Это закончилось.

Я вернулся домой.

Был ненастный весенний день, шел дождь и снег. Отец пришел встретить меня. И на этот раз ему снова даже не пришло в голову упрекнуть меня. Он читал мои рукописи и почти наизусть помнил мои письма. Теперь он знал, что ему больше нечего бояться в отношении моего будущего. По этому поводу он поговорил с Мюнхмейером и сказал, что тот хочет меня видеть.

«Это будет излишне», — сказал я. — «Этот человек хочет бульварных романов, захватывающих любовных историй, не более того. Я не пишу таких вещей. Он, вероятно, думает, что я бесчестный, из-за того, что люди говорят обо мне, и что я состряпаю колпортажный роман, что принесет ему много денег, но погубит меня. Он неправ. У меня совсем другие цели и задачи!»

Отец со мной согласился.

Когда мы поднялись над городом и увидели его лежащим перед нами, он указал на ближнюю деревню, на отдельно стоящий, недавно построенный дом, и спросил меня:

«Ты знаешь, что там?»

«Разве это не то место, где тогда был пожар?»

«Да. Через несколько дней после твоего отъезда открылось, кто его поджег. С преступником разобрались очень быстро. Он попал в тюрьму раньше тебя. Мать тебе все расскажет».

«О нет! Я ничего не хочу знать, вообще ничего. Попрошу молчать об этом!»

В тот же вечер я узнал, что местный сержант хвастался в баре, как внимательно он будет следить и наблюдать за мной в течение двух лет, он не сведет с меня глаз ни на день!

Он пришел на следующее утро и толкнул в грудь таким образом, что и обвинить было нельзя, но и последствия были чреваты рецидивом.

Он утверждал, что на два года назначен моим руководителем, которому я обязан ежедневно подчиняться.

Затем он вытащил из кармана соответствующие параграфы закона, чтобы прочитать мне лекцию о моих обязанностях.

Я не сказал ни слова, но открыл дверь и жестом приказал ему выйти.

Когда он замедлил, это сделал я.

Я пошел к мэру и быстро с этим справился. Я попросил заграничный паспорт, и когда мне сообщили, что это невозможно, без лишних слов, на следующий день я уехал без паспорта.

В поезде я сидел в пустом купе.

Пересекли границу.

Внезапно я испытал внутреннее возмущение, начал злиться, кричать и рычать как в деревенской гостинице, где рабочие бьют друг друга ножками стула. Сотни фигур и сотни голосов были тем следствием, что оно вызвало.

Раньше это бы меня ужаснуло, но сегодня оставило равнодушным.

Эти болотные воспоминания, отказывавшиеся сдаться, утратили надо мной власть. Я не отреагировал на это, и им пришлось постепенно затихнуть самим по себе.

Во втором томе будет рассказано, куда и как прошло это путешествие.

Тем временем Мюнхмайер пришел спросить обо мне.

Меня уже не было. Затем он заплатил гонорар и пошел домой, ничего не добившись.

Примерно три четверти года спустя он появился снова и не один, а со своим братом.

На этот раз он застал меня дома, потому что я снова был там, чтобы писать и печатать свои «Географические проповеди».

Его брат был портным, а затем стал разносчиком книг.

Дела до сих пор шли хорошо, в самом деле, замечательно, но теперь появилась опасность резкого разрушения. Ему нужен был спаситель, а я должен был им стать!

Мне это было непонятно, потому что я никогда не имел ничего общего с Мюнхмейером, да и не хотел иметь с ним ничего общего, и не знал ни его, ни его ситуацию.

Он объяснил мне это.

Он был умным, расчетливым, очень красноречивым человеком, и его брат так красиво его поддержал, что я не отверг их сразу, но позволил им высказаться.

Но затем я оказался — в ловушке, хотя никогда не предполагал даже саму возможность любых деловых отношений с «Колпортажем».

«Мюнхмайер» превратилась в солидную типографию с наборным цехом, печатными формами и т. д.

Однако то, что он публиковал, было самыми низкими сплетнями. Он говорил о так называемой «Черной книге» с множеством криминальных историй, о так называемом «Храме Венеры».

«Храм Венеры», настоящая золотая жила, как и некоторые другие изделия того же рода, но теперь эта еженедельная газета издавалась под названием «Наблюдатель на Эльбе».

Основатель и редактор этой газеты — писатель из Берлина Отто Фрейтаг, очень умелый, энергичный, но чрезвычайно опасный человек в бизнесе.

Он рассорился, внезапно ушел из редакции, захватив с собой все рукописи, и теперь намеревался печатать подобные «Наблюдателю на Эльбе» страницы, чтобы уничтожить его.

«Если я не найду теперь же другого редактора, который превзойдет этого человека, зная, как справиться, для меня все потеряно!» — пришел к выводу Мюнхмайер.

«Но зачем вы пришли ко мне?» — спросил я. — «Я не редактор, не корректор правщик!»

«Пусть это будет моей заботой! Я много слышал от вас и, прежде всего, читал ваши рукописи. Я знаю свой путь. Вы тот, кто мне нужен!»

«Но у меня совсем другие планы и на колпорт меня никто не приведет!»

«Потому что вы его не знаете. Вы также можете сделать на нем добро. Чем вы планируете заняться?»

Я объяснил ему свои планы. Тогда он загорелся, он был в восторге от них. Он был одним из тех людей, которые любят восторгаться возвышенным, высоким, но живут низко.

