Мино вжимался в стены домов, пропуская проезжающие автомобили. На узких улочках не было тротуаров, так что он с большим трудом передвигал свои тяжелые, набитые книгами чемоданы прямо вдоль машин. Выйдя на небольшую площадь возле собора Святого Петра, Мино присел передохнуть.

Фуншал. Мадейра. Крайняя точка Европы в Атлантическом океане. «Мадейра» значит «лес». Очень зеленый и плодородный остров, Мино заметил это, когда самолет кружил над ним перед посадкой. На крутых склонах были устроены террасы, ломящиеся от фруктовых деревьев, овощей и цветов. Он читал, что на этом острове – удивительная по разнообразию флора. Они выбрали этот естественный природный сад в качестве места встречи не просто так.

Здесь им предстояло выдохнуть, подытожить свою работу и спланировать новые акции.

Мино поднимался по высокому холму к отелю «Резиденция Санта Клара». Он знал, куда ему идти, но пожалел, что не вызвал такси до самого верха. Он вспотел, тащить багаж было тяжело. Он не смог оторвать от сердца ни одну из книг, которые купил в США, – это были важные книги, он хотел обсудить их с остальными.

Остальные. Орландо, Ховина и Ильдебранда. Приехали ли они? Приедут ли они? Оставалось еще два дня до назначенной даты. Мино ждал. Он хотел встретить их. Он хотел поприветствовать их огромным подносом плодов дерева анноны, он видел, что они растут здесь.

«Резиденция Санта Клара». Отель бронировала Ховина по телефону через туристический офис Фуншала. Они хотели поселиться в маленьком тихом отеле с прекрасным расположением и выходом в сад. Для бронирования она использовала имя из одного из своих фальшивых паспортов.

Ничто, подумал Мино, ничто не помешает осуществиться тому, что они задумали.

Входом в «Резиденцию Санта Клара» служили красивые резные ворота. От них дорожка вела к чудесному дому в классическом английском колониальном стиле, вдоль аллеи росли гибискусы и бугенвиллии. У входа в отель стояли горшки с орхидеями и стрелициями, цветы которых были похожи на райских птиц. Мино узнал и другие растения и остановился, чтобы насладиться их ароматом: желто-золотистый хлопчатник, фиолетовая вербена, кроваво-красная исертия и огромное драконово дерево.

Мино вежливо поздоровался с садовником, сметавшим опавшую листву с дорожки.

Его встретил хозяин, пожилой, седовласый и очень внимательный священник, следивший за этим местом в промежутках между служением Богу. Мино получил номер с выходом в сад.

Никто больше пока не приехал.

Мино почистил себе плод анноны, сидя на скамейке в тени большого гибискуса. Воздух был плотным и влажным, но сидеть в этом саду, напоминающем джунгли, было очень приятно. Он почувствовал тепло в груди. На мгновение в голове у него мелькнула мысль, что можно было бы бросить все задуманное, осесть на этом чудесном благодатном острове и прожить здесь до конца жизни. Марии Эстрелле здесь точно понравится. Но нельзя. Это было бы предательством, непростительным предательством той части мира, откуда они родом, той, которой нужна помощь.

Мино видел море. «Резиденция Санта Клара» находилась на холме над городом, и с него открывался прекрасный вид. В море выходил длинный мол, закрывавший залив от больших волн. Мино видел муравьев-человечков, они бродили по молу.

Как все просто! Как легко убивать! Даже самых могущественных из могущественных не могут охранять постоянно, ежесекундно. А для того чтобы беззвучная стрела вонзилась в цель, достаточно и доли секунды. Духовые трубки, стрелы, яд – все родом из дождевых лесов. Дождевые леса мстили за себя.

Группировка «Марипоса» использовала синего морфо в качестве своего символа. Мино улыбнулся. Но появилась еще одна бабочка, золотистая арганте, абрикосовая сера. В Западной Германии она наделала шума, вызвав ужас и волнения в обществе. Американские газеты сразу же вспыхнули: группировка «Марипоса» атакует не только США. И до Европы докатилась волна жестокого террора.

– Ты будешь Морфо, – смеясь, сказал Орландо Мино при расставании, – а я буду Арганте. Это моя любимая бабочка.

И все же Мино чувствовал гнетущее беспокойство. Что-то случилось такое, чего не должно было случиться. Он не успокоится, пока все трое не будут рядом с ним. Шок, который он испытал в аэропорту перед тем, как подняться на борт самолета, все еще ощущался комком посреди живота. Мино не понимал, почему возник этот комок, и не мог спать по ночам. Он устал, он был напряжен. И все же очень доволен.

На следующий день он прошелся по длинному молу. Мощные океанические волны ударялись о мол с одной стороны, а с другой наблюдалась обычная суета – погрузка и разгрузка судов. А на склоне холма, прямо до белой церкви почти на самой вершине, простирался город Фуншал. Это был красивый город с белыми, покрытыми известью домами, красной черепицей и зелеными плодородными садами.

На самом краю мола лежала бетонная плита, выходившая в море. Чтобы добраться до этой плиты, нужно было спуститься по металлическим скобкам, вбитым в отвесную стену. Мино перегнулся через край мола и поставил ногу на первую скобку, а затем спустился вниз. Маленькие крабики в страхе заметались по плите и исчезли в море.

Здесь он был укрыт от городского шума. Здесь ему были слышны лишь шум волн и океана. Здесь он сидел, прислонившись к стене, подставив лицо солнцу, наедине со своими мыслями и своей тревогой. Он подумал было нырнуть в воду, но понял, что волны слишком высокие, его могло отбросить на плиту и убить.

Пространство между воздухом и водой. Он чуть не забыл, где, на самом деле, его место. Ему нужно туда. Почему? Из-за чего эта странная мысль пришла ему в голову много лет назад? Изображение, картинка, запечатлевшаяся в его подсознании, очень важная картинка. Спокойная и прекрасная, он хорошо это помнил. Почему она не появляется сейчас? Забыта? Исчезла? Стерлась из-за ярких переживаний последних лет?

Ему не удавалось вызвать в памяти ту картинку. Но он твердо знал, что она хранится где-то глубоко в его сознании.

Иногда Мино казалось, что его жизнь – бурная река, уносящаяся прочь. А самого его бурлящий поток несет в одном направлении – быстрее, быстрее, и из-за этой скорости все вокруг размывается. Если же Мино пытался плыть против течения, он задыхался и лишался сил. Из-за этого он иногда терял ориентацию во времени: то казался себе слишком старым, то новорожденным и невинным. И все же и у этой реки были тихие затоны, где он мог лежать, не двигаясь, впитывая острые, как нож, впечатления от окружающего мира.

Прямо сейчас он находился в таком затоне.

Мино знал одно: где бы на свете он ни находился, сколько бы лет ему ни было, он навсегда неразрывно связан с джунглями, с сельвой, с могущественным лесом, скрывающим нехоженые дорожки и неразгаданные тайны, вмещающим бо́льшую часть флоры и фауны мира, подпитывающим планету кислородом, лесом, где тысячи и даже десятки тысяч лет жили неизвестные ныне культуры. Если когда-нибудь кто-нибудь сумеет разгадать загадочные рисунки, петроглифы, выбитые на камнях вдоль рек или на склонах гор, поросшие растениями и засыпанные землей, мир склонится перед джунглями в глубоком восхищении. В них содержится музыка, забытая человеческим ухом.

Но сейчас дождевые леса разрушают, уничтожают и грабят, а с ними – и их тайны. А ведь эти леса – самый живой организм на планете. Сам он лишь маленький человек. Его жизнь не имеет никакого значения. Самая незначительная жертва, которую он мог принести на алтарь дождевого леса, – его жизнь. Короткая или длинная. И нужна была эта жизнь лишь ради одной цели: беспощадной борьбы. Если гнев дождевого леса станет видимым и ощутимым, лишь немногие жители планеты избегут наказания. А наказанием будет уничтожение, смерть, вечное забвение.

На земле живет на два миллиарда человек больше, чем нужно. Гайа корчится от боли. Он бы и сам умер, если бы это облегчило страдания Гайи.

Мино находился в Европе. Он изучал историю Европы. Она была полна жестокости и зла. От античности и времен древних греков до наших дней вилась кровавая полоса. Ее видели все, у кого были глаза. Так должно было случиться. Так случилось из-за того, что люди попытались сделать вид, что они совсем не то, чем они на самом деле являются. Европа уничтожена. Навсегда. Именно отсюда на другие континенты пришла чума.

Зерно, подумал Мино. Ему нужно волшебное зернышко. Зернышко, из которого очень быстро вырастет что-то такое, что сломает всю брусчатку и выломает весь асфальт так, что ни одной машине на свете не удастся все восстановить. Которое сможет превратить большие города в непролазные леса всего за одну ночь. И Европа сможет начать все заново. Только так.

Мино смотрел, как волны ударяются о мол. Прежде чем достичь самого мола, они разбивались и почти исчезали, сталкиваясь с бетонными колоссами необычной формы: из центра в разные стороны отходили четыре ноги. Волнорезы. Они называются тетраподами. Очень эффективный метод.

Он пообедал в ресторане «У Арчо», где подавали традиционные португальские блюда. Ему очень понравилось их рыбное блюдо – espada, рыба-сабля. Во время обеда Мино подумал: Португалия – Португеза. Может быть, его семья родом отсюда, поэтому у них такая фамилия? Вполне возможно. Но абсолютно неважно.

