Паркер глубоко вздохнул.
— Должен тебе сказать, что в течение последних двадцати минут звонили мне сюда: сначала мой шеф, потом шеф моего шефа, потом один министр, потом снова мой шеф под давлением какого-то могущественного финансиста, и наконец, еще один министр. Все по сути с одним требованием: скорейших результатов расследования. В конце концов, я сам позвонил шефу, умоляя, чтобы он всем, включая репортеров, заблокировал связь со мной. Честно говоря, у меня было не больше десяти минут времени, чтобы обменяться несколькими словами с жителями дома и осмотреться в комнате, где обнаружено тело. Этого было достаточно, чтобы позвонить тебе. Но сперва о Бедфорде… — Паркер на несколько секунд умолк, а потом заговорил быстро, будто отдавая себе отчет в том, что время неумолимо бежит, а где-то в огромных кабинетах ждут у телефонов важные особы, которые совершенно не разбираются в методах ведения полицейского расследования, но готовы к немедленной и самой суровой критике, если что-то пойдет нет так, как им хочется. — Бедфорд не был ни мультимиллионером, ни биржевым магнатом, смерть которого могла бы отразиться на курсе акций. Он, конечно, был очень богат и еще недавно вел бизнес в нескольких областях, но в последнее время вышел из него, и насколько мне известно, посвятил все свое время жене, с которой познакомился несколько лет назад и на которой женился спустя несколько недель после первого знакомства, а также ночным бабочкам, которых любил с детских лет и которые всегда оставались главным увлечением его жизни. Ну, ты уже знаешь, что он даже получил почетную степень доктора наук за свои труды, посвященные жизни ночных бабочек. В качестве исследователя жизни этих насекомых он, разумеется, был известен лишь небольшому кругу специалистов, и я понятия не имею, откуда ты, например, можешь о нем знать… — Но Джо не ответил, а лишь усмехнулся, и Паркер продолжал: — В Сити и в правительственных кругах Бедфорд был больше известен как финансовый эксперт. Говорят, у него были просто гениальные способности предвидения последствий подписанных контрактов и путей развития международной торговли. Он даже был постоянным советником нашего правительства при подготовке к подписанию международных договоров. Он знал много тайн, и через его руки проходило множество секретных проектов, касающихся таможенных тарифов, цен, международного оборота финансов и сотни других областей, о которых ни ты, ни я ничего не знаем. Его честность и добросовестность вошли в поговорку. Надо помнить о том, что люди, занимающиеся международной торговлей, всегда подвергаются опасности предложения взяток и разного рода подкупа. Во многих странах принятие такого рода «комиссионных» не считается преступлением, а всего лишь доходом, получаемым вследствие занимаемой должности. У нас тоже кое-где можно встретить такое отношение. Так вот, Бедфорда как раз и ценили больше всего за его непреклонное отношение к попыткам подкупа и к любым полулегальным отношениям. А поскольку он обладал твердым характером, то неумолимо преследовал все проявления такого рода, как только нападал на их след, и немедленно заявлял об этом открыто, невзирая на положение и статус подозреваемого в злоупотреблениях. Вследствие этого не одна репутация была загублена раз и навсегда. У него было много врагов, его боялись, хотя и называли «Катоном финансов». Самоубийство такого человека, а точнее, выяснение, самоубийство ли это, и если да, то по какой причине, — естественно, очень волнует высокопоставленных лиц. Поэтому они и наседают на меня, чтобы я сообщил им результаты предварительного расследования. Разумеется, я сразу же проинформировал кого надо о том, что хочу пригласить тебя в помощь. К счастью, они немедленно согласились. Ибо доверяют не только твоим способностям, но и твоему умению хранить тайны. А как первое, так и второе может нам сегодня очень пригодиться, потому что, должен сказать прямо, если мы быстро чего-то не сделаем, то, как мне кажется, можем оказаться перед лицом того, что бульварная пресса называет «неразрешимой задачей». Если отпечатки пальцев не помогут и если никто не расколется, я не знаю, что тут можно сделать. Впрочем, если бы не эти два письма… — Тут его перебил стук в дверь.
Джонс просунул краснощекое лицо в приоткрытую дверь:
— Наши люди уже закончили, шеф. Через десять минут приедет машина за покойником. Оставить его пока в кабинете в том же положении, в каком нашли?