«Это превосходно, великолепно!» — воскликнул он. — «И вы сможете достичь всего со мной, лучше и быстрее всего со мной!»

«Вот как?!»

«Вы напечатаете эти вещи вместе со мной и в пятницу сделаете его новую газету бесполезной!»

«Однако это могло бы быть легко. А что, если мне не понравится ваш „Наблюдатель на Эльбе“? Я с ним не знаком».

«Тогда оставим его, и вы найдете вместо него новый лист!»

«Какого рода?»

«На ваше усмотрение, насколько это соответствует вашим целям!»

Признаюсь, это обещание перевесило больше половины в его пользу.

Что касается моих планов, это прозвучало почти как находка!

Он дал дальнейшие обещания, которыми облегчил мне выполнение его желаний.

На это пришлись мои собственные соображения. Здесь совершенно неожиданно мне представилась прекрасная возможность познакомиться самым удобным способом с печатным станком, наборными шрифтами и всем, что здесь существует. Это была очень ценная возможность для меня как для писателя и, вероятно, никогда больше не представилась бы мне.

Заработная плата, которую Мюнхмайер мог мне выплачивать, была незначительной, но я получал такие гонорары, что на самом деле мне она и не была нужна.

И я совсем не был связан.

Он предложил мне ежеквартальную возможность увольнения.

Так что я мог уйти через каждые три месяца, если мне это не нравилось.

«Попытайтесь! Скажите да!» — просил он меня, увеличив мне месячную зарплату.

«Когда мне следует приступить?» — спросил я.

«Самое позднее послезавтра. Это срочно. Этот Фрейтаг не должен опередить нас».

«Но вы же знаете, что я был осужден?»

«Я знаю все. Но это не важно».

«И я даже под наблюдением полиции!»

«Я этого не знал, но это тоже не имеет значения. Потому что, а так оно и есть, вы для меня самый важный! Примите это!»

Это звучало исключительно трогательно. Он протянул мне руку, отец и мать умоляюще кивали мне, затем я пожал ему руку и стал — редактором.

Когда я приехал в Дрезден, то сначала снял меблированное жилье, но Мюнхмайер очень скоро предоставил мне несколько комнат в качестве редакционной квартиры, и я купил соответствующую мебель.

Я нашел издательство крайне неприглядным, уродливым.

«Черная книга» была откровенно преступной. «Храм Венеры» в действительности оказался отвратителен, рассчитанный на самый низкий уровень чувственного удовольствия, с чудовищными описаниями и заполненный ужасными откровенными иллюстрациями.

Также была аптечка от болезней, передающихся половым путем, с помощью чего можно было зарабатывать суммы, показавшиеся мне почти невероятными.

Эти бесстыдные страницы с картинками были повсюду. Рабочие забирали их домой. Четыре дочери Мюнхмайера, тогда еще дети младшего школьного возраста, читали и играли с ними, а когда я предупредил г-жу Мюнхмайер о последствиях, она ответила: «Вы так думаете? Неужели? Это наше лучшее издание! Это приносит много денег!»

Я решил, что или это нужно изменить, или я уйду без предупреждения.

Что же касается «Наблюдателя на Эльбе», редактирование чего я взял на себя, то с первого взгляда понял, что его следует закрыть.

Мюнхмайер был достаточно разумным, чтобы признать это.

Мы закрылись, пришла бумага, и я основал вместо него три другие, а именно два приличных развлекательных листа, которые назывались «Deutsches Familienblatt» («Страница немецкой семьи» — прим. перевод.) и «Праздничные часы», а также специальный и развлекательный лист для шахтеров, плавильщиков и металлургов, к которым я дал заголовок «Schacht und Hütte» («Колодец и хижина» — прим. перевод.).

Эти три листа были разработаны, чтобы удовлетворить эмоциональные потребности читателей и привнести солнечный свет в их дома и сердца.

Что касается «Schacht und Hütte», то я ездил в Германию и Австрию, чтобы посетить крупные компании, например к Хартманну, Круппу, Борзигу и т. д.,

И так как такие статьи были необходимы в то время, я добился успехов, которые меня самого поразили.

Наши страницы так разошлись, что Мюнхмайер подарил мне на Рождество пианино.

Его конкурент Фрейтаг очень старался, поначалу добившись успеха, но спустя короткое время ему пришлось сдаться.

В это переходное время развития случилось так, что Мюнхмайер оказался должен иностранным властям за распространение «Храма Венеры».

Автором этой позорной работы был Отто Фрейтаг, который порвал с Мюнхмайером лишь потому, что тот не позволял ему участвовать в прибыли, которую приносило сотрудничество.

В книге был восхитительно написанный раздел о «проституции», который, однако, вызвал напрямую внимание полиции с ордером на обыск. Он был выдан Мюнхмайеру с какой-то стороны, и я не знал, что будет проводиться обыск дома из-за «Храма Венеры».

Тут же началась лихорадочная деятельность по предотвращению грозивших здесь неприятностей. Доверяли любому, кто был способен помочь, но никто ни словом не обратился ко мне, видимо стало стыдно.

Там были тысячи печатных экземпляров. Один спрятали целой кипой, доходившей до потолка, позади других кип. Завалили ими лифт. Было использовано каждое потайное место. Многое, находящееся под угрозой изъятия, было перемещено в жилые квартиры и даже спрятано под детскими кроватями.