Сидя под гибискусом в саду отеля, Мино внезапно услышал звонкий смех, доносящийся с улицы. Хлопнула дверь автомобиля, отъехало желтое такси. Этот смех он не спутал бы ни с каким другим.

Мино бросился к воротам. Там, с ног до головы увешанный пакетами и чемоданами, стоял Орландо, сияющий, как маяк. Увидев Мино, он улыбнулся во все лицо. А потом выпустил из рук вещи, чтобы поскорее обнять друга. Орландо даже вытер набежавшие от радости слезы. А Мино почему-то начал заикаться.

На Орландо была дорогая элегантная одежда. От него пахло эксклюзивными духами и бальзамом после бритья. Волосы он выбелил. Жизнь за границей придала Орландо лоска и элегантности, от которой у Мино перехватило дух.

– Mein lieber Magico, Марипоса, Морфо, Мино, главный исполнитель, самый разыскиваемый преступник в мире, ты, бескрылая мелочь, неужели это действительно ты?!

Орландо танцевал по всему коридору, не в силах придерживаться своего величественного внешнего вида. Ведь он так и остался подросшим ребенком, изо всех сил старавшимся выдавать наружу лишь небольшую толику испытываемого им счастья.

Они смеялись и толкались. Затем пришел священник и показал Орландо его комнату.

Обедать они начали омаром и белым вином в рыбном ресторане «У Гольфино». Продолжили стопками мадейры в уличном баре. Единственный факт, который немного приглушал их радость от встречи, заключался в том, что, рассказывая о своих приключениях, им приходилось шептать. А им бы хотелось кричать о них так, чтобы весь Фуншал услышал, какие гости к нему наведались.

Орландо знал о делах Мино почти все. Его акции стали главными новостями в Европе в последние месяцы. Как и подвиги Орландо. Не много не мало он был виновен в следующем:

Покушение на директора Курта Дитера Хуна.

Атака на члена Бундестага Эмму Оккенхауэр, ее мужа, секретаря и советника.

Убийство трех журналистов газеты «Бильд-Цайтунг».

Ликвидация Иеронимуса Церна.

Казнь финансового гиганта и директора Вальтера Шлоссоффнера.

Все эти люди стали жертвами Орландо и его холодного, расчетливого, невидимого использования духовой трубки, стрел и смертельного яда асколсины. Всех этих людей объединяло то, что они отвечали за проекты, наносившие колоссальный ущерб дождевым лесам по всей планете. Да, три журналиста «Бильд-Цайтунг» выбивались из общего ряда, здесь Орландо столкнулся с той же проблемой, что и Мино: они не хотели печатать послание группировки и искажали смысл акций. Эти проблемы исчезли после устранения трех главных журналистов газеты.

– Великолепно! – прошептал Мино, а Орландо разворачивал перед ним газетные вырезки одну за другой.

– Это точно! – улыбнулся Орландо. – Но Святая Покровительница всех мясников, как тебе удалось проделать этот фокус с подрывом целого небоскреба?

– Ерунда, – ответил Мино. – Совпадение случайностей. Этот метод вряд ли подойдет для Европы.

– Смотри, – сказал Орландо, доставая очередную вырезку. – Как ты думаешь, что это такое?

Это была половина передовицы английской газеты «Daily Telegraph». Рядом со статьей была фотография автомобиля «Скорой помощи», в которую заносили покрытые белой простыней носилки. Мино прочитал:

«НОВЫЙ ТЕРАКТ ГРУППИРОВКИ «МАРИПОСА» В ЯПОНИИ

Все руководство японской компании Yashako, занимающейся импортом бумаги, было отравлено в ночном клубе в Токио. В клубе были обнаружены фотографии известной всем бабочки морфо. Эта акция показывает, что группировка «Марипоса» может ударить везде, организация распространилась по всему миру. Как и ожидалось, у японской полиции нет достаточных следов для начала расследования».

– Ховина, – кивнул Орландо. – Наша любимая Ховина тоже расправила свои крылья.

Они чокнулись бренди «Масейра», прислушиваясь к стрекоту кузнечиков в ночи. Они сидели в баре на набережной за крайним столиком. А за ними простирался хорошо ухоженный сад цветов.

Внезапно Мино стал серьезным.

– Они знают, кто я, – тихо сказал он. – В «Washington Post» три дня назад опубликовали мою фотографию. Она сделана много лет назад, когда они забрали меня из дома у моря. И там указано мое настоящее имя. «Возможно, этот юноша, Мино Ахиллес Португеза, один из членов террористической организации «Марипоса»?» – так там было написано. Как это вышло, Орландо? Ведь в той стране, откуда мы приехали, я умер. Я не понимаю, как так получилось, Орландо, в этой статье было написано, что Мино Ахиллес Португеза также может носить имя Карлос Ибаньез. К счастью, узнать меня по той фотографии невозможно, а фотографий Карлоса Ибаньеза вообще не существует. Но там было еще и описание, при этом довольно точное. Правда, так как выгляжу я довольно обычно, под это описание подпадают миллионы девятнадцатилетних парней из Южной Америки или Южной Европы. Но кто может за этим стоять, Орландо?

Орландо побледнел. Он сжал губы и нахмурил лоб.

– Плохо, – сказал он. – О связи Карлоса Ибаньеза с Мино Ахиллесом Португезой знаем лишь мы с тобой и Мария Эстрелла, ведь так? Даже Ховина и Ильдебранда…

– Никто, – перебил его Мино. – Только Мария Эстрелла и ты.

Они замолчали. Оба думали об одном и том же.

– Это невозможно, – сказал наконец Мино. – Она не могла этого сделать.

– Вот и ладно, – Орландо попытался снова поднять общее настроение. – Всему найдется свое объяснение. Главное, что тебя не узнали. Фотография слишком плохая. Под описание подходит половина людей на планете. Пока мы в безопасности. Как тебя сейчас зовут?

– Гектор Квиабама. А тебя? – Мино улыбнулся.

– Сеньор Эрнандо Лопез из Королевства Испании, – Орландо встал и поклонился.

Ховина Понс прибыла в «Резиденцию Санта Клара» в пять часов вечера на следующий день. Как обычно, она была бледная и серьезная, но с жаром поведала им о своем пребывании в удивительной Японии. Пока она рассказывала, щеки ее порозовели, а после бокала мадейры из бара священника она начала икать, хихикать, смеяться и размахивать руками, как возбужденный ребенок в свой день рождения.

Она тоже следила в газетах за героическими подвигами Мино и Орландо. Но японцы – люди своеобразные: произвести впечатление на них очень сложно, в своей болезненной стерильности и непрошибаемом спокойствии в сочетании со стоической религией и практическим материализмом, их не очень волновали новости о террористической группировке, целью которой было спасение дождевых лесов по всей планете. Даже после того как в результате акций Ховины погибло полдюжины самых влиятельных людей страны, японцы продолжали поливать свои бонсаи, карликовые деревья и потягивать сакэ из маленьких стопочек, словно ничего не случилось.

– Япония, – заключила Ховина, – крепкий орешек. И этот орешек надо не просто разгрызть, его надо стереть в труху. Вы знали, что именно Япония получает восемьдесят процентов дерева, которое добывается в дождевых лесах? В Японии лесов почти нет, при этом они используют очень много самых разнообразных материалов, лес и дерево в Японии имеют особый статус: дерево священно, оно окутано особой религией, и в то же время японцы не желают никаких средств для того, чтобы добыть необходимое. Они кланяются, кивают, притворяются милыми, но отправляют бульдозеры, экскаваторы и дистанционно управляемые электропилы в джунгли Борнео, Явы, в Камерун и на Амазонку, оставляя за собой пустыни.

Мино и Орландо с интересом слушали ее.

– Тут пригодилась бы еще одна атомная бомба, – пробормотал Орландо.

– Не одна, а десяток, – твердо сказал Мино.

Они ждали Ильдебранду. Сидели под гибискусом и нетерпеливо посматривали на улицу. Время давно перевалило за девять часов, стемнело. Они договорились встретиться именно в этот день. То, что кто-то из них приехал раньше, не имело никакого значения, но опоздание считалось недобрым знаком. Ильдебранда была в Испании. А Испания совсем недалеко.

В тот вечер Ильдебранда не приехала. Не приехала она и на следующий день. Мино, Орландо и Ховина постепенно мрачнели, сидя в саду священника и терпеливо ожидая Ильдебранду. Пока вся их группировка не соберется в полном составе, они не смогут выдохнуть.

На третий день, когда колокол церкви Святого Петра возвестил о начале вечерней мессы, у ворот остановилось такси. Из него вышла самая элегантная дама, когда-либо ступавшая на улицы Фуншала, – Ильдебранда Санчес.

– Матери моей предательницы надушенный пупок! – взорвался Орландо.

– Нерожденные дочери Таркентарка! – простонал Мино.

– Откровения Святого Луки! – прошептала Ховина, стараясь скрыть выступившие на глазах слезы счастья.

Ильдебранда несколько раз обернулась вокруг себя на высоких шпильках, пытаясь понять, откуда слышатся эти родные ей голоса, и увидела скрытых гибискусом друзей. Мино, Орландо и Ховина бросились к ней, обняли ее и понесли на руках ее и ее багаж к столу, за которым сидели.

Мино принес из своей комнаты давно заготовленный поднос с плодами анноны.

Первые полчаса все говорили одновременно, перебивая друг друга, так, что ничего не было понятно. Затем Ильдебранда начала всхлипывать и вскрикивать, как попугай ара.

