаться по номиналу. «Огромные суммы денег были отняты обманом у бедных и неосведомленных ветеранов. Те, кто обогатится благодаря этой хитроумной уловке, разумеется, станут приверженцами лидера, который помог им сколотить состояние и привел в действие механизм сделки…» Мэдисон энергично боролся за интересы первоначальных держателей сертификатов, но проиграл.
Чарльз Шеррефф. Портрет Александра Гамильтона. Ок. 1790
8. Не менее спорным было и то обстоятельство, что федеральное правительство взяло на себя выплату долгов отдельных штатов. Каждый член конгресса формировал свое мнение по данному вопросу с учетом задолженностей того штата, представителем которого он сам являлся. Штаты-должники сочли эту меру превосходной; штаты, находившиеся вне зоны боевых действий и почти не понесшие военных расходов, отнюдь не стремились возложить на себя новые обязательства. Южная Каролина демонстрировала свои раны: разоренные плантации, сожженные дома; сравнительно непострадавший Мэриленд советовал ей «достойно нести свое бремя»; Южная Каролина была готова поделиться и своим достоинством, и своим бременем. Наконец, в атмосфере негодования и смятения было проведено голосование, и Гамильтон тридцать одним голосом против двадцати девяти потерпел поражение. Но у него еще оставалось кое-что в запасе. Ему не хватило всего двух голосов, и имелся козырь, чтобы заполучить их: выбор места для федеральной столицы. Каждый штат, а особенно Пенсильвания и Виргиния, страстно желал, чтобы столица находилась на его территории — это принесло бы не только честь, но и деньги. Впрочем, Пенсильвания и Виргиния входили в число именно тех штатов, которые наиболее резко выступали против финансовой политики Гамильтона. И тогда на ужине с Джефферсоном тот предложил сделку: столица будет возвышаться на берегах Потомака, если представители Виргинии проголосуют за погашение штатских долгов. Сделка состоялась. Пока возводили новый город, временной столицей должна была стать Филадельфия. Оказалось, что члены правительства принадлежали к местному обществу, которое совершенно не разделяло демократических взглядов, и были полностью подвержены английскому влиянию. Королевой города считалась миссис Бинэм, красивая, богатая и острая на язык дама, которая раньше жила в Европе, пользовалась успехом в Версале и Лондоне и гордилась тем, что держит свой «салон». Когда французский республиканец Бриссо оказался в Филадельфии, он был потрясен элегантностью приемов в доме миссис Бинэм, где она пускала в ход все свое обаяние, стараясь угодить федералистам. Тем временем в августе 1790 года конгресс, благодаря поддержке Виргинии, проголосовал за финансовые меры, предложенные Гамильтоном, который для уплаты процентов по долгу полагался на таможенные пошлины, косвенные налоги (в частности, на ликеры) и продажу земель на Западе.
9. Александр Гамильтон мечтал воссоздать в Америке правительственную, экономическую и финансовую структуру, наподобие той, которая существовала в Англии. Одним из ее элементов должен был стать Банк Соединенных Штатов Америки, организованный по модели Банка Англии. Абсолютной необходимости в этом не было. Государство само могло бы стимулировать развитие уже существующих частных банков. Но Гамильтон считал, что государство укрепится, если торговля и будущая индустрия будут зависеть от его кредитов. Здесь он встретил яростную оппозицию. Является ли создание Банка конституционной мерой? Ведь оно не входит в число полномочий федерального правительства, перечисленных в Конституции. «Конституция, — говорили Гамильтон и его сподвижники, — позволяет правительству Соединенных Штатов принимать все необходимые законы для осуществления упомянутых в ней полномочий… Банк необходим, чтобы регулировать торговлю, получать кредиты, чеканить деньги». Это была теория подразумеваемых полномочий, удобная, но опасная, поскольку позволяла трактовать Конституцию по своему усмотрению. На что Джефферсон отвечал: «Банк может быть удобным, может быть полезным или бесполезным — это спорный вопрос, но в любом случае он не конституционный». — «Простите, — отвечали сторонники Гамильтона, — „нужное“ не означает „необходимое“; „нужное“ означает „полезное“». Вашингтон решил этот спор о лексических тонкостях, встав на сторону Гамильтона, и 25 февраля 1791 года был учрежден Банк с уставным капиталом десять миллионов долларов. Казначейство должно было внести в него два миллиона, но их у него не было. Гамильтон решил проблему исключительно в собственном стиле. Он предложил фиктивные векселя голландских банков, внес их в учредительный фонд организаторов как правительственный взнос, а граждане Америки внесли остающуюся долю капитала. И когда Банк был создан, казначейство взяло у него заем в два миллиона долларов и потребовало вернуть векселя. Комедия была сыграна.