— Да! — Паркер встал. — Мы хотим еще раз осмотреть это место, и думаю, тело покойного может нам пригодиться. Пусть люди из морга подождут. Я сам скажу им, когда можно будет забрать тело.
— Так точно, шеф!
Джонс исчез. Паркер двинулся в сторону двери, но задержался еще на минуту, чтобы закончить свой рассказ Алексу:
— В шесть утра, ну, может, на несколько минут позже, секретарь покойного Роберт Рютт позвонил живущему поблизости врачу, доктору Гарднеру, и с тревогой сообщил ему, что обнаружил сэра Гордона Бедфорда сидящим за столом в своем кабинете и не подающим признаков жизни. Врач прибыл спустя десять минут и немедленно констатировал смерть. Письмо, лежащее на столе перед покойным, характерный запах остатков кофе в чашке и такой же запах из уст покойного дали доктору основания предположить, что сэр Гордон покончил жизнь самоубийством при помощи калиевой соли синильной кислоты, то есть того KCN, о котором ты спрашивал, или попросту говоря, цианистого калия. Запас этого вещества, впрочем, находился тут же под рукой в кабинете, поскольку сэр Гордон употреблял его для того, чтобы убивать насекомых.
— Понятно, — сказал Алекс. — Ну что ж… Пойдем взглянем…
— Минуточку. У врача, к счастью, хватило ума самому ничего не трогать и другим не позволить — он остался у тела покойного и немедленно позвонил в ближайшее отделение полиции, а они, в свою очередь, тут же сообщили нам. Бедфорд был известен всей здешней округе; он родился в этом доме, здесь прошло его детство…
Алекс улыбнулся своим мыслям, но тут же снова стал серьезным.
— Что смешного? — с подозрением спросил Паркер.
— Нет-нет, ничего. Не обращай внимания. Пошли…
И двинулся первым. Паркер догнал его возле двери и открыл ее. Поскольку единственное большое окно кабинета было заслонено шторой, а комнату освещала лишь стоящая на столе небольшая лампа, Джо с минуту стоял, напрягая зрение, чтобы осмотреться в полумраке.
Паркер пересек кабинет и включил висящую под потолком шестиламповую люстру.
Сэр Гордон Бедфорд сидел за столом, а точнее, лежал на нем верхней половиной тела. С того места, где стояли Паркер и Джо, нельзя было увидеть лица покойного.
Джо осмотрелся.
Полка с книгами, письменный стол, другой стол, поблескивающий стеклянными пробирками и никелем аккуратно расставленных приборов… Небольшой столик, а на нем пишущая машинка и рядом маленький стульчик… А вокруг, по всем стенам комнаты от окна до двери тянулись два ряда больших стеклянных коллекционных ящиков, заполненных неподвижными бабочками, насаженными на булавки и выложенными на фоне темного бархата, которым была обита внутренность ящиков. Эти бабочки напомнили Джо эскадрильи самолетов на ночном небе. Не двигаясь с места, он спросил:
— Дом был заперт изнутри?
— Да.
— И на всех окнах решетки? Я заметил их снаружи по дороге сюда.
— Да, на всех. Ну, тебе знаком этот стиль: резные, изогнутые, ажурные и на первый взгляд тонкие, но на самом деле весьма солидные и прочные. Люди тех времен заботились о своей безопасности… Они хотели спать спокойно.
— И действительно, — тихо сказал Алекс, — уснули они все уже на веки вечные, аминь!
Он подошел к окну и раздвинул шторы. Снаружи был сад, полный георгин. Джо смотрел на цветы, ощущая за своей спиной присутствие неподвижной фигуры у стола и слыша ровное, спокойное дыхание Паркера.
— А входная дверь?
— Оснащена автоматическим замком и засовом. Даже калитка в этом доме всегда заперта на ключ. Сэр Гордон категорически требовал от всех домочадцев, чтобы в те дни, когда он находится здесь, у каждого был свой ключ к автоматическому замку и чтобы каждый, выходя, запирал за собой дверь на этот замок. Он хранил здесь секретные документы, которые приносил для ознакомления на уикенды, и поэтому хотел иметь абсолютную гарантию, что никто чужой не сможет легко проникнуть в дом. Наш специалист первым делом исследовал все замки и решетки. Все в полном порядке. Никаких следов взлома. Входная дверь была заперта изнутри на засов. Так что можно смело заявить, что если это не самоубийство, то…
— …то убийцей является кто-то из домочадцев, не так ли? — Алекс отвернулся от окна. — А кто находился в доме в минувшую ночь?