– Greve, – выдавила наконец она. – Забастовка. По всей Испании бастуют работники аэропортов, – шмыгнула она носом. – Мне пришлось ехать на автобусе до Порто. А то я была бы здесь еще три дня назад.

Слезы и тушь ручьями потекли по ее щекам, и Ховина принялась по-матерински вытирать их салфеткой.

Когда Орландо наконец выставил на стол две бутылки сверкающего и бурлящего розового вина, Ильдебранда рассказала свою историю.

О фантастическом зубном враче, в которого она влюбилась и который умел показывать такие фокусы, которые не по зубам даже Мино. Удаляя зуб или высверливая его, врач не применял анестезию, о нет, Рульфо Равенна просто смотрел в глаза своим пациентам и – миг! – они начинали дремать прямо в кресле, доверчиво распахнув рот. Он и на нее так посмотрел в тот раз, когда она пришла к нему удалять воспалившийся зуб. И продолжал смотреть на нее так в те бесконечные жаркие ночи под бумажными фонариками на побеленных стенах мавританской библиотеки Кордовы, где они встречались. Рульфо Равенна был таким же призраком, как Святой Габриель или Святой Себастьян. Прозрачные, словно зеркало, ногти на руках, взглянув на которые можно было разглядеть оазис с искрящимся водоемом и пальмами, а стоило ему в гневе указать пальцем на провинившегося перед ним человека, как палец начинал искриться.

Рульфо Равенна был чудом Господним. Четыре раза он на глазах Ильдебранды вывернул наизнанку совершенно новый и абсолютно целый теннисный мяч так, что внутренняя поверхность мяча оказалась снаружи, а потом вернулась обратно, а на самом мяче при этом не появилось ни единой царапинки. Рульфо просто держал мяч на ладони, закрыв глаза, и – хлоп! – мяч выворачивался сам собой.

Рульфо Равенна был близким другом дона Хорхе Фигурейро и сеньора Альфонсо Муиерре, владевших крупным цинковым заводом, из-за которого в одной из беднейших стран Латинской Америки десятилетиями страдали растения, животные и люди. Ильдебранда знала об этом, когда впервые пришла с больным зубом к Рульфо Равенне.

Так получилось, что дело заняло гораздо больше времени, чем она рассчитывала. Лишь неделю назад ей наконец удалось совершить задуманное: в темном подвальчике, где подавали жареные сардины, во время того, как Рульфо со своими друзьями – владельцами завода и их любовницами – пили за здравие тореадоров, отмечая весьма удачную корриду, Ильдебранде удалось незаметно подсыпать асколсину им в бокалы. К сожалению, яд достался и Рульфо, другого выхода не было. Через несколько минут, когда их головы постепенно стали опускаться на столы, она выложила фотографию синей бабочки и незаметно выскользнула из бара. Затем она отправила письмо в пять крупнейших газет страны.

– Бедный мой Рульфо, – рыдала Ильдебранда, роясь в своей сумочке и доставая оттуда экземпляр газеты «Паис». – Вот смотрите!

Все сомкнули головы над передовицей газеты, половину которой занимал символ группировки «Марипоса». На второй половине был снимок пяти человек, заснувших за столиком в ресторане.

– Вот, – сказала Ильдебранда, указывая покрытым красным лаком ногтем на одного из мужчин, безвольно лежавших на краю стола, – здесь испустил дух самый лучший любовник Испании. Когда нога его ступит в чертоги Царства Небесного, у Девы Марии пробудятся новые желания.

– Но сначала ему нужно будет удалить ей зубы, – заметил Орландо, не скрывая своей ревности.

Они все похвалили Ильдебранду за тщательно спланированную и блестяще проведенную операцию.

Мино глубоко задумался. Он никак не мог выкинуть из головы историю о выворачивающемся наружу теннисном мячике. Какое потрясающее волшебство! Жаль, что Рульфо Равенне пришлось умереть. Он бы стал весьма полезной бабочкой.

Они ели плоды анноны и пили вино.

Затем все четверо прошли в номер Орландо, у которого была самая широкая кровать. Ночь они провели в тесном сплетении, а их любовь и нежность туманом просочилась сквозь открытые окна к мандариновым деревьям, растущим в саду священника. Позже, собирая урожай, священник поражался сладости и мощи созревших плодов.

На несколько недель они оставили мир вращаться вокруг своей оси. Они носились по благодатному острову, словно стайка вырвавшихся на свободу детей, они раздобыли полные разнообразных снадобий корзинки и забрались на вершины гор Пику-де-Ариейру и Пику-Руйву, где Мино, вооруженный знаниями геологии, отыскал окаменевшее животное с семью парами ног, двумя парами крыльев и двойными усиками. Редкую находку передали директору музея на острове, а тот отправил ее в Лиссабон для дальнейшего изучения.

Они посетили небольшую деревушку китобоев Канисал на южном краю острова, побродили среди груды костей и огромных зубов, а Ховина смахнула двадцать мух, ползавших по лицу спящего у солнечной стены полицейского и чуть не забившихся ему в нос. В знак своей глубочайшей признательности за спасение, а также за то, что внесли разнообразие в его скучнейшую жизнь, он угостил их несколькими стаканами местного агуардиенте, бутылка которого совершенно случайно оказалась возле его стула.

А еще они бродили вдоль бесконечных левад – каналов, проложенных по долинам вплоть до горных склонов в полном соответствии с архитектоническим принципом, согласно которому вода в половодье должна попадать в конкретные районы. Здесь Орландо и Ильдебранда внезапно уединились под пышной елкой, ибо гравитационные волны притягивали их друг к другу и требовали интимности. Над ними сияли звезды, красные звезды с вершины елей и недостижимые звезды с небосклона.

Но бо́льшую часть времени они проводили в единственной купальне на острове, в бассейне, расположенном посреди туристических отелей на окраине Фуншала. Они смешивались с туристами, с бледными англичанами, закрывавшими свою нежную кожу цветастыми твидовыми пледами, обгоревшими до красноты скандинавами, с огромным трудом добивавшимися коричневого оттенка кожи, который, если бы не цвет волос, вполне мог бы помочь им скрыть свое происхождение, с необузданными итальянцами, развлекавшими себя тем, что обливали водой главу семейства – старого дедушку, неустанно следившего за остальными тридцатью четырьмя членами семьи, и с жеманными высокомерными французами, изо всех сил пытавшимися сохранять статус интеллектуальной элиты: даже плавая в бассейне, они не выпускали из рук труды забытых философов Огюста Конта, Сартра и Симоны де Бовуар.

Дни следовали один за другим.

В день двадцатилетия Мино и Орландо, который они решили отпраздновать вместе, Ховина и Ильдебранда выглядели особенно таинственно и постоянно исчезали по каким-то делам, смысла которых молодым людям выведать не удавалось. Мино и Орландо сидели в саду, обсуждая миф о затонувшей Атлантиде и возможность того, что ее уцелевшим жителям удалось добраться до американского континента и стать родоначальниками цивилизации, остатками которой были майя и инки. Орландо положил на стол книгу, в которой, в частности, говорилось, что европейские баски и майя – единственные в мире носители определенной группы крови. И как же так могло получиться? Единственный вариант: обе эти цивилизации – наследники добравшихся до берегов по обе стороны Атлантики жителей Атлантиды. Орландо даже собирался проверить свою кровь – он предполагал, что и сам может являться носителем этой группы. Перед тем как забраться на башню высокого напряжения и покончить с собой, его отец говорил на языке, который не понимал никто из жителей деревни. Позже Орландо узнал, что это был один из древних диалектов индейцев. Отец обладал необычным характером, он мгновенно переключался от холерической решительности к флегматичному равнодушию, и это тоже могло быть признаком индейского происхождения.

– Тебе, – сказал Орландо Мино, – уж точно стоило бы проверить свою кровь. Ты ведь родился и вырос в джунглях.

– Моя кровь, – ответил Мино, – не похожа на кровь других людей. Я – обохо. Последний индеец племени обохо.

По стоявшей на столе между ними тарелке с оливками танцевали солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву гибискуса и создавая причудливые узоры. В саду священника царил божественный покой.

В шесть часов вечера пришли Ховина и Ильдебранда, они притащили с собой огромную картонку, которую сразу же занесли в комнату Ильдебранды. Сквозь открытые окна Мино и Орландо слышали приглушенный смех и хихиканье девушек. Разумеется, они догадались, что готовится что-то очень необычное.

– Мойте руки, лица и ноги и идите к нам! – прокричала, высунувшись из окна, Ховина.

Мино и Орландо удивились, но проделали запрошенные ею гигиенические процедуры и поднялись по лестнице в комнату Ильдебранды. Они остановились в дверях и разинули от удивления рты.

Пол покрывали ковры и пледы в несколько слоев. На столе и полках стояли свечи, пахло лавандой, тархуном и ладаном. Одеты Ховина и Ильдебранда были в полупрозрачную тюль, сверкающую при свете свечей, лица их также были закрыты прозрачной тканью так, что видны были лишь темные призывные глаза.

«Добро пожаловать в «Тысячу и одну ночь»!» – гласили большие буквы на окне, написанные помадой Ильдебранды. Девушки, покачивая верхней частью тела, сидели по обе стороны от башни, размещавшейся на огромном подносе прямо посреди пола, и выдували дым из длинных курительных трубок.