Все произошло так быстро и так ловко, что в итоге полиция с трудом обнаружила косвенные следы, и в течение долгого времени дом Мюнхмайеров хвастался остатком, который затем был разобран находчивыми властями Дрездена.

Я узнал об этом позже, намного позже, и сделал свои выводы. Места здесь мне не было. Я хотел из бездны прочь, но не наоборот!

Могу сказать, что в то время я много работал и честно старался превратить Колпортаж Мюнхмайера в достойное издательство.

Мюнхмайер так подружился со мной, что мы стали почти как братья.

Я чувствовал себя хорошо, пока он выполнял то, что я считал верным.

В первых выпусках трех, вновь созданных газет, я начал осуществлять свои литературные планы.

Я уже сказал, что в этой связи хотел обратить внимание на жителей двух половин мира, а именно на индейцев и исламские народы.

Я сделал это здесь и сейчас.

Я определил «Немецкую семейную газету» для индейцев, а «Праздничные часы» для Востока.

В первом листе я сразу начал с «Виннету», но в соответствии с другим индейским диалектом, пока назвал его Ин-ну-во.

Я был уверен, что у этих двух газет есть будущее, и представлял, что могу оставаться редактором в течение нескольких лет.

На то, что я хотел, было достаточно места и времени.

Само собой разумеется, я также писал для других компаний, о которых мне нет необходимости упоминать, но без намерения с ними сотрудничать.

К сожалению, мои добрые дальновидные намерения внезапно натолкнулись на неожиданное препятствие, которое на самом деле не должно было стать преградой, а скорее, означало признание, продвижение по службе.

Чтобы привязать меня к компании, они предложили мне жениться на сестре фрау Мюнхмайер.

Для этого мой отец был приглашен в Дрезден. Ему разрешили остаться в качестве гостя у Мюнхмайеров на две недели, а отец госпожи Мюнхмайер предложил ему породниться.

Все вышло ровно наоборот. Я сказал «нет» и подал на увольнение, потому что теперь, само собой разумеется, я не мог оставаться, тем более что именно в это время я больше узнал о трюке, разыгранном с полицией Дрездена.

Теперь о моих планах приходилось молчать, но я не отказался от них.

Когда квартал закончился, я съехал от Мюнхмайера, но не из Дрездена.

Разрыв с колпортажем меня нисколько не задел.

Я снова был свободен, написал несколько неотложных рукописей и отправился путешествовать.

Что касается моего родного города, то я был вызван в местный суд в качестве свидетеля и узнал, что Фрейтаг, автор, и Мюнхмайер, издатель «Храма Венеры», недавно были судимы за это позор. Они скрывали это от меня. Как я был рад, что не женился на этом храме Венеры!

Вернувшись домой из только что упомянутой поездки, мне понадобилось навестить одну из моих сестер, вышедшую замуж в Хоэнштайне.

Я провел несколько дней у нее и познакомился с девушкой, которая произвела на меня очень странное впечатление.

В начале этой моей книги я сказал, что мне свойственно видеть перед собой людей больше ментальным зрением, чем физическим. Затрудняюсь выбрать, является ли это преимуществом или недостатком, но в результате такой моей особенности я нередко воспринимаю уродливого человека как прекрасного, а прекрасного как уродливого. Самыми интересными для меня существами являются те, чья ментальная форма кажется мне загадочной, чьи контуры я не могу распознать или чей колорит я не понимаю. Такие люди меня привлекают, даже если выглядят отталкивающе; я не виноват в этом.

И с девушкой, о ком я говорю, была связана еще одна очень странная вещь. А именно, когда мне было четырнадцать лет, семинаристом в Вальденбурге однажды в ноябре я поехал оттуда в Эрнстталь, чтобы увидеться с родителями и чтобы сменить свою одежду. На обратном пути, проходя через рынок Хоэнштайна, я услышал пение и наткнулся на певчих, стоящих перед домом. Там должно быть шли похороны кто-то умершего. Я узнал дом. Внизу жил торговец мукой, а наверху приехавший издалека человек, кого иногда называли цирюльником, иногда фельдшером, хирургом или врачом. Он не только стриг как парикмахер, но еще было известно, что он может делать намного больше, его звали Поллмер.

У него родилась дочь, которую сочли самой красивой девушкой в мире, во всяком случае, так решили оба города, я знал это. Теперь ее должны были похоронить.

Вот почему я остановился.

Позади меня стояли две женщины, которые тоже хотели послушать и посмотреть. Вошла третья, из селения, спросив, кто это.

«Дочь Поллмера», — ответила одна из первых двух женщин.

«Ох?! Зубного врача? От чего она умерла?»

«От своего собственного ребенка. Было бы лучше, если бы и он и умер, но он все еще был жив. Такой ребенок, от которого умирает мать, никогда не может быть благословенным, это приносит вред всем».

«Кто отец?»

«Его нет!»

«Боже ты мой! Еще и это? Было бы лучше, если бы монетку сразу закопали!»

Теперь пение прекратилось. Гроб вынесли. Собралась траурная процессия. Из открытого окна гостиной появилась женщина с чем-то на руках. Это был ребенок, «монеточка», убившая собственную мать и навредившая всем!

Я ничего в этом не понимал. Что может знать четырнадцатилетний мальчик о людских предрассудках такого рода!