— Следующие лица:
жена покойного, Сильвия Бедфорд,
его брат, Сирил Бедфорд,
его секретарь, Роберт Рютт,
его невестка, жена Сирила, Джудит Бедфорд,
горничная Агнес Уайт.
— А что, кухарки у них нет?
— Есть, но она уехала к больному сыну.
— Понятно. Секундочку… Кажется, ты сказал: «в те дни, когда он находился здесь…». Стало быть, Бедфорд не жил в этом доме?
— Нет. У него была квартира в Сити, а здесь он лишь проводил некоторые уикенды и периоды, когда хотел спокойно поработать над изучением жизни своих любимых бабочек. Постоянно в этом доме находились лишь его брат с женой и прислугой.
— Та-а-ак… — Джо взглянул на стол.
— Теперь перейдем к письмам, — Паркер подошел к столу.
Джо двинулся за ним и остановился напротив покойного.
Гордон Бедфорд был почти великаном. Его мощные плечи закрывали почти всю поверхность стола, а пальцы свисающей вниз правой руки, под которой на полу виднелись осколки маленькой кофейной чашки с золотым ободком, похожи были больше на пальцы боксера, чем ученого. Когда Паркер с некоторым усилием приподнял голову и плечи покойного, Алекс содрогнулся. На лице сэра Гордона застыла таинственная и жуткая гримаса, та самая, которую Гиппократ тысячи лет назад назвал насмешливой улыбкой смерти.
Яд, по всей видимости, подействовал мгновенно.
Паркер осторожно выпрямил мертвое тело, оперев его плечами на спинку кресла. На секунду Алексу показалось, что мертвый хозяин этого дома сейчас расхохочется. Но искривленные неподвижные губы не шевельнулись.
Паркер указал пальцем на письмо, лежащее на столе.
— Это я обнаружил сразу, — сказал он. — Все здесь уже сфотографировано, зафиксировано и со всего сняты отпечатки пальцев, так что любую вещь можно брать в руки. Возьми этот листок и прочти.
Алекс взял и прочел:
«…для иной души, не столь чистой и не столь восприимчивой к искушениям этого мира. Умоляю тебя. В моей жизни есть проблемы, которые долго копились, пока не стали причиной моего нынешнего шага. Быть может, они никогда не станут явными. В этой области немногое доходит до ушей незаинтересованных. Впрочем, нет никакого смысла углубляться в подробности. Люди, которых я мог бы назвать, и которые могли бы с легкостью подтвердить, что все содержащееся в этом письме является правдой, никогда этого не сделают, и никто не заставит их выдать себя. Никто никогда не докажет никакой их вины. А истинная правда такова: я родился в семье порядочных и честных людей, мои родители и их родители были людьми безупречными, да и сам я начал свою жизнь как человек честный, каковым и намеревался остаться до самого ее конца. Однако, к сожалению, я поддался искушению. И уже тогда хотел покончить с собой. Я знал, что не смогу лгать так легко, как другие. Но мне не хватило мужества. А потом, когда понял, что ничего не смоет с меня совершенного преступления, я начал увязать все глубже. Моя прекрасная репутация помогала мне в этом. Всем казалось, что я последний из людей, кого можно заподозрить в нечестности и взяточничестве. Тем не менее, я был обманщиком и взяточником, и проделывал все это с такой непонятной мне самому страстью, будто верил, что одно грязное пятно смывает другое. А может, я думал, что таким образом научусь быть циником? Что в конце концов забуду, чем на самом деле являются все мои достижения? Но я не забыл. Решение, которое сегодня должен превратить в действие, назревало во мне давно. Оно не является для меня ничем новым, хотя для многих моих знакомых и коллег по работе будет, наверно, большой неожиданностью. Нет, нет, я вовсе не „Катон финансов“. Я даже не обычный честный человек. Я множество раз предавал свою страну и свое честное имя ради барышей. И ничего уже не могу вернуть назад. Но признаваясь в этой ужасной правде за минуту до смерти, я верю, что, быть может, Господь всемогущий простит хотя бы малую часть моей огромной вины, а люди, которые доверили мне так много и которых я так жестоко обманул, поверят, что я не был совсем уж плохим. Я сам себе вынес приговор. Пусть моя судьба станет предостережением для всех тех, кто считает, что деньги являются целью и движителем всего в этом сложнейшем из миров. Чистую совесть нельзя купить ни за какие деньги. До свидания, моя дорогая Сильвия! Ты была светлым лучом в моей жизни. Ты была чистой, верной и честной, в сто раз достойнее меня. Я пишу „до свидания“, ибо верю, что мы еще когда-нибудь встретимся там, куда уже не доходит эхо человеческих слабостей, а длительное покаяние, наконец, искупает все грехи. Да будет так! И это единственное, что меня утешает: желание увидеть тебя в том, лучшем мире. Пусть твоя большая душа и безукоризненная честность найдут хоть немного сочувствия ко мне. На веки вечные твой Гордон».