Рассмотрев удивительную башню поближе, Мино и Орландо увидели, что это торт в виде небоскреба. В крышу был воткнут бумажный флажок с надписью «JAMIOMICO». Вокруг здания стояли человечки разных цветов, на каждом из них была прикреплена бумажка: «Ломбардо Пелико», «Д. Т. Стар», «Эмма Оккенхауэр», «Вальтер Шлоссоффнер», «Альфонсо Муиерре». Каждый из важных персон, которых группировка «Марипоса» отправила на тот свет, присутствовал на торте в виде фигурки из теста. А их было немало.

Мино и Орландо не знали, что и сказать. Их сразу же попросили избавиться от лишней одежды, устроиться удобно на полу и зажечь маленький фитилек, который выступал из-под торта.

Словно загипнотизированные, они сидели, ожидая, что сейчас произойдет. И вот – раздался приглушенный хлопок, крем полетел во все стороны, а здание рухнуло. Под ним оказалась бутылка мадейры большой выдержки. К ней была прикреплена записка с надписью: «С днем рождения, Морфо и Арганте!»

Они бросились в объятья друг друга, смеялись и радовались. И начался пир, с самого первого мгновения окутанный флером волшебства.

Они ели торт руками. Вытирали крем друг у друга с лица, целовались кремом, слизывали крем и втягивали его губами. Очень скоро весь небоскреб и все человечки были уничтожены. В легком опьянении от ладана и камфары, старой мадейры и сладострастных откровений они слились друг с другом в единый комок Камасутры, словно чудовище ацтеков в экстазе, словно божественный Змей майя Кецалькоатль, танцующий на восходе солнца.

И так они лежали на полу среди хаотично разбросанных пледов и ковров, постанывая, вздыхая, изможденные и насыщенные величайшими деликатесами. Голова Мино покоилась на груди Ильдебранды, а пальцем ноги он рисовал круги вокруг пупка Ховины. Орландо отпил из бутылки мадейры и вытер пот с довольного лица.

– Святые Себастьян и Габриэль, как же плачет сейчас на небесах Рульфо Равенна, глядя на тебя, Ильдебранда! – подразнил ее Орландо.

– Пфф! Я чуть было не позабыла нежные пальцы Мино и твою буйволиную страсть, Орландо. А Рульфо я давно выбросила из головы! – она потрясла головой так, что непослушные локоны приоткрыли сверкающие глаза.

– А я, – сказал задумчиво Орландо, – тоже повстречал красивую девушку. Ее зовут Мерседес, она из Андорры. Я встречусь с ней снова. Я ей пообещал.

– Ты не сдержишь свое обещание, – вздохнула Ховина.

– Вот увидишь, – твердо сказал Орландо.

Все остальные принялись закидывать его подушками, и совсем скоро он оказался погребен под их грудой и лежал, бормоча что-то невразумительное.

– Ну, вот и он заговорил по-индейски, как и его отец, – засмеялся Мино. – Он ведь вбил себе в голову, что он – потомок затонувших атлантидинян.

Девушки принялись за уборку, а юбилярам велели помыться, одеться и подготовиться. Праздник только начинался.

– Эй, ты так здоровья лишишься, – озабоченно покачал головой Орландо, когда Мино поскользнулся на свежевымытых ступенях лестницы и совершенно невредимый оказался на полу в холле, обдумывая, как же можно вывернуть наизнанку теннисный мяч, совершенно его не повредив.

– Para casa de fado Marcelino, face favor[39], – сказала Ховина таксисту.

Они ехали в дом фаду. Португальцы обожали фаду и могли просидеть всю ночь, слушая бесконечные сладчайшие баллады с трагической концовкой. Все португальцы в подходящий момент времени могут спеть фаду. В качестве аккомпанемента, как правило, выступают гитары или специальное банджо.

В «Марселино», самом лучшем доме фаду в Фуншале, их встретили очень тепло. Оказалось, что Ховина и Ильдебранда сняли на этот вечер весь дом, но разрешили прийти всем, кто только пожелает. Гостям дозволялось пить и есть сколько угодно, за все платила Ховина.

Их усадили на самые лучшие места, а когда оркестр заиграл самую популярную фаду в Португалии, «Casa Portugesa», на глазах у Мино выступили слезы, так глубоко он был тронут. «Португеза» – это слово было очень похоже на его фамилию, которую ему предстояло забыть навсегда.

Они пили сангрию из больших кувшинов. Атмосфера царила потрясающая, а туристы никак не могли взять в толк, почему они попали в мир такой расточительной щедрости. Совсем скоро шведы и немцы, финны и голландцы решили, что и они тоже прирожденные португальцы и могут без проблем подпевать сложнейшим песням.

Вечер шел своим чередом, царило оживленное настроение, и большинство межнациональных барьеров попросту исчезли; все смешались друг с другом, а Мино и Орландо, которые, как поняли почти все присутствующие, и были виновниками торжества, множество раз поднимали бокалы за свое здоровье.

Когда на сцену поднялся финн, чтобы спеть фаду со своей родины, все мгновенно затихли. Финские фаду – величайшая редкость, и, собрав всю силу воли, преодолевая алкогольный туман и мелкие неточности в мелодии, финн спел короткую песенку, которая оказалась совсем непривычной для слушателей. Финн потратил столько сил, что, спускаясь со сцены, запутался в собственных ногах и рухнул под стол, где и остался лежать на целый час. Его падение было встречено оглушительными аплодисментами.

Вскоре настоящие музыканты фаду не смогли больше играть. Никто их не слушал, уровень шума превысил все допустимые пределы, и если бы не мягкие, но настойчивые убеждения персонала, все могло бы перерасти в настоящий хаос. И вдруг группа испанских гитаристов заиграла фламенко и задорные ритмы, в зале освободили место, начались танцы. Первым вышел танцевать Орландо.

Он кружился по полу, словно тореадор, а светловолосые скандинавские девушки визжали от восторга и заливались румянцем, встречаясь с ним взглядом. Орландо танцевал румбу, сальсу и ранчо, а вместе с Ильдебрандой, этим фейерверком красоты и элегантности, они исполнили самую смелую эротическую самбу, которую когда-либо видели на свете. Он поднимал Ильдебранду на вытянутых руках под самый потолок, и она, извиваясь, спускалась по его телу вниз, словно бесплотный дух.

Это была колдовская ночь, во время которой могло произойти все что угодно.

Мино решился показать несколько простых фокусов: вынул охапку индюшачьих перьев из рубашки смущенного толстого немца, жена которого понемногу мрачнела, укрепляясь в мысли о том, что ее муж действительно постоянно носит под рубашкой птичьи перья. Мино вылил четыре полных кувшина сангрии на шею дремлющего норвежца, и при этом на его рубашке не появилось ни единой капли. Никто даже представить себе не мог, куда подевалась сангрия с апельсиновыми корками, кусочками фруктов и остальными ингредиентами. А еще он засунул себе в рот огромную стопку салфеток, из кухни принесли еще, и они тоже исчезли в глотке Мино, а он при этом даже ни разу не сглотнул. Когда он наконец закрыл рот и явно с усилием сглотнул, всем сразу же стало ясно, что сейчас он задохнется от невероятного количества бумаги. Но Мино был абсолютно невредим, серьезный, как сфинкс, он открыл рот и вытащил оттуда сверкающий нож длиной в два фута! Он подбросил нож в воздух, и тот превратился в голубку, испуганная, она уселась на сияющую макушку потного датчанина и тут же обделалась.

Ночь все не кончалась. При виде божественных Ильдебранды и Ховины звезды сыпались из глаз мужчин. Орландо и Мино пришлось столько раз поднять тост за свое здоровье, что постепенно они утратили способность говорить и перешли к ассоциативному искусству жестикуляции. Но все четверо застыли, превратившись в ледышки, в ту секунду, когда сильно пьяный швед с рыжей бородой, закрывавшей большую часть лица, шатаясь, забрался на стол и прогнусавил на ломаном английском, что это самая крутая вечеринка, на которой ему довелось когда-либо бывать, и поэтому в этой безграничной радости он не может сдержать слез, думая о всех тех несчастных, кому не удалось быть здесь сегодня, тех, кто сидит в джунглях, посасывая землю, потому что больше им нечего есть, и поэтому он, находясь в сентиментальном состоянии, благодаря которому его мысли чисты, как кристаллы, хочет поднять тост за тех, кто рискует своей жизнью, чтобы спасти планету от неизбежной гибели, и кто, несмотря на всю кровавость поступков, на самом деле заслуживает симпатии, а не осуждения.

– Тост за группировку «Марипоса»! – закончил он, с трудом выговаривая слова, а затем с помощью окружающих спустился со стола.

На секунду или две воцарилась полнейшая тишина, словно все собирались с мыслями, а затем раздались оглушительные аплодисменты, люди кричали и превозносили группировку «Марипоса» на всех возможных языках.

Когда Мино, Орландо, Ховина и Ильдебранда вышли из оцепенения, вызванного неожиданным тостом, никто из них не решился взглянуть на другого, опасаясь разрыдаться в открытую. Это было сильно. Так сильно, что им казалось, что все происходящее – лишь сон.

Но эта ночь была колдовской.

Юбилярам потребовалось выйти подышать. Глаза их затянуло поволокой, а слова стали совсем неразборчивыми. Все четверо незаметно покинули «Марселино» в тот момент, когда гости, выстроившись в длинную змейку, прыгали вперед и назад и вскидывали в разные стороны ноги.

Ильдебранда и Ховина подхватили юношей по обе стороны и осторожно повели их по набережной. От мягкого морского воздуха юноши ожили, глаза их прояснились, и слова начали приобретать свою форму.

– Святой Джованни, – прошептал Орландо хрипло.

– Прах отца Макондо, – пробормотал Мино.