Но когда похоронная процессия завершилась, и я продолжил свой путь, я захватил с собой кое-что, впоследствии сильно занявшее меня, а именно вопрос, почему нужна осторожность в отношении к ребенку, не имеющего отца, и кто виноват в смерти матери. В результате моей молодости и неопытности я поверил всему, что говорили старушки, и чувствовал своего рода ужас, когда думал об этих похоронах и несчастной «монеточке».

Как только я позже забрел на рыночную площадь Хоэнштайна, то невольно взглянул на тот дом, на верхнее окно над комнатой торговца мукой.

Позже, спустя несколько лет, я однажды увидел, как выглянула голова ребенка, девочки.

Я остановился на мгновение, чтобы рассмотреть лицо. Оно не выражало ничего, ни приятного, ни ужасного.

Позже я встретил на улице сильного высокого человека, держащего за руку девушку лет двенадцати. Это был старый Поллмер со своей «монеткой». Старик выглядел очень серьезным, а ребенок — очень веселым и дружелюбным, ничто не указывало на то, что «ее мать умерла от нее».

Потом я видел ее несколько раз, подростком, словно потусторонний ангел, бледный длинный стебель, очень стройную, совершенно неяркую, совершенно равнодушное существо.

Никогда бы не подумал, что эта девушка когда-нибудь сыграет в моей жизни значительную роль.

И теперь, когда я жил у своей сестры, в доме одного из ее друзей меня познакомили с несколькими молодыми девушками, в том числе с «мисс Поллмер».

Это была «монетка», но она выглядела совсем иначе, чем раньше. Она так тихо и скромно сидела за столом, занятая вязанием крючком, что почти не произносила ни слова.

Мне это понравилось.

Ее лицо слегка разрумянилось.

У нее был очень странный, даже загадочный вид.

И если она порой роняла слово, то оно звучало осторожно, задумчиво, совсем не так, как у других девушек, кто говорит обо всем, и чьи языки трещат без умолку.

Мне это очень понравилось.

Я узнал, что ее дед, Поллмер, читал мои «Географические проповеди» и все еще продолжает читать их.

Мне это понравилось даже больше.

Она показалась мне очень непохожей на своих друзей.

За фигурами последних я не видел и следа духа, а только дыхание души.

Однако за Поллмер лежала психологическая земля, высокая или низкая, пустынная или плодородная, этого я не мог различить, но там была земля, я это ясно видел, и во мне возникло желание познакомиться с этой страной.

Тот факт, что она происходила не из богатой или даже не знатной семьи, не мог помешать мне, в конце концов, я сам был всего лишь сыном бедного ткача, а на самом деле гораздо меньше.

На следующий день ее дедушка пришел ко мне.

Она рассказала ему обо мне и заставила его захотеть узнать меня лично после прочтения моих «проповедей».

Казалось, он был доволен мной, потому что он попросил меня навестить его в ближайшее время.

Я так и поступил.

Между нами возникло плотное общение, которое перешло с личного на письменное, когда я закончил свой визит и вернулся в Дрезден.

Но Поллмер не любил писать сам. Письма, которые я получал, писались рукой его внучки. Кто бы мог подумать, что я вступлю в переписку с «монеткой», которая «приносит только вред»!

Наша переписка производила необычайно хорошее впечатление. Она говорила о моей «прекрасной, очень важной работе», о моих «больших задачах», о моих «благородных целях и идеалах». Она цитировала отрывки из моих «Географических проповедей» и добавляла к ним мысли, совершенное превосходство которых меня поразило. Какая склонность быть женой писателя!

Правда, временами мне казалось, что только писатель-мужчина и притом очень образованный может писать такие письма, но я не мог поверить, что они способны на такой обман.

Мне также написала сестра. Она была переполнена похвалами «мисс Поллмер» и пригласила меня снова навестить ее на рождественские каникулы.

Я так и сделал. Я забыл, что Рождество редко бывает дружественным ко мне, и что меня предупреждали о месте, где я родился.

Это Рождество решило все за меня, даже если я не сразу обручился.

У меня было время. Я провел большую часть этого времени в путешествиях, пока не вернулся домой в день Пятидесятницы, чтобы продолжить изучение души «монетки», которая теперь должна была стать «моей монеткой».

Но дело дошло не до предложения, а до решения, которое иначе происходит только на сцене.

Когда Поллмер узнал, что я вернулся, он навестил меня и пригласил к себе на обед. Он давно уже был вдовцом, и его семья состояла только из него самого и его внучки.

Я знал, что он везде отзывался обо мне только хорошо, и что мои прежние судимости нисколько не помешали ему считать меня хорошим, заслуживающим доверия человеком.

Но я также знал, что он считал свою внучку самым прекрасным и самым ценным созданием во всей округе, и о чьем браке имел довольно фантастические мысли. Он считал, что такие сияющие красавицы — самое большое достояние и богатство их семьи, и брак может быть лишь с богатым и знатным.

Разумеется, его мнение не могло не повлиять на его внучку, я это очень хорошо заметил, но, возможно, пора было выйти из-под этого влияния. Поэтому, когда он попросил меня пообедать с ним сегодня, я ответил: «С удовольствием, но только при условии, что я приду не только ради вас, но и ради вашей внучки».

Он с удивлением выслушал.

«Ради Эммы?» — спросил он.

«Да».

«Что вы имеете в виду? Есть ли у вас какие-то намерения в отношении нее? Вы хотите жениться на ней?»

«На самом деле да».