Алекс сложил письмо и осторожно положил его на край стола.
— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Паркер и, взяв письмо, вложил его в большой белый конверт, вынутый из бокового кармана пиджака.
— Настолько слащаво и банально, что могло бы даже быть правдивым, — сказал Джо. — «Чистую совесть нельзя купить ни за какие деньги…» Все это правильно, но очень плохо написано… — Он осматривался вокруг, и всюду взгляд его натыкался на бабочек с раскрытыми крыльями, больших и маленьких, тусклых и неожиданно разноцветных, насаженных на булавки, мертвых и неподвижных, как… Джо перенес взгляд на стол. — Тело сейчас находится точно в том же положении, в каком было обнаружено?
— Да. Если даже и есть какие-то минимальные изменения положения тела, то у нас имеются снимки, и мы можем внести поправки…
Джо обошел стол и посмотрел вниз, вдоль вытянутой руки покойного. Под ней лежала разбитая чашка со следами остатков кофе. По другую сторону тела лежало разбитое блюдечко.
— А что ты об этом думаешь? — спросил Алекс, указывая на блюдечко, затем присел и понюхал фрагмент разбитой чашки.
— Ну что?.. — Паркер пожал плечами. — Он явно держал в руках чашку на блюдечке, как это многие делают. Когда выпил — смерть наступила мгновенно. В этот момент чашку он, вероятно, держал в правой руке, а блюдечко в левой…
— Да, ты прав… — Алекс покивал головой. — Стало быть, чашка упала, когда он выронил ее из стынущей руки, а блюдечко соскользнуло у него с колен… Вот тут есть след от кофе… — Он указал на брюки покойного. — Так… — Джо еще раз обошел кресло и снова посмотрел вниз. — Это должно было произойти так… Любопытно…
— А мне куда больше любопытно, почему тебя не интересует второе письмо самоубийцы?
— Нет, как же! Очень даже интересует! — Джо поднял брови. — Но еще больше меня интересует, что здесь произошло. Это первое письмо было напечатано на пишущей машинке, и даже подпись стоит машинописная. Это вот та машинка?
— Да, — Паркер кивнул, подошел к маленькому столику и легонько ударил по клавише плоской открытой пишущей машинки. — Это портативный «Андервуд», купленный полгода назад и всегда досягаемый для всех домочадцев. Оба письма написаны на этой машинке. Второе я нашел вот тут… — Паркер подошел к столу и поднял лежащую там раскрытую книгу. Под ней находился сложенный вдвойне лист бумаги. Паркер молча протянул его Алексу.
«Я больше так не могу. Я встал на пути любви двух людей, которых ценю и уважаю. Если бы я не ушел, то стал бы виновником их длящейся всю жизнь трагедии. А поскольку их счастье представляется мне гораздо более важным, чем моя жизнь, размышляя о них и о себе, нашел единственное решение, которое представляется мне возможным. К сожалению, я не смог бы жить без этой единственной женщины в моей жизни, которую так полюбил. Любимая, не сердись! Не обижайся на меня за этот шаг. Пойми, что я здесь страдал бы непрерывно, глядя на вас. А там… там будут лишь тишина и пустота… Страшно подумать, что я уже никогда больше не буду держать тебя в своих объятиях, Сильвия, моя единственная. Но в борьбе с роком еще никто не побеждал. Так, видимо, и должно быть. Спокойной ночи. Храни тебя Господь. Вспоминай обо мне иногда. Это все, о чем могу тебя попросить. Я любил тебя так, как никто никогда никого. Спокойной ночи — навсегда…»
Закончив читать, Джо передал письмо Паркеру, а тот вложил его в конверт в котором уже находилось первое письмо.