– Зо-зоопарк Менгеле, – икнул Орландо.

– Они любят нас, – четко и ясно проговорила Ховина. – По всему миру нас любят за то, что мы сделали.

Они долго шли молча. Просто шагали вперед. Мимо скал к молу. И по нему до самого края.

Но эта ночь была не просто колдовской. В своем нерушимом единстве эти четверо несли с собой мысли, надежды и чувства всего континента, всего мира, цветущие заросли фантазийных слов и выражений слились воедино с реальностью и богатством языка, и чудеса случились.

– Спустимся, – сказал Мино, указывая на платформу у моря.

Очень осторожно они по одному перебрались через край мола и спустились вниз. Прижавшись к стене, они чувствовали, как морские капли щекочут им кожу. Было темно. Прохладно и спокойно.

– Тетраподы, – сказал Мино, указывая на контуры серых бетонных колоссов, защищавших мол. – Волнорезы. Они называются тетраподами, потому что у них четыре ноги, расставленные во все стороны. Эта конструкция как нельзя лучше подходит для той цели, для которой они созданы: приглушить, разбить разрушительные волны. Их форма совершенна, сам по себе тетрапод – прекрасная скульптура.

– Тетраподы, – прошептала Ильдебранда.

– Тетрапод, – повторила Ховина, задумчиво поглаживая Мино по волосам.

– Тетраподы, – пробормотал Орландо, засыпая в объятиях Ильдебранды.

* * *

Агент Z, Херобан З. Моралес, с шипящим звуком прогонял воздух сквозь свою единственную ноздрю, изучая вместе с Урквартом и Гаскуанем имеющиеся данные. Тексты мерцали на экранах компьютеров.

– Я не сомневаюсь, – наконец сказал он. – Это не совпадение. Карлос Ибаньез и Мино Ахиллес Португеза – одно и то же лицо. В студенческой среде все знают, что он постоянно тусовался вместе с Орландо Виллалобосом. У Португезы был дом у моря, где после его ареста жила его возлюбленная Мария Эстрелла Пинья вместе с матерью. Мать мертва, а девушку посадили в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений полицейскому. Через несколько дней ее выпустят, мы проследим, куда полетит птичка.

– Не огорчайте меня, – пробормотал Уркварт, усевшийся в самом углу, подальше от шипящего и посвистывающего Моралеса. – Все случится завтра или послезавтра. Именно здесь, в этом вонючем городе. Вам нужно неотступно следовать за делегацией Касамура и указать на террористов, как только они к ним приблизятся. Если они подойдут к японцам ближе чем на сто метров, мы их схватим. И гореть вам в аду, если вы их не узнаете!

Херобан З. Моралес обиженно сжал губы. Ему не нравились эти двое охотников за террористами, руководящие расследованием. Им достанется вся слава. А ведь именно он идентифицировал Морфо и Арганте.

– Япошки, – сказал Гаскуань, поднимая взгляд от бумаг, которые он листал. – Дело не только в япошках. Это большое дело, если наши навозные мухи на него не клюнут, они уже никогда ни на что не клюнут. Я просмотрел документы членов делегации. Среди них четыре наблюдателя из Европы и двое из США. Все они играют определенные роли в крупнейших мировых проектах по добыче и вывозу леса из развивающихся стран. Еще с ними два экономиста, представляющих правительства соответствующих стран. А что касается самих япошек: восемь самых влиятельных и богатых людей в Японии, мафиози и династийные короли. Скажу вам, если навозным мухам удастся их уничтожить, поднимется грандиозный скандал!

– Хуже уже вряд ли будет, – пробормотал Уркварт. – С тех пор как все это началось, мир полностью помешался. Все время появляются какие-то коммунисты и дебоширы.

– Делегация, – продолжал Гаскуань, – прибудет сегодня вечером. У нас все под контролем. Если что-то и произойдет, это случится либо завтра, либо послезавтра. Мы знаем, где и когда.

– Если вы все и так знаете, зачем я здесь? – агент Z еще обижался.

– А вы еще не поняли?! – зарычал Уркварт, вскакивая со своего стула в углу. Он не смог сдержать раздражение, которое вызывал в нем этот тщедушный выскочка, который даже дышать нормально не мог. – Вы будете рядом с ними постоянно! Рядом, я понятно выражаюсь, а?

– Спокойно, спокойно, все будет хорошо, – Гаскуань пытался затушить искры, разлетевшиеся по номеру на верхнем этаже отеля «Хилтон». Но и ему было неспокойно. Совсем скоро что-то произойдет. Что-то, от чего зависит и его будущее. На кон поставлено все.

Зашипел телекс.

«ОТЧ. СЕК. +10. ПРЯМОЙ КАНАЛ: Несколько журналистов разузнали о ликвидации девушки. Избежать обнародования сведений невозможно. Повторяю: невозможно. Крайний срок обнародования: утро. Журналист из UPI идентифицировала девушку как Мерседес Паленкес. Профессия: журналист. Гражданство: Андорра. Политические симпатии: ETA. Ждем дальнейших указаний».

Уркварт схватился за волосы.

– Черт подери, да какая уже разница! Ликвидация – это их проблема, пусть сами разбираются с общественным мнением. Группировка «Марипоса» будет уничтожена завтра или послезавтра, еще до того, как новость распространится по всему миру. Мы схватили их!

– Мерседес Паленкес, – пробормотал Гаскуань, задумчиво глядя на море света под ними. Дворец «Долмабахче» во всей своей роскоши простирался прямо под окном. – Я помню это имя. Она писала для газеты «Эхо», поддерживавшей левых. Она совершенно точно симпатизировала навозным мухам. Но она не входила в группировку. Откуда же она знала…

– Да пошла она! Идите сюда и помогите проверить все, что понадобится завтра. Тысяча вещей должны сработать. Просто обязаны сработать!

Гаскуань занял место рядом с Урквартом перед экранами компьютеров. Херобана З. Моралеса предоставили самому себе. Он презрительно ухмыльнулся и принялся протирать потрескавшиеся стекла очков. Лишь он один знал, как нужно обращаться с бабочками. И как их ловить.

* * *

Они сидели в саду священника за столом под гибискусом, и никто их не тревожил. Другие проживающие в отеле туристы, как правило, уезжали рано утром и возвращались поздно вечером.

Они тщательно проанализировали осуществленные акции и произведенный ими эффект.

На официальном уровне, судя по высказываниям глав государств, полиции и правительств, их, безусловно, осуждали. Группировка «Марипоса» считалась бандой слепых фанатиков, убивавшей безвинных граждан и сеявшей повсюду ужас и панику. Но на неофициальном уровне, среди обычных людей, в среде ученых, исследователей и студентов, в экологических организациях и даже в той прессе, которая не ставила себе целью служить однозначным рупором власть имущих, акции воспринимали как знак того, что в мире происходит такое, что происходить не должно. Газеты, разумеется, не высказывали свои симпатии группировке «Марипоса» в открытую, но начали задавать критические вопросы тем, кто несет ответственность за ситуацию в дождевых лесах.

В этом было нечто новое.

Ни одной из террористических организаций ранее не удавалось вызвать симпатию к своему делу при помощи насилия. Но с группировкой «Марипоса» дело обстояло иначе.

Они наказывали в основном только виновных.

Они действовали по всему миру.

За ними должна была стоять большая и очень богатая организация, а исполнители должны были быть профессионалами до мельчайших деталей.

До сих пор они были абсолютно невидимыми.

Сообщения, которые они рассылали и обнародовали, были четко сформулированными, ясными и содержали легко проверяемые факты, понятные любому человеку.

Они не оставляли своим жертвам ни капли чести.

Но все это было лишь полуправдой. Что бы они могли сделать, если бы Мино не повезло найти на морском дне золотые слитки? Обладая неограниченным запасом денег, они могли покупать себе все что угодно: даже фальшивые паспорта не были проблемой. Им не нужно было подвергать себя неоправданному риску, они могли путешествовать и жить в комфорте.

Что бы они могли сделать, если бы не знания Ховины о растительном яде асколсине? Без него им пришлось бы орудовать бомбами или огнестрельным оружием. А сейчас они действовали бесшумно. Преимущество их оружия заключалось в его беззвучности и эффективности.

Что бы они могли сделать, если бы не любили друг друга? Они существовали как единый организм, мыслили одинаково, чувствовали одинаково, ненавидели одинаково.

Их было всего четверо. Они были невидимыми.

Мино Ахиллес Португеза. Двадцать лет. Худощавый, среднего роста, красивый, стройный, немного женственные черты лица, ухоженные борода и усы, густые аккуратно уложенные волосы. Серьезное выражение лица, глаза с постоянно присутствующим огоньком, меняющимся от мягкой теплоты до интенсивного жара.

Орландо Виллалобос. Двадцать лет. Мощный, стройный, темнокожий. Элегантно одет, очарователен, с искренним притягивающим смехом. Легкомысленный, но одновременно очень внимательный. Дразнящий взгляд и неугомонность энтузиаста, из-за которых окружавшие его люди казались вялыми и медлительными. Проходившие мимо Орландо девушки всегда оборачивались, чтобы взглянуть на него еще раз.

Ховина Понс. Двадцать два года. Маленькая и хрупкая, с кукольным, но очень серьезным лицом. Тихая и сдержанная, но внезапно взрывающаяся целым фейерверком чувств. Незнакомцам она казалась неприступной, холодной и отстраненной.