«Вот перемены! Я не слышал ни слова об этом! Но это только ваше намерение! Что она сама говорит на это?»

«Она согласна».

Потом он вскочил со стула, побагровел и воскликнул:

«Ничего, ничего, ничего не выйдет! Моя дочь родилась и воспитывалась не для того, чтобы потратить свою жизнь на босяка! Есть и другие мужчин! Она не должна выходить замуж за писателя, который, если дела идут хорошо, живет только благодаря своей славе, и вечно голоден!»

«Вы тоже думаете о моей судимости?» — спросил я. — «Я бы понял это!»

«Бред какой-то! Мне все равно. Сотни тысяч людей ходят на свободе, из тех, кому место в тюрьме! Нет, это не так. У меня совершенно другие причины. Вы не получите мою дочь!»

Он воскликнул это очень громко.

«Ого!» — ответил я.

«Ого? Никаких ого! Повторяю, вы не получите мою дочь!»

С каждым словом он стучал тростью об пол, чтобы усилить впечатление.

У меня буквально чесались руки, чтобы положить ему трость в подмышку и со смехом сказать: «Что ж, держи!»

Но, с другой стороны, во мне поднялся, унаследованный от отца, крутой, безрассудный гнев, никогда не поступающий правильно. Я тоже теперь рычал:

«Если не получу, то сам возьму!»

«Только попробуйте!»

«Я не только попробую, я сделаю это, действительно сделаю это!»

Затем он рассмеялся.

«Не смейте являться ко мне. Отныне я запрещаю все посещения!»

«Ясно само собой. Но говорю заранее: вы лично придете ко мне в назначенное время и попросите меня навестить вас. А теперь до свидания!»

«Я буду вас просить? Никогда, никогда, ни за что!»

Он ушел.

Но я написал три строчки и оставил их для его дочери. Они гласили:

«Выбирайте между мной и вашим дедом. Если вы выберете его, оставайтесь; если выберете меня, немедленно приезжайте в Дрезден!»

Затем я уехал.

Она выбрала меня, она пришла.

Она ушла от того, кто ее вырастил и для которого она была единственным сокровищем.

Это мне льстило. Я чувствовал себя победителем.

Я поместил ее у вдовы пастора, имевшей двух взрослых высокообразованных дочерей. Общение с этими дамами позволило ей с легкостью обрести все, чего у нее еще не было. Там у нее появилась возможность вести самостоятельно свои дела.

Я также успешно работал, да, очень хорошо и успешно. Я стал известен и получал очень приличные гонорары.

Я начал свои «Рассказы о путешествиях», и сразу же опубликовал в Париже и Туре на французском языке.

Об этом заговорили; это произвело впечатление даже на «старого Поллмера».

Он слышал от сведущих людей, что я скоро стану богатым, возможно, даже очень богатым человеком. Поэтому он написал своей дочери. Он простил ей, что она бросила его ради меня, и попросил ее приехать в Хоэнштайн, навестить его, но привезти меня с собой. Она исполнила его желание, и я поехал с ней.

Но я пошел не к нему, а к родителям в Эрнстталь.

Он послал за мной, но я ответил, что он хорошо осведомлен о том, о чем я его предупреждал. Если он хотел, чтобы я был с ним, ему пришлось бы прийти лично, чтобы пригласить меня.

И он пришел!

Я снова почувствовал себя победителем.

Как глупо с моей стороны!

Здесь выигрывало только соображение, что, вероятно, я сделаю состояние, и для меня даже состояла опасность в том, что это соображение было сделано не одним моим дедушкой.

Между прочим, он попросил ее остаться с ним в Хоэнштайне, пока мы не поженимся.

Я не возражал и отказался от жилья в Дрездене, чтобы жить с родителями в Эрнсттале.

Тогда для меня это было время очень странных внутренних и внешних событий.

Я писал и путешествовал.

Вернувшись из одной из этих поездок, едва выйдя из купе, я узнал, что «старый Поллмер» умер той ночью, с ним случился удар.

Я поспешил к нему на квартиру. Слухи сильно преувеличили. Он не умер, он был еще жив, но не мог ни говорить, ни двигаться.

Его внучка сидела в боковой комнате, бренча, пересчитывая монеты. Она искала его деньги и нашла их. Их было немного, не думаю, что больше двухсот марок.

Я подвел ее к больному. Он узнал меня и хотел говорить, но лишь невнятно бормотал. В его глазах был ужасное беспокойство.

Затем пришел лечащий врач. Он уже осматривал его утром, сделал это еще раз и сообщил нам, что всякая надежда напрасна.

Когда он ушел, дочь умирающего соскользнула вниз передо мной и попросила не оставлять ее.

Я обещал ей и сдержал свое слово.

Я сделал даже больше. Я исполнил ее желание остаться в Хоэнштайне.

Мы сняли верхний этаж возле рынка и могли бы жить там бесконечно счастливо, если бы нам повезло.

В то время я уже несколько лет писал для Пустета в Регенсбурге в «Немецком доме сокровищ» где появились мои «Рассказы о путешествиях».

Компания Pustet — католическая, а Deutsche Hausschatz («Немецкий дом сокровищ» — прим. перевод.) — католическая семейная газета.

Но я был совершенно безразличен к такой конфессиональной принадлежности.

Причина, по которой я остался верен этой весьма респектабельной компании, была не религиозная, а чисто деловая.