Здание Банка Соединенных Штатов в Филадельфии (построено в 1797 году). Гравюра. 1799
10. В следующем году была создана денежная система федерации. Стоимость доллара была привязана к золоту, а для разменных монет принята десятичная система. Одновременно с этим по какому-то странному совпадению Гамильтон установил стоимость серебра по отношению к золоту и объявил рыночный курс серебра к золоту в соотношении один к пятнадцати. Такая система казалась абсурдной — трудно представить, что относительная ценность этих двух металлов никогда не изменится. Но если это соотношение изменилось бы, то «переоцененные» деньги автоматически вытеснили бы «недооцененные». Именно так позже и произошло, когда открытие новых серебряных рудников обрушило цены на серебро. Вскоре золото ушло из страны, куда, наоборот, хлынуло серебро. Гамильтон, который всегда был сторонником сильного президентского правления, хотел видеть на первых денежных знаках портрет президента. Но Джефферсон посчитал, что эта идея сильно попахивает монархией, и импозантный профиль Джорджа Вашингтона на золотых и серебряных монетах заменил орел с распростертыми крыльями.
11. «Вы утверждаете, что наши разногласия начались с федералистов и антифедералистов, — позже писал Джон Адамс. — Увы! Они начались с природы человека. Задолго до революции виги и тори уже беспощадно враждовали между собой». Все это так, но в Америке во время революции, стараясь выглядеть приверженцами режима, тори перестали быть консерваторами, что и привело к их исчезновению. После революции группа, требовавшая не ограничения, а расширения правительственных полномочий, стала партией федералистов, а оппозиционную партию называли антифедеральной — не потому, что она была враждебна федеральному правительству, а потому, что требовала ограничить полномочия правительства. Вскоре антифедералисты решили называть себя республиканцами, им казалось, что тем самым можно обвинить соперников если не в монархизме, то по крайней мере в монократии. Федералисты, и в частности Гамильтон, оказывали поддержку предприимчивым собственникам-капиталистам, судовладельцам, крупным торговцам, богатым юристам и пополняли партийные ряды из их числа. Республиканцы выступали от имени фермеров, плантаторов, а также мелких ремесленников. Они утверждали, что методы Гамильтона, а особенно создание Банка, будут стимулировать спекуляцию и коррупцию. Дебаты носили как экономический, так и политический характер. Сторонники Джефферсона хотели сохранить аграрную Америку; приверженцы Гамильтона — подготовить создание Америки промышленной. Юг и Запад в большинстве своем выступали за Джефферсона, крупные города побережья поддерживали Гамильтона. Но и темперамент тоже играл не последнюю роль. Встречались и фермеры-федералисты, и торговцы-республиканцы.
20 долларов. 1775
Временная бумажная банкнота в 50 долларов. 1775
Один доллар. 1791
12. Если взглянуть на все отвлеченно, то можно сказать, что республиканцы были демократами, федералисты — аристократами, а еще точнее, что республиканцы представляли граждан, выступавших против власти, а федералисты — власть, поддерживающую знать. Кажется, что в свободном государстве эти две концепции должны противостоять друг другу и что это свидетельствует о здоровье государства. Но опыт показывает, что невозможно заставить их сосуществовать бок о бок в одном правительстве. Вашингтон считал, что президент должен находиться вне партий и что он вправе набирать сотрудников там, где пожелает. Он благоволил Гамильтону; именно его он просил сочинять наброски своих речей. Результаты, достигнутые Гамильтоном, возрожденное общественное доверие, успешный бизнес казались Вашингтону огромным и похвальным свершением. Джефферсон, напротив, предпочел бы меньшее процветание и большее равенство. Он вернулся из Франции, окончательно проникнутый идеями французской философии, и был «положительно заряжен» в отношении Французской революции. В Париже он успел увидеть зарождение клубов и обществ, поддерживавших революцию. Терпеливо и умело он начал по такому же принципу создавать в Соединенных Штатах республиканскую партию. Впрочем, не возникало сомнений, что если борьба республиканцев и федералистов перерастет в борьбу между городом и деревней, то республиканцы в еще практически аграрной стране в конце концов одержат победу над федералистами.
Константин Брумиди. Джордж Вашингтон совещается с Томасом Джефферсоном (сидит) и Гамильтоном. Фрагмент стенной росписи Капитолия. 1850-е