Ильдебранда Санчес. Девятнадцать лет. Пышная и огненная, элегантная своей классической красотой, но совершенно не надменная. Веселая и жизнерадостная, при этом способная обратить обстоятельства в природную катастрофу. Блудница и мадонна в одном лице.

Четыре разные личности. Вместе творившие нечто недоступное остальным. Пытавшиеся разрушить их волны разбивались, превращались в пену и разлетались в разные стороны, ударившись о сердцевину из армированного бетона.

Морфо и Арганте. Дафлидис и Клеопатра: Ховина выбрала себе дафлидис, белянку, – белую бабочку с коричневыми пятнышками на крылышках, живую, быструю, летавшую повсюду и встречавшуюся повсюду. Клеопатра Ильдебранды – желто-оранжевая дневная бабочка, красавица, порхающая в кронах деревьев.

До сих пор они действовали поодиночке, каждый искал себе жертву самостоятельно, опираясь на общие цели группировки. Но теперь они объединились. Все их дальнейшие действия должны были следовать определенному плану. В этом случае эффект будет еще больше.

Действовать они планировали двумя способами: совместно они составили список лиц, занимавших важные посты в проектах, тем или иным способом вредивших дождевым лесам. Этих лиц они выбрали, тщательно изучая журналы о финансах, газеты и экономико-политические публикации со всего света. Этих людей нужно было убить четверками, друг за другом, одновременно, члены группировки должны были разъехаться и попытаться провести акции в одно и то же время. Таким образом сохранится иллюзия масштаба и многочисленности группировки «Марипоса». Но между этими рейдами loco lobo, как прозвал их Орландо, они должны проводить солидные совместные акции: отследить конгресс, важную встречу или делегацию, собравшуюся для обсуждения деловых вопросов в определенном месте. При помощи разработанной ими методики они должны были напасть и уничтожить членов этих делегаций. Такие акции они назвали picaduras juntas, «совместные укусы». Первым в списке picaduras juntas стоял конгресс, на котором собирались члены «Мирового банка».

Loco lobo и picaduras juntas. Такова тактика. Ни одному гринго, европейцу или японцу не позволено безнаказанно уничтожать уязвимую землю Латинской Америки и обильные джунгли, а также выгонять людей в чумные крупные города, выбрасывая их в лапы нищеты и гибели.

Расстрельный список для рейдов loco lobo наконец был закончен. На данный момент он выглядел так:

Сэмуэль В. Пирсон, генеральный директор Equador Steel Company. Место жительства: Торонто, Канада. Виновен в истреблении индейцев племен гуихиано, миатинхи и ситсхя. Виновен в уничтожении 26 000 квадратных километров дождевого леса, шести водопадов, а также в осушении большого и важного болота с принадлежавшей ему флорой и фауной.

Ойобон Лукайтон Бойобон, верховный представитель династии Бойобон. Место жительства: Куала-Лумпур, Малайзия. Виновен в сознательном уничтожении крупных районов дождевого леса в Азии, Африке и Южной Америке. Виновен в превращении более 70 000 квадратных километров джунглей в пустыню.

Доктор Клаус Вильгельм Хенкель, директор института Мерсера, дважды выдвинутый на соискание Нобелевской премии по химии. Место жительства: Франкфурт-на-Майне, Германия. Виновен в разработке и продвижении на рынке пестицидов и вредных инсектицидов, которые нанесли невосполнимый ущерб животным, растениям и насекомым верхней Амазонки при строительстве Трансамазонского шоссе Боа Виста – Порту-Велью. Химикаты Хенкеля навсегда уничтожили по меньшей мере двадцать тысяч форм жизни.

Джеффри Шерман, мультимиллиардер, директор нефтяной компании COCC. Место жительства: Майами, США. Виновен в истреблении энхибами-индейцев Колумбии, обвинялся в подкупе членов правительства страны и организации систематической охоты на энхибами с вертолетов, однако обвинение не доказано. Виновен в уничтожении больших районов дождевого леса.

Хиро Накимото, президент группы SUNYA, японского монополиста по производству эксклюзивных видов бумаги. Место жительства: Токио, Япония. Виновен в разорении районов дождевого леса на острове Борнео и в Бразилии. Владелец концессий на огромные территории джунглей в этих странах. Виновен в изгнании более 200 000 человек из джунглей в трущобы больших городов.

Стефан Стефансон Иксенхаммер, директор концерна SUEBRA. Место жительства: Стокгольм, Швеция. Виновен в разработке и реализации энергетических проектов во многих странах Латинской Америки, в результате которых был нанесен колоссальный ущерб природе. Три проекта концерна SUEBRA привели к серьезным изменениям климата.

Харольд Олдоак Смайт, руководитель мирового концерна Pipeway Corp. Место жительства: Шеффилд, Англия. Виновен в строительстве нефте- и газопровода в Бразилии, Венесуэле, Эквадоре и Колумбии, что привело к катастрофическим последствиям для мелких крестьян, индейцев, флоры и фауны. Смайт также владел акциями нескольких золотых приисков в Эквадоре и концессиями в регионах, ранее объявленных заповедными.

Пинсон Леопольд Пинсон, основатель династии Пинсонов. Место жительства: Бостон, США. Виновен в уничтожении больших лесных массивов Панамы, Коста-Рики, Эль Сальвадора, Гондураса и Белиза. Организовал частную армию, сражавшуюся с партизанами во многих странах. Заработал миллиарды на фруктах, кофе и хлопке.

Так выглядел их список. И это только начало. В продолжение можно было составить бесконечный список гринго, совершивших жестокие преступления против окружающей среды и людей в беднейших районах мира. Группировка «Марипоса» хотела бы распространиться по всему миру. Их дело касалось всех.

Орландо показал Мино статью в газете «Financial Times». В статье говорилось об общем собрании акционеров мультинациональной компании «BULLBURGER», сети, производившей бургеры для продажи по всему миру. Мясо для бургеров они получали у фермеров из Латинской Америки, выращивавших крупный рогатый скот. Компания «BULLBURGER» созывала общее собрание, на котором собирались обсуждать планы строительства нового крупного предприятия в Африке. Благодаря этим планам курс акций «BULLBURGER» заметно подскочил в последнее время.

Мино кивнул. Собрание акционеров должно было состояться в Париже примерно через месяц. Все складывалось отлично. Прекрасное начало для picaduras juntas.

– С каждым съеденным гамбургером, – серьезно проговорила Ховина, – исчезает пять квадратных метров дождевого леса.

Планы были ясны. Сначала каждый из них отправится в рейд loco lobo. Первые четверо из списка должны были быть уничтожены. Затем они встретятся в Париже, чтобы стереть с лица земли руководство «BULLBURGER».

Мино спустился вниз по крутому каменистому склону Пику-Арейро в пышную долину под названием Куррал-даш-Фрейраш, «убежище монахинь». По преданию, когда на Мадейру пришла чума, группа монашек укрылась в этой потаенной долине. Теперь там находился монастырь.

Орландо, Ховина и Ильдебранда поехали на автобусе в Фуншал после горного похода. Мино настоял на том, чтобы спуститься в долину одному. Он сказал, что хочет поискать окаменелости на горных склонах. По правде говоря, он заметил несколько разноцветных крупных бабочек, парящих там, и почувствовал нестерпимое желание выяснить, как именно они выглядят. Но другим он сказать этого не мог, ведь он дал торжественное обещание не заниматься бабочками до тех пор, пока акции группировки «Марипоса» не станут историей. Слишком рискованно, он и сам прекрасно это понимал. Но ему хотелось просто взглянуть на них.

Спускаться по склону было сложно. Мино обнаружил заросшую леваду и пошел рядом с ней. Агава и акация изо всех сил уцепились за расщелины и уступы горы, повсюду росли красные бальзамины и фиолетовые наперстянки. Мино отыскал подходящее место и присел, чтобы насладиться тишиной. Вокруг него порхали большие бабочки, он легко мог схватить их голыми руками.

Золотистые с черно-белыми пятнами. Из семейства Данаид. Мино подумал, что они принадлежат к роду plexippus, который прозвали монархом. Большие. Гораздо больше данаид из его коллекции.

Его коллекция. По ночам Мино просыпался от кошмаров, в которых кто-то уничтожал его коллекцию. Он лежал, уставившись в темноту, всей душой стремясь оказаться сейчас в доме у моря рядом с Марией Эстреллой и своими бабочками. Иногда это желание было настолько сильным, что он вставал с постели, твердо решив разбудить Орландо и сообщить ему, что он уезжает обратно, забывает все их акции и будет жить спокойно и мирно всю оставшуюся жизнь. Но каждый раз Мино менял свое решение. Когда пелена сна полностью спадала и возвращалась способность мыслить разумно и ясно, он понимал, что не успокоится, пока не завершит дело. Пока они не достигнут поставленной цели. Разве сможет он жить спокойно, если вся Латинская Америка превратится в серо-коричневую грязную вонючую пустыню, где люди будут жить на грудах мусора? Откуда он возьмет зеленую тишину, если ничего зеленого и тихого на континенте не останется?

И все же. Он скучал. Скучал очень сильно.

Оставалось меньше года до освобождения Марии Эстреллы. Что они будут делать? Власти выяснили, что Мино Ахиллес Португеза жив. Они никогда не выпустят из вида его возлюбленную; они будут преследовать ее, шпионить за ней и ждать, когда он появится в том или ином обличье, под тем или иным вымышленным именем. И так будет продолжаться вечно.

Как она выглядит теперь? Мино закрыл глаза и представил себе ее. Они не виделись очень давно, немыслимо давно. Она все еще носила желтое? Все так же пахла? Лучше всего он помнил ее запах. В любой момент он мог воспроизвести в памяти ее аромат.