Издатель Пустет сообщил мне во втором письме через своего редактора Винзенца Мюллера, что он готов приобрести все мои рукописи, я не должен отправлять их какому-либо другому издателю. И он заплатит немедленно. В случае более объемных рукописей, которые я должен послать ему одну за другой, он очень рад предоставить постраничную оплату!

Редко бывает писатель, которому делают такое предложение. Я с удовольствием его принял.

Около двадцати лет этот гонорар был стабилен, если я отправлял рукопись почтой сегодня, то он приходил ровно послезавтра.

Я не помню ни одного случая опоздания. И по гонорару между нами никогда не было ни малейших разногласий. Я никогда не просил больше, чем было согласовано, и когда Пустет внезапно удвоил его для меня, он сделал это по своей собственной воле, без моего подтверждения на этот счет. Такой добросовестности остаёшься верным, даже не спрашивая об их вере и деноминации.

Но еще более ценным для меня, чем эта пунктуальность, было то, что все мои рукописи заказывались заранее и благожелательно встречались и воспринимались.

Это позволило мне, наконец, осуществить задуманное, относящее к «Рассказам о путешествиях».

Теперь мне уже давно гарантировали необходимое пространство для колонок.

Через кого я позже опубликую эти рассказы в форме книги, это вопрос, который пока может оставаться открытым.

Есть враждебные люди, которые заявляют, что меня волнуют только деньги, как сделал это один католический издатель. На это бессовестную ложь и осуждение я не могу найти слов. Я сделал как раз ровно обратное тому, в чем меня обвиняют. Я приносил даже и такие жертвы «Deutscher Hausschatz» и его издателю, о размере которых семья Пустет понятия не имела.

Передо мной письмо, от 3 октября 1886 года, которое написал мне профессор Йозеф Куршнер, известный публицист, с кем я был очень дружен. Это касалось журнала «Vom Fels zum Meere» («От скал до моря» — прим. перевод.), издательства Шпеманна, с кем я сотрудничал.

Письмо выглядит следующим образом:

«Уважаемый г-н!

Пока вы вносили свой вклад в другие начинания, в то же самое время вы все еще оставляете меня в затруднении с тем, что давно обещали. На самом деле это неправильно, и я призываю вас сдержать данное мне обещание. Я не хочу упустить эту возможность не спросив вас, не захотите ли вы когда-нибудь написать довольно захватывающий, убедительный и ситуативный роман. В этом случае я мог бы гарантировать вам гонорар в размере до тысячи марок за „каменный“ лист (авторский, печатный лист — прим. перевод.), если вы напишете что-то подобное.

С большим уважением

Ваш самый преданный

Йозеф Куршнер».

Гонорар, который я получал от Пустета, был настолько незначительным по сравнению с этой тысячей марок, что я боюсь упоминать его размер здесь.

Если я в любом случае предпочел Пустета, это, безусловно, более чем достаточное доказательство того, что я писал для «Hausschatz» («Домашние сокровища») не для того, чтобы «заработать больше денег, чем я получил бы от других».

Другие мои издатели также платили значительно больше, чем Пустет.

Я должен заявить об этом, чтобы противостоять этому злонамеренному распространению вздорных слухов.

Я сообщу в другом месте о содержании этих моих отчетов о Домашних сокровищах.

Следуя логике фактов, я должен вернуться от Пустета к Мюнхмайеру.

Это было в 1882 году, когда я посетил Дрезден с женой в развлекательной поездке. Я так живо описал ей Мюнхмайера, что она смогла получить очень точное представление о нем, хотя еще не видела его. Но ей очень хотелось познакомиться с тем, о ком другие также говорили ей, что он был красивым парнем, очаровательным артистом и увлекался красивыми женщинами.

В это время года в сумерках он посещал один ресторан в саду. Когда я сказал ей об этом, она попросила меня отвезти ее туда. Я так и сделал, хотя мне не хотелось показывать ему ту, кого я предпочел его невестке.

Я не ошибся. Он был здесь. Единственный гость во всем саду.

Радость снова увидеться со мной была искренней, мы могли это заметить. Но разве у этой радости не было еще и деловой причины?

Он сидел такой угрюмый и подавленный, обхватив голову обеими руками. Но теперь он внезапно повеселел и обрадовался. Он засиял от удовольствия. Он сделал мне самые невозможные комплименты по поводу того, что у меня такая красивая жена, и в тех же выражениях он поздравил мою жену со счастливой удачей иметь мужчину, который так быстро стал знаменитым.

Он знал мои успехи, но весьма преувеличивал их, чтобы польстить нам обоим. Он произвел впечатление на мою жену, и она произвела на него впечатление.

Он начал бредить и выглядел искренним. Она прекрасна как ангел, и должна стать его ангелом спасения, да, его ангелом спасения, кто ему требуется в его нынешней огромной нужде. Она может спасти его, попросив меня написать для него роман.

А теперь он рассказывал: когда я ушел из его бизнеса, он не нашел подходящего редактора для основанных мной газет. Сам он редактировать не умел. Газеты очень быстро потеряли свою значимость, подписчики отпали, они ушли. Но на этом дело не закончилось. Ничто больше не работало. Потеря следовала за потерей, и теперь ситуация была такова, что он больше не мог отрицать Гамлета в вопросе бытия или небытия.

В тот момент он только что думал о том, через кого или через что он сможет найти спасение, но тщетно.

