Подходя к дому, Жанин было решила, что он пуст, но вскоре заметила слабый отсвет за тяжелыми старомодными шторами, закрывающими окна гостиной, и услышала тихие звуки рояля. Это была любимая вещь брата: «La Jeune Fille aux Cheveux de Lin»[70].

Странно, входная дверь открыта. Она вошла. В тусклом свете фонарей с улицы она увидела беспорядок в вестибюле: марокканский ковер пинком отброшен к стене, под ногами скрипят осколки большой вазы. Воздух был насыщен тяжелым и сладким ароматом кифа.

Музыка смолкла. Открыв дверь в гостиную, она увидела на стене искаженную тень брата, отброшенную висячей лампой. В медном блюде тлела сигарета с кифом, рядом на крышке рояля стояли наполовину пустая бутылка коньяка и бокал.

Он позвал ее по имени, но как-то безжизненно. Жанин вошла, беззвучно закрыв за собой дверь. Устраиваясь на мягких диванных подушках, она спросила:

– А где Розали?

– Мы поссорились. Она ушла. – Его пальцы словно по собственной воле забегали по клавиатуре, извлекая долгие переливы плача, отдаленно напоминающие арабские песни, передать которые не способен ни один рояль.

Некоторое время Жанин слушала молча, но наконец сказала:

– Ты получил письмо от американской корпорации?

– Да. А ты?

– Да. Надо думать, они тебя взяли, и с этого началась ссора?

– Напротив.

Он вдруг вскочил на ноги, захлопнул крышку рояля и, залпом опустошив бокал, перенес его и бутылку на низкий столик перед диваном сестры. Сев рядом, он налил себе еще и взглядом спросил, налить ли ей. Получив согласие, он уже собрался встать, чтобы сходить за вторым бокалом. Прикосновением руки она его остановила.

– Можем выпить из одного. Не трудись ходить.

– Как хочешь. – Погасив сигарету, он открыл портсигар, предлагая закурить ей.

– Ты сказал «напротив». Тебя не приняли?

– Да. Вот почему я сорвался на Розали. А ты?..

– И мне отказали.

Долгое время они сидели молча. Наконец Пьер сказал:

– Мне как будто даже все равно. А не следовало бы. Помню, как я надеялся, что меня возьмут, что я поеду в Африку. И вот, должности я не получил, да еще жену потерял, а чувствую только опустошение.

– Никакой надежды на примирение?

– От одной только мысли меня тошнит. Стоит ли склеивать черепки? Такого заслуживают только самые ценные предметы.

– Я из той же антикварной лавки, – отозвалась, помолчав, Жанин. – Рауль не понимал, как много для меня значила эта идея. Мы разошлись во взглядах – в последний раз. Не стоит трудов.

– Людям извне не понять. Они просто не в состоянии понять.

Пьер опять опустошил свой бокал и опять его наполнил. Едва в нем заплескалась жидкость, сестра быстро отпила глоток.

– И что ты думаешь делать теперь? – поинтересовался он.

– Пока не знаю. Раз уж я твердо решилась снова поехать в Африку, нужно, наверное, искать другие пути. Ну и что, если надежды вернуться домой нет, но ведь есть же другие страны, где к европейцам относятся терпимо, и, может быть, там будет лучше, чем в захудалой дыре на дождливом экваторе.

– Многим европейцам дает работу Египет, – согласился Пьер. – В основном немцам и швейцарцам, но и бельгийцам тоже.

– Рауль еще кое о чем мне рассказал. Совет Единой Европы все больше обеспокоен появлением в Африке американцев, и чтобы противостоять им, может попытаться оказать помощь Дагомалии или РЕНГ.

– Тогда им тоже понадобятся советники. И все же… – Он с трудом сглотнул. – Столько сил потребовалось, чтобы проглотить гордость и подать заявление, лишь бы поехать служить les noirs[71]. И после такого унижения узнать, что все напрасно… Нестерпимо…

– Mon pauvre[72]. Как я тебя понимаю.

Она снова подняла бокал. Поверх его края она встретилась взглядом с Пьером.

– Да, ты ведь понимаешь, правда? Если бы в целом мире не нашлось ни одного человека, кто бы мне посочувствовал, я бы, наверное, с ума сошел.

– И я тоже. – С огромным усилием воли она оторвала взгляд от него и поставила бокал на пол. Не поднимая головы, она сказала: – Знаешь, мне кажется, в этом и есть причина вечных неурядиц в моей жизни. То один мужчина, то другой. Считаю победой, если год удалось продержаться вместе… Ищу такого, как ты, сердце мое. И не нахожу.

– Но у тебя хотя бы хватало терпения искать, – сказал Пьер. – А я сдался. Только теперь, когда меня сперва один раз, теперь другой насильно в это ткнули, я наконец опустил руки.