— Да. Очень забавно.
— Меня это забавляет несколько меньше… — сказал Паркер. — Ну, ты хоть что-нибудь из этого понял?
— В лучшем случае, сэр Гордон Бедфорд кажется человеком, который, желая совершить самоубийство, пытался найти себе наиболее эффектный повод для этого. Пока что он открыл нам два из таких поводов: угрызения совести и обманутая любовь. Жаль только, что он предложил нам оба этих повода одновременно. Кроме того, меня интересует, как можно писать такие, что ни говори, экзальтированные письма на пишущей машинке?.. А ведь он умел пользоваться пером… — Джо подошел к столу и еще раз поднял раскрытую книгу, из-под которой Паркер минуту назад вынул второе письмо. Посередине книги, в углублении, созданном выпуклостью страниц, лежала авторучка. — Я полагаю, с нее сняли отпечатки пальцев?
— Конечно.
Джо положил авторучку на стол и взглянул на книгу.
— Это его рукопись в переплете, — громко объявил он то, что и так с первого взгляда было ясно. — Похоже на то, что как раз ее редактировал, потому что всюду видны поправки ручкой. — Он умолк и пробежал глазами по рукописи, беззвучно шевеля губами. Потом вполголоса прочел: — «В окрестностях Западного Лондона перелеты Atropos L. начинаются в период…» — Джо поднял голову и взглянул на Паркера, который глядел на него, стоя неподвижно и скрестив руки на груди. — Интересно, да? Я думаю, что такой специалист, как сэр Гордон, прекрасно знал, в какой период начинаются перелеты Atropos L. в окрестностях западного Лондона.
— Ради Бога, о чем ты говоришь? — Паркер подошел и заглянул Алексу через плечо.
— О том, что я удивлен, почему сэр Гордон прервал именно в этом месте. Как видишь, это последняя поправка в рукописи. Все указывает на то, что он дочитал текст именно до сих пор и хотел вписать это предложение, но что-то помешало ему, и он его не закончил…
— Ну-у… — Паркер взял в руки авторучку. — Может, просто, не успел сделать этого перед смертью?
— Вот-вот. Но мне представляется несколько неправдоподобным, чтобы он остановился, не закончив предложение, отложил авторучку и совершил самоубийство. Как ты думаешь?
Заместитель начальника криминального отдела, не отвечая, вынул свой блокнот и быстро написал в нем лишь одно слово: «Убийство!!!» Поставив последний восклицательный знак, он поднял авторучку, осмотрел стальное перо и сравнил обе записи.
— Да, это те же чернила, светло-зеленые.
Будто не слыша его слов, Алекс закрыл рукопись и прочел надпись на наклейке, находящейся на середине верхней стороны плотного переплета:
Гордон Бедфорд.
СТРАНСТВИЯ ATROPOS L.
(Попытка определения характерных черт явления на основе исследований, проведенных в 1956–1961 гг.)
Джо положил рукопись на стол, точно на то место, откуда ее взяли, посмотрел на покойного, который сидел теперь со слегка отклоненной головой, глядя в пространство неподвижными, сощуренными в страшной усмешке глазами.