Нет, он ничего не позабыл. Все было, как прежде. Он оставался ей верен. Ховина и Ильдебранда не считались, они – часть его тела, сейчас они были единым организмом. А что будет дальше? Им придется разъехаться и начать свою собственную жизнь с новой личностью. Получится ли?

Если джунгли будут спасены, там поместятся все. Они смогут поселиться там вместе, и никто их никогда не найдет. Они смогут основать деревню, маленькую красивую деревню на берегу кристально чистой реки. Они будут заботиться о джунглях так, как научила великого вождя Таркентарка прекрасная бабочка Марипоса Мимоса. Это будет совсем не трудно. Они будут растить детей, их станет много. Они построят глиняные домики и побелят их известкой, выкрасят окна в синий и красный цвет. Их кусты томатов будут сгибаться под весом плодов, а таро будут давать невероятный урожай.

Мино знал, что нужно сделать, чтобы джунгли могли их прокормить, но при этом оставались невредимы. Он помнил каждое слово из лекций профессора Константино Кастилло дель Круза. Используя свои знания, Мино мог без проблем обеспечить пропитанием свою семью прямо посреди джунглей. Теми же знаниями обладали и Орландо, и Ховина, и Ильдебранда. А еще Мино построит себе отдельный домик для занятий бабочками; это будет лаборатория с самым лучшим оборудованием на свете. Он пройдет джунгли вдоль и поперек и отыщет новые виды, новые удивительные создания с совершенными цветовыми комбинациями. Свою коллекцию бабочек, а еще солидную сумму денег он в конце концов завещает подходящему университету. Чтобы они основали институт имени профессора Константино.

Конечно же, они поселятся в джунглях! Если они будут действовать осторожно, если будут слушать и учиться, они разгадают много удивительных тайн. Например, он найдет загадочное растение, от листьев которого камень становится мягким, как воск. А еще они расшифруют тысячелетние рисунки на скалах и камнях. Но если они узнают нечто такое, что привлечет в джунгли жадных и властолюбивых людей, они никому об этом не расскажут. Свое знание они передадут детям, а те – своим детям, и так дальше на веки вечные.

Ховина обнаружит сокровищницу с животными и растениями, которые она сможет использовать для фармакологии. Мино был уверен, что не существует на свете такой болезни, которую нельзя вылечить с помощью растений. Старые индейцы обохо почти никогда не болели. А Ильдебранда со своей плодовитостью точно быстро нарожает целую стайку детишек. И станет их учить. И их станет много.

Но сначала джунгли нужно спасти. Сначала нужно убить. Убить многих.

Духовые трубки, стрелы и асколсина. Достаточно ли этого? Или им нужно более серьезное оружие, такое, какое он использовал в стране гринго? Это была очень рискованная, почти безумная акция, ему просто повезло. Или не просто повезло? Динамит заполучить было не сложно. И все же случайностей в деле хватало. Если кого-то из них схватят, сказал Орландо, нужно переходить к динамиту. И тогда Мино высказал идею поехать в Ливан, к родственникам Бахтара Аш Аши: они, конечно, будут рады ему помочь, когда он покажет им письмо от Бахтара. В Ливане, этой разрушенной до основания и уничтоженной стране, где все стреляли друг в друга, он точно сможет научиться всему, что нужно знать про использование динамита, бомб и других взрывчатых веществ.

Он сжег письмо от Бахтара. Во время пограничной проверки оно могло сыграть с ним злую шутку.

Они не будут использовать ни огнестрельное оружие, ни динамит. Слишком многие до них пытались изменить мир при помощи подобных средств. И ничего не вышло. Как и остальным земным созданиям, для того чтобы добиться серьезных изменений, людям нужно действовать крайне осторожно. Разве недостаточно легкого ветерка, чтобы с осеннего дерева облетела вся листва? Разве недостаточно маленькой заледеневшей капли в ручье, чтобы река вышла из берегов?

Они наловчились использовать духовые трубки. В укромной долине они провели дополнительные тренировки. Ильдебранда и Ховина научились стрелять не хуже Орландо и Мино. Они уменьшили трубки и стрелы, теперь те занимали совсем мало места. Маленькая полая трубочка размером с карандаш не вызвала бы на пограничном контроле никаких подозрений. А стрелы они разобрали: острие воткнули в игольницу вместе с другими принадлежностями для шитья, а сами стрелы можно было вполне принять за крупные зубочистки. Оружие собиралось одним движением руки. Сам яд Ховина очень ловко запрятала в тюбики с зубной пастой, прикрыв его сверху настоящей зубной пастой. Все было тщательно продумано, все детали соблюдены.

Мино встал и подошел к одной из данаид, усевшейся на лепесток цветка фламинго. Бабочка высунула длинный носик, видимо, собираясь напиться сладкого нектара.

Когда Мино наконец добрался до самой долины, уже смеркалось. Деревня была небольшая: церковь, школа, несколько магазинов и автобусная станция. А еще монастырь. Он видел на улице несколько одетых в черное монахинь. Поджидая автобус до Фуншала, Мино зашел в церковь. Там было темно и сыро, лишь пара свечей тускло мерцали в углу. Перед скульптурой Девы Марии сидела, сгорбившись, монашка. Пахло пылью и грибком. Мино остановился в дверях, ни о чем особо не помышляя. Вдруг монашка обернулась к нему.

Она посмотрела на него добрыми глазами. Улыбнулась и кивнула. А потом перекрестила его.

Они сидели у мола, внизу на платформе, выходившей в море. Был полный штиль, все четверо только что искупались. Орландо свесил ноги за край платформы и ловил рыбу. У него была леска, крючок и крошки хлеба, но рыбу это не прельщало.

Их последний день на Мадейре. Завтра они разъедутся, и каждый отправится на свою собственную акцию locos lobos. Ильдебранда – в Канаду, Ховина – в Малайзию, Орландо – в Германию, а Мино – вновь в США. Через четырнадцать дней они встретятся в Париже. Если все пойдет по плану, к этому моменту мир избавится от четырех своих злейших врагов. И получит новое послание, подписанное Морфо, Арганте, Дафлидис и Клеопатрой.

В этот раз у послания будет приложение: они обратятся ко всем разумно мыслящим людям Земли, всем, у кого есть силы, ресурсы и желание, всем, для кого интересы планеты важнее личных, всем, кто считает, что обладает качествами бабочки. Они призовут их создавать новые террористические группировки по образцу группировки «Марипоса».

Движение уже было запущено. По всему миру кипело общественное мнение. В последние недели в газетах появилось все больше статей, дававших повод для оптимизма. Они поняли, что в своих мыслях они совсем не одиноки.

– У меня мурашки по коже, – сказал Орландо. – Как в те времена, когда я приставлял нож к горлу свиньи и произносил краткую молитву Святому Руперту, покровителю всех настоящих свиней, от имени несчастного животного, я молился о том, чтобы кровь, которая сейчас польется из сосудов, напитала всех обитающих в почве тварей. Если бы я ошибся и вонзил нож неверно, свинья бы издала душераздирающий крик, разбудив всех соседей, иногда ей даже удавалось вырваться из веревок, которыми я ее связывал, и она носилась по кругу, заливая все кровью, сочившейся из ее шеи. Такие свиньи не хотели отдаваться Святому Руперту, деревенские женщины ели мясо таких свиней с большим сомнением.

– Зачем ты это рассказываешь? – вытянувшись на пляжном полотенце, Ховина посасывала апельсин. Мино и Орландо забрались на тетраподы, высматривая маленьких крабиков, ползавших повсюду.

– Затем, что сейчас у меня такие же мурашки. Разве мы завтра не собираемся забить парочку свиней? Думаю, ты бы с удовольствием посмотрела на то, как там его, свинский Ойобон-бойобон с воплями носится по комнате после вонзившейся в его спину стрелы?

– Не понимаю, о чем ты. К тому же, я думаю, ты выдумываешь все свои героические поступки. Никогда не слышала ни о каком Святом Руперте, – и Ховина перевернулась на спину.

– Хо-хо, ты никогда не слышала о Святом Руперте, правда? Ну тогда я…

– Перестань, Орландо! – голос Ховины звучал очень строго.

Орландо вытащил леску и удивленно покачал головой, поглядывая на Ховину. Их взгляды встретились. Они долго смотрели друг другу в глаза. Затем Орландо склонил голову и сказал:

– Хорошо, Ховина. Я понял. Ты боишься. Я тоже боюсь. Мы не знаем, как все это кончится.