Атмосфера казалась заряженной не только дымом кифа, но чем-то, что было необходимо и одновременно невозможно сказать. Он с трудом поднялся на ноги, словно сам воздух давил на него.

– Давай послушаем музыку. Дом кажется таким пустым.

– Пустым, как моя душа, – сказала Жанин и снова набрала в легкие дым кифа.

– Что будем слушать? Победные песни? Похоронный марш?

– Ты сам поиграешь или поставишь запись?

– Запись. Душа больше не лежит играть. – Он порылся в стойке, выбрал, поставил кассету. – Берлиоз для поднятия настроения, гм? – пробормотал он, гася висячую лампу. – К этой видеоряд подобран особенно удачно. Кажется, ты ее не видела.

Зажегся экранчик проигрывателя, засияли золотые с белым узоры, в их неверном свете он вернулся к сестре на диван. Некоторое время они сидели неподвижно. Звучание ошеломляло, потребность гения в огромных оркестрах нашла свой апофеоз в современных усилителях.

– Надо бы купить новый проигрыватель, – сказал Пьер. – На этом третье измерение теряется, разве что сидишь, уткнувшись в самый экран.

– Сдвинься немного ко мне. Но тебе же здесь неудобно. Чтобы сидеть на этих треклятых штуках, нужны африканские кости. Может, тебе перебраться в кресло?

– Нет, два кресла в узкое пространство перед экраном не вдвинешь… Мы с Розали и из-за этого тоже ссорились.

– Тебе отсюда хорошо видно? Дай я к тебе прислонюсь. Нет, обними меня за плечи. Да, вот так хорошо.

Прошло сколько-то минут.

От ее волос пахло пряным. Сами волосы были шелковистыми на его щеке. Идеально подобранные к музыке образы и краски прорывались к нему сквозь апатию и депрессию, убаюкивали. Он почувствовал, как ее сильные худые пальцы сплелись с его, но никак не отреагировал, а когда она слегка пошевелилась, он только, едва двинувшись, сам соответственно изменил позу. Совершенно естественным было, что, когда кончики ее пальцев стали гладить тыльную сторону его ладони, он скопировал это движение, и прошло некоторое время, прежде чем до него дошло, что он касается ее обнаженной груди.

Цвета на экране сменились на белый и небесно-голубой. В этом ставшем вдруг более ярком свете он поглядел на сестру. На щеках у нее блестели слезы: две сверкающие реки вытекали из двух темных провалов.

За грохотом музыки он едва расслышал слова, но прочитал по губам достаточно ясно:

– Всегда ведь были только мы с тобой, да, Пьер?

Он не нашел ответа.

– Это правда, – сказала она чуть громче и очень устало. – Может, пора перестать притворяться? Меня тошнит ото всех, кроме тебя. Брат ты мне или нет, всю мою жизнь ты был мне единственным другом, а я уже немолода. Парижане не желают нас знать, французы нас игнорируют, остальная Европа – хаос, похожий на блевотину жадной собаки, а сейчас, оказывается, sales noirs[73] мы тоже не нужны. Куда нам еще податься, скажи мне?

Покачав головой, Пьер обреченно поднял руку, словно хотел сказать, что надежды для них нет.

– Ainsi je les emmerde tous[74], – сказала Жанин.

Пока она только распустила блузку, обнажив одну грудь, которую дала ему гладить. Это была очень красивая грудь, округлая, пробуждающая фантазии. Теперь она расстегнула молнию до конца, сняла и отбросила блузку. Он не попытался ее остановить, но и не двинулся, чтобы помочь.

Несколько минут она задумчиво глядела на него с расстояния вытянутой руки, потом вдруг сказала:

– Иногда я спрашивала себя, не потому ли ты теряешь своих женщин, что ты меньше мужчина, чем я воображала. В этом дело, Пьер?

Его лицо внезапно потемнело от гнева.

– Даже не думай! – огрызнулся он.

– И нет сомнений, что я привлекательная женщина. Когда я сегодня получила письмо, до меня вдруг дошло, чего я, собственно, хочу, по чему я тоскую. И по чему тоскуешь ты. По умершему миру. Но должно же было что-то от него остаться. Я подумала: мы понимаем друг друга! Мы могли бы… мы должны поехать и отыскать то, чего мы хотим. Все обдумать, уехать вдвоем. Кое-что придется уладить, но я смогу это сделать. Есть места на Земле, где больше ценят человека, чем клочок бумаги, на котором написано, кем он был, когда родился.

Она помедлила.

– Мы могли бы завести детей, Пьер.

– Ты с ума сошла? – Вопрос сорвался шепотом с побелевших губ.

– Подумай немного, – спокойно сказала она и, откинувшись на подушки, снова стала смотреть запись. Грудь она прикрыла руками, пародируя скромность, которая, как она знала, неизменно распаляет мужчин.

Почувствовав первое его прикосновение, она жадно подставила под поцелуи губы.