Поскольку мы оба пришли, словно посланные небесами, то теперь он знает, что будет спасен, именно через меня, через мой роман, через мою прекрасную, юную, дорогую, драгоценную даму сердца, которая не оставит меня в покое, пока этот роман не будет в его руках.

Умник полностью уверился в помощи моей неопытной жены через эти грубые похвалы.

Он убедил меня исполнить его желание, и она попросила меня.

Он ловко представил мне тот факт, что на самом деле только я виноват в его нынешнем ужасном положении. Шесть лет назад все было на редкость хорошо; но то, что я не захотел жениться на его невестке и ушел из редакции, превратило все в свою противоположность.

Чтобы исправить это, я морально обязан протянуть ему руку помощи.

Что касается этой последней мысли, то я очень хорошо чувствовал, что в ней есть доля правды. В то время моя готовность жениться на сестре фрау Мюнхмайер считалась само собой разумеющимся, о чем говорили повсюду.

Вследствие того, что я отклонил план, пострадала не только девушка, но и вся семья подверглась почти публичному пренебрежению, в чем я не был виноват, но что заставило меня проявить к Мюнхмайеру взамен некоторую любезность.

К тому же мы не ссорились, а расстались друзьями.

Так что для отклонения его просьбы была бы предпочтительнее причина не личного характера, а делового.

Но и в деловых отношениях также не было веских причин для отказа. У меня было время, я просто должен был это принять.

Поскольку Мюнхмайер был издателем бульварного чтива, от меня не требовалось ничего, кроме бульварного романа с моей стороны.

Это могло быть что-то лучшее органичной последовательности рассказов о путешествиях, подобных тем, что я передавал Пустету и другим издателям.

Если бы я так и поступил, это бы также послужило делу моей жизни, в то же время в последствии, я смог бы разместить в своих томах написанное для Мюнхмайера, как это было с моими рассказами для «Домашних сокровищ»!

Эти соображения приходили мне в голову, пока Мюнхмайер и моя жена разговаривали со мной.

В конце концов, я объяснил, что могу решиться написать роман по своему усмотрению, но только при условии, что он вернется ко мне обратно со всеми правами через определенный период времени. В моих рукописях не следует изменять ни слова; он знал это и раньше.

Мюнхмайер заявил, что пойдет на это, но я не должен давить на него гонораром.

Он был в нужде и не мог много заплатить. Позже, если мой роман попадет в цель, он сможет компенсировать это «денежным вознаграждением».

Звучало хорошо.

Он просил, до того как роман вернется ко мне, дать ему не сроки, а, скорее, число количества абонентов после которого, как только оно будет достигнуто, он должен остановиться и вернуть мне мои права.

Он подсчитал, что на его счету будет от шести до семи тысяч подписчиков, то, что выйдет за рамки этого — премия.

Вот почему я предположил, что, если я буду писать роман, Мюнхмайеру должно быть разрешено подписаться до двадцати тысячного подписчика, не более, а затем он должен был бы заплатить мне «денежное вознаграждение», и роман вернулся бы ко мне со всеми правами.

Позволю ли я ему продолжать представлять меня через него или другого издателя за соответствующую плату, полностью будет зависеть от меня.

Мюнхмайер принял решение без промедления, но я все еще не дал окончательного согласия, заявив, что сначала хорошенько обдумаю этот вопрос, а завтра уже решу.

На следующее утро Мюнхмайер приехал в наш отель, чтобы узнать мое решение.

Я сказал да, наполовину добровольно, наполовину принудительно. Моя жена не сдавалась, пока я не пообещал исполнить его желание.

Он получил роман на тех условиях, которые хотел, а именно до двадцати тысячного подписчика. Для этого ему пришлось заплатить 35 марок за номер и «денежное вознаграждение» в конце. Он пожал руку.

Так что договор у нас был не письменный, а устный.

Он сказал, что мы оба честные люди и никогда не предадим друг друга. Для него это звучит как оскорбление — просить его расписаться.

Я отозвался на это по двум веским причинам.

Во-первых, согласно саксонским законам того времени, при отсутствии контракта можно было напечатать только тысячу экземпляров, Мюнхмайер, если бы и захотел быть нечестным, просто изменил бы себе, так я подумал.

А во-вторых, мне удалось очень легко и ненавязчиво получить недостающий письменный договор с помощью писем.

Все, что мне нужно было сделать, это оформить мои деловые письма к Мюнхмайеру таким образом, чтобы его ответы постепенно содержали все, что было согласовано между нами.

Я так и сделал и надежно сохранил его ответы.

Он очень хотел, чтобы я сразу принялся за роман. Я оказал ему услугу и как можно скорее вернулся в Хоэнштайн, чтобы сразу же приступить к работе.

Моя жена сделала едва ли не больше, чем сам Мюнхмайер: она лично выбрала малосодержательное название «Das Waldröschen» («Лесная роза», «Дикая роза» «Шиповник» — прим. перевод.).

Я занимался этим также, но старался не делать ему никаких других уступок. Через несколько недель пришли благоприятные новости. Роман «пошел». Технический термин «пошел» означает необычайный успех.

У меня не было ни корректуры, ни вычитывания для исправлений, и мне это понравилось, потому что времени у меня было мало.

Я не получал квитанции, потому что они бы меня отягощали. Я получу все бесплатные копии, как только закончу роман.

Я согласился на это.

Конечно, это не давало мне возможности сравнить мою оригинальную рукопись с опубликованной печатной, но меня это не волновало.