– Я не знаю, как все это началось, – тихо сказала Ховина. – Когда я была маленькой, мать с отцом часто ссорились, иногда отец бил меня или ругался на меня за то, что я была всего лишь слабой девочкой, не способной перенять гордые семейные традиции и управлять всей собственностью. Тогда я убегала в окружавший дом большой сад. Там был заросший уголок, это было мое секретное убежище, мои личные маленькие джунгли. Я приходила туда, когда мне было грустно или страшно. Я разговаривала с цветами, с листьями и насекомыми, и каким-то невероятным образом я чувствовала, что они понимают меня. Я ненавидела взрослых, ненавидела людей, всех этих жутких людей вокруг моего отца, они кланялись, унижались и не сопротивлялись садистским наклонностям моего отца. Он был настоящим садистом, ему доставляло огромное удовольствие всадить зажженную сигарету в глаз своему подчиненному или укусить за сосок секретаршу. Я видела, как по его брюкам расплывается влажное пятно, когда он творил очередную гнусность. Я могла прятаться в саду несколько дней подряд, я ела землю и жуков, говорила с цветами. Они одни понимали меня. Позже, в университете, я узнала имя того, кого ненавижу, я поняла, что ненавижу не всех людей на земле, а только некоторых из них. Тех, кто при помощи власти, насилия и унижения порождает бедность, голод и болезни. Тех, кто уничтожает землю. Я любила революционеров, тех, кто захватывал университет и боролся с правящей элитой. Я любила их, но и боялась их. Они так узко мыслили, их взглядам не хватало целостности, перспективы, зоркости и внимательности. Лишь познакомившись с тобой и Мино, я узнала, чего я хочу. Но я чувствую себя такой маленькой, Орландо, такой никчемной и жалкой. Иногда мне кажется, что мы слепы в своем стремлении добраться до таких высот, в которых ничего не смыслим. Никто из нас не говорит о смерти или о будущем. Я не боюсь смерти, но боюсь боли, как физической, так и той, которая приходит, когда я думаю о будущем.

Орландо так сильно намотал леску на указательный палец, что тот побелел. Потом он бросился к Ховине и нежно погладил ее по бедрам, по мягкой коже вокруг пупка, поцеловал жемчужины соли на ее плечах.

– Я бродил по деревне, где родился и вырос в своих оборванных брюках с соплями под носом, и смотрел на людей, барахтавшихся в своей жизни, как бесчувственные животные. Они жили без смысла и умирали без смысла. Выбрасывали ли их трупы в мусорную яму, где они лежали, разлагаясь на солнце, или с помпой торжественно хоронили в кладбищенской могиле, было совершенно неважно. Я бегал вокруг и слушал: слушал стариков на площади, передававших друг другу бутылку агуардиенте, слушал беззубых старух, бранящихся у колодца, слушал проезжих иностранцев. Наконец мою голову до предела заполнили истории, трагедии, шуточки, небылицы и всякая удивительная чушь, как я быстро понял, абсолютно бесполезная. Поэтому я перестал слушать и начал мечтать: я мечтал о долгих путешествиях, о приключениях, где именно я буду главным героем. И когда мой отец заискрился на мачте высокого напряжения, несколько искр упали мне на голову, и я внезапно осознал: Орландо – ягуар, огонь и солнце, в один прекрасный день мое имя золотыми буквами засияет над миром! Но если бы не появился Мино, даже представить себе не могу, как бы это вышло. Наверное, я все так же лежал бы в своем дощатом домике, почитывал засаленные библиотечные книжки, мечтал и стал бы отцом семи тысяч оборванцев по всему городу.

– Ты сказал, что боишься? – Ховина взяла его за руку.

– Возможно, я чувствую то же, что и ты. Я не боюсь смерти, лишь бы она наступила быстро и безболезненно. И, да, я боюсь. Когда я читаю газеты, мне становится страшно. О нас ведь пишут совсем не золотыми буквами.

– Ты думаешь, нас убьют? – сказала Ховина еле слышно, но Орландо услышал.

– Нет, – ответил он и рассмеялся, закинув назад голову, чтобы показать, что он абсолютно в этом уверен. – Нет, Ховина, они никогда нас не поймают, если мы не наделаем глупостей. Я уверен, что умру тихо и мирно счастливым старичком, окруженный целой толпой правнуков.

Ховина улыбнулась.

– Ты, конечно, прав, – сказала она. – И я бы не отказалась стать матерью некоторых из твоих детей, не всех, конечно, лишь некоторых.

Она бросилась на него и принялась щекотать. Они покатились по платформе и с плеском упали в воду.

Мино и Ильдебранда затерялись в лабиринтах тетраподов. Бетонные колоссы были навалены друг на друга и создавали особые пространства как под водой, так и над ней. Теперь, когда море стихло, они могли спокойно перемещаться между тетраподами. Сначала они охотились за крабами, но потом, поняв, что так и не смогут поймать ни одного, начали охотиться друг за другом. Они проползали сквозь узкие расщелины, прятались за тетраподами, ныряли в воду, поддразнивали друг друга и смеялись друг над другом. Наконец Ильдебранда сдалась, дала себя поймать и вытянулась на спине в тени колосса прямо возле стены мола. Она прикрыла глаза и таинственно улыбалась. Эту улыбку нельзя было спутать ни с чем, так что Мино подполз к ней, лег рядом и зубами осторожно снял с нее мокрый купальник. Она вертелась и подрагивала от чувственности и желания, а когда он вошел в нее, идеально сложенное тело выгнулось навстречу ему. Сначала они долго тихо лежали недвижимо, чуть подрагивая, и он чувствовал, как ее нутро всасывает его все глубже и глубже, так крепко сжимая его, что кровь стучала в барабанных перепонках. Затем они поймали единый ритм, нарастающий, полный экстаза, тетраподы затанцевали вокруг них, избавились от тонн бетона и взмыли в небеса.

После она посмотрела на него своими глубокими карими глазами.

– Карлос, – сказала она, – зачем я встретила вас двоих?

– Так было угодно Гайе, – мягко ответил он.

– Расскажи мне о Гайе, – попросила она.

И Мино рассказал о Гайе, о планете, о душе планеты, обо всем мире в его целостности, он говорил так, как говорил Константино Кастилло дель Круз. О том, что, возможно, существует единый принцип, которому подчиняется все на свете, от крохотного микроба до огромного океанского кита, от ягуаров в лесу до самого человека. Так что их встреча, разумеется, не была случайной. Вчетвером они олицетворяли собой силу, способную творить чудеса.

– А ты религиозен, – прошептала Ильдебранда, – и при этом ненавидишь людей. Зачем Гайа создала людей, если они причиняют столько зла природе и самим себе?

– Гайа не создавала людей. Все создает себя само, и Гайа создает себя сама. И не все созданное возникает во благо. Природа тоже пробует и ошибается.

– То есть ты считаешь, что человек – ошибка природы, Карлос. Но ведь тогда и я, и Ховина, и Орландо – тоже ошибки. Как и ты сам.

Мино улыбнулся.

– Да, – сказал он, – это возможно. Конечно, мне неприятно так думать. Особенно про то, что ты ошибка. Возможно, людей на земле стало слишком много. И, чтобы выжить, им приходится уничтожать природу. Но если они уничтожат природу, погибнет и Гайа. Планета не может этого допустить. Перед тем как в аудиторию ворвались солдаты и арестовали профессора Константино, я хотел задать ему вопрос о том, сколько людей, по его мнению, с точки зрения экологии может вместить в себя планета. Эксперты ООН и либеральные экономисты говорят, что, если бы ресурсы планеты распределялись справедливо, можно было бы накормить пять миллиардов человек. Но я в это не верю. В этом случае везде, где можно выращивать какую-нибудь пищу, должно что-то расти. Но тогда исчезнет настоящая природа, будут истреблены миллионы видов животных и насекомых, окружающая среда будет в таком состоянии, что любая ошибка приведет к экологической катастрофе. Самое главное – это разнообразие. Именно разнообразие поддерживает здоровье и красоту Гайи.

– И сколько же человек, по твоему мнению, может жить на Земле?

Ильдебранда почесывала ногтями бедро Мино.

– Миллиард, может быть, два, откуда мне знать?

– Нам придется потрудиться, чтобы сократить население Земли до таких цифр, – вздохнула Ильдебранда.

– Если они не поубивают друг друга в своих мелких ничтожных стычках, на помощь нам придут рак и чума. Если нам удастся спасти природу, она постепенно отрегулирует все сама. Если Гайа здорова, она обладает невероятной силой, – Мино поднялся, а Ильдебранда осталась сидеть.

– Ты всегда будешь таким, Карлос? Ты никогда не думал о том, чтобы созидать что-нибудь? Ты ненавидишь настолько сильно, что хочешь только убивать, убивать, убивать?

Внезапно в ее голосе прорезались суровые нотки.

Мино покачал головой и посмотрел на море. Его взгляд потух, стал глубоким и отстраненным.

– Я не отношу себя к человечеству, к тому, каким оно стало, – проговорил он. – Я никогда не был его частью. Я не испытываю симпатии, у меня нет обязанностей. Посмотри на страну, откуда мы родом: вся она – башня из ржавых бензиновых бочек, гора автомобильных останков, вокруг которой пляшут жадные гринго и толстые пустоголовые богачи. У них есть власть. Именно они управляют страной и принимают решения. Я не обязан испытывать симпатию к такому миру. И именно поэтому для меня убить человека легче, чем наступить на муравья.

Внезапно Ильдебранда вскочила и бросилась в объятия Мино. Она рыдала. Она всхлипывала. Ее девичье тело дрожало. Мино осторожно погладил ее по голове. Наконец она успокоилась и взглянула на Мино полными слез глазами.

– Я люблю тебя, Карлос. Люблю тебя, Орландо и Ховину. Как бы мне хотелось, чтобы мы, все четверо, были в безопасности. Когда все это наконец закончится…

– Идем, – сказал Мино, взяв ее за руку. – Идем, я расскажу тебе и другим, что я придумал. Мы станем самой большой и самой счастливой семьей на планете!

Держась за руки, они, балансируя, пробрались по тетраподам до платформы, на которой сидели Ховина и Орландо, намазывая друг друга кремом от солнца.

Когда Мино закончил свой рассказ, они запрыгали и затанцевали от счастья. Потом они выпили розового вина и подняли тост за белую деревню на берегу кристально чистой реки глубоко-глубоко в джунглях.