— Бабочки и кредиты… — Алекс внимательно вглядывался в лицо покойника. — Он похож на такого, каким и был: спокойный, сдержанный, культурный англичанин, человек порядочный, честный и солидный. Этот выдающийся подбородок свидетельствует об убеждении, что жизнь — это не крутая, полная ям и выбоин дорога, а скорее — ровное шоссе, по которому можно прекрасно ехать при условии соблюдения правил дорожного движения… Он почитывал Шекспира, брезговал ложью, употреблял хороший одеколон, любил монархию и верил, что человек должен добросовестно трудиться, каждый на той должности, на какую его поставили судьба и право рождения… В душе он презирал слабых и неуверенных, не знал страха, уважал прямую открытую игру. Он родился с опозданием на несколько десятков лет. Вероятно, был большим педантом… — Джо еще раз бегло окинул взглядом высокий, прорезанный двумя параллельными морщинами лоб покойного, под которым теперь уже навечно обрели покой упорядоченные и разложенные по полочкам сведения о шестиногих ночных крылатых созданиях и о платежном финансовом потенциале экзотических стран. — Интересно, почему на нем такой толстый свитер? Ночь была очень теплой и даже собиралась гроза…
— Кажется, у него был ревматизм, — ответил Паркер. — Там, на полочке рядом с баром, лежат обезболивающие таблетки.
— Да-да… — Джо вернул взгляд на стол. — А в этой рамке, вероятно, изображение его возлюбленной Сильвии, ради которой, если верить одному из писем, он покинул эту земную юдоль, полную слез… Интересно, как она выглядит. — Он взял в руки маленькую рамку с помещенным в нее небольшим снимком формата шесть на девять. Несколько секунд разглядывал фотографию, после чего покивал головой. — Если это миссис Сильвия Бедфорд, то она, как мне кажется, обладает стройной, грациозной фигурой, но, к сожалению, здесь трудно увидеть черты ее лица. Впрочем, посмотри сам.
Джо протянул Паркеру рамку. Паркер без особого интереса глянул на нее, потом посмотрел еще раз и наконец придвинул рамку к самым глазам.
— А это еще что такое? — пробормотал он.
— Вот именно… — Джо взглянул на покойного. — Надеюсь, сэр Гордон не был фетишистом. В Меланезии живут некоторые примитивные племена, у которых существует обычай рисовать портреты умерших на своем теле, чтобы продлить их жизнь. Но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь, отправляясь в последнее путешествие, забирал с собой голову любимой… Интересно, этот недостающий фрагмент где-нибудь тут находится? Комнату хорошо обыскали?
— Думаю — да, — кивнул Паркер и почесал затылок. — Конечно, такая маленькая вещь, как человеческая голова, вырезанная из фотографии, могла остаться незамеченной моими ребятами, особенно если она пряталась где-то среди бумаг, но все же…
Джо наклонился и посмотрел в корзину для мусора.
— Туда заглядывал?
— Да, — кивнул Паркер. — Мы нашли там лишь одну бабочку, по-видимому, уже ему ненужную… Впрочем, ее детально сфотографировали, и если на ней окажутся какие-либо отпечатки пальцев, я тут же их получу… Я велел все разложить так, как лежало до нашего прибытия…
Алекс сунул руку в корзину и выпрямился, держа в пальцах большую бабочку. Она была мертвой и проткнутой большой иглой.
— Очень легкая, — тихо сказал Алекс. — Она явно погибла давно и успела уже совершенно высушиться…
Паркер подошел, и они вместе рассматривали мертвое насекомое.
— Гадость… — скривился заместитель начальника криминального отдела. — Не понимаю, как благоразумный человек может…
Он умолк, потому что Алекс уже не смотрел на бабочку. Его взгляд быстро перемещался от ящика к ящику и вдруг застыл.
— А это что такое? — прошептал Джо и, по-прежнему держа бабочку в пальцах, быстро подошел к застекленному ящику, висящему на стене за спиной покойного.
Ящик был почти пуст. На темном бархатном фоне выделялись две огромные ночные бабочки, желтоватые, с толстыми мохнатыми брюшками, покрытыми поперечными коричневыми полосками, а в длину — голубой линией. Посредине туловища у них находился узор в виде человеческого черепа.
Обе бабочки были абсолютно идентичны с той, которую держал в пальцах Алекс. Над бабочками в ящике была размещена надпись:
ACHERONTIAE — ATROPOS L.
«МЕРТВЫЕ ГОЛОВЫ»
(пойманы в Лондоне 1–7 июня 1959 г.)
Но оба склонившиеся над ящиком мужчины смотрели не на огромных бабочек. Застывшим изумленным взором они всматривались в третий объект, размещенный точно посередине, между двумя насекомыми.
Это была женская голова, вырезанная из небольшой фотографии и наколотая на булавку…