Было принято обоюдное решение, что нельзя менять ни слова, и в то время у меня была уверенность, что этого достаточно.

Успех «Лесной розы» оказался не просто хорошим, а чрезвычайным.

Мюнхмайер был очень доволен своими письменными отзывами.

Он неоднократно писал, что уже сейчас, после столь краткого времени думает сэкономить время еще, в надежде, что роман останется таким же увлекательным, как и до сих пор.

Он предложил, чтобы мы не оставались в Хоэнштайне, а переехали в Дрезден, потому что хотел, чтобы я был рядом с ним.

Моя жена с энтузиазмом подхватила эту идею и позаботилась о том, чтобы она была реализована в кратчайшие сроки.

Я совсем не сопротивлялся.

Во время моего пребывания в Хоэнштайне мне приходилось все больше и больше задуматься о предупреждении, которое следовало бы прочесть внимательнее в книге катехизатора. Несмотря на это предупреждение, я не только поселился в том месте, где родился, но и взял оттуда жену.

Некоторое время я был склонен рассматривать содержание этой книжной записи как суеверие, но вскоре взглянул на нее еще раз глазами психолога и затем из-за строгости фактов был вынужден увидеть, что одному пловцу несомненно легче в мутной воде, чем вдвоем с человеком, не умеющим плавать и сопротивляющимся ему же.

Вот почему такая смена местоположения меня устроила, но из осторожности я переехал не в сам Дрезден, а в Блазевиц, чтобы обеспечить себе свободное пространство.

Мюнхмайер тоже бывал там, порой по несколько раз в неделю.

Поначалу между ним и нами сложилось очень полезное объединение.

Я работал так, что почти не позволял себе отдыха.

Роман продвигался очень быстро, и его успех вырос до такой степени, что Мюнхмайер попросил меня написать второй, а возможно, и еще несколько.

Вряд ли я подозревал, что мое решение относительно этого его желания было очень важным для меня и что оно должно было бы являться моим собственным желанием в случае моего согласия, чтобы оно не стало впоследствии источником невыразимых страданий и неописуемых мучений.

Я смотрел только на предполагаемые преимущества, но не видел опасности.

Как и прежде, эта опасность возникла из-за моих литературных планов. Мюнхмайер не забыл об этих планах, он все еще знал их достаточно хорошо. Теперь он напомнил мне о них.

Прежде я не мог этого сделать, потому что отказался от сотрудничества с ним. Но теперь я был не служащим, а свободным человеком, которому невозможно было помешать делать то, что ему заблагорассудится. И главное, мне не нужно было растягивать на многие годы то, что я хотел написать, как в случае с Пустетом, но я мог быстро писать одну вещь за другой, чтобы то, что сейчас было публиковано в виде буклета, позже можно было опубликовать в форме книги.

Это связало меня. На это меня постоянно уговаривала моя жена, которая с очень легко подавляла мелкие возражения, которые мне приходилось выдвигать. Короче говоря, я дал свое согласие на написание еще нескольких романов точно на тех же условиях, что и «Лесная роза».

Даже после двадцатитысячного подписчика мне пришлось снова проделать эту работу со всеми правами, а затем пришлось уплатить мне «денежное вознаграждение».

Было только одно изменение, а именно то, что я получал гонорар в пятьдесят марок за выпуск этих романов вместо только тридцати пяти от «Лесной розы».

В результате этих соглашений с того момента для меня началось время, о котором я не могу думать сегодня без удовлетворения, но в то же время и не без глубокого стыда.

Я не спрашиваю, смущает ли такая моя искренность, мой долг — сказать правду, не более того.

Это была почти лихорадочная индустрия, в которой я работал и потом. Мне не приходилось кропотливо искать сюжеты, как другим писателям, в конце концов, я уже составил их обширные списки, к чему мне нужно было получить только доступ, чтобы сразу найти то, что я искал. И все они были уже продуманы; мне нужно было только действовать, мне просто нужно было писать.

И я делал это с таким рвением, которое вынуждало меня не смотреть ни влево, ни вправо, но именно этого я и желал.

Я должен был понять, что для меня нет другого счастья в жизни, кроме того, что исходит от работы. Вот почему я так много и так интенсивно работал!

Эта беспокойная индустрия позволяла мне забыть, что я ошибся в отношении своего счастья в жизни и что я жил еще более одиноким, чем когда-либо прежде.

Эта глубокая внутренняя заброшенность побуждала меня к неутомимому усердию, чтобы заполнить опустошительное запустение и, к сожалению, сделало меня равнодушным к необходимости быть осторожным в делах.

С Мюнхмайером произошло так много всего, что могло бы заставить меня насторожиться, для чего причин было более чем достаточно, чтобы сделать для будущего все как можно более надежно, сохранить в целости все, что я написал для него.

Тот факт, что я не подумал об этом, и был ошибкой, которую я могу понять, но не могу простить себе сегодня.

Мюнхмайер стал нашим другом. Он арендовал что-то вроде garcon logis в Блазевице, чтобы более комфортно проводить с нами субботу и воскресенье. Он также приходил по вечерам в другие дни и почти всегда приводил с собой своего брата, а очень часто и других людей. Он хотел, чтобы это не мешало моей работе, но это не могло помешать оставаться хозяином своей квартиры, а затем, когда это больше не казалось мне возможным, отказаться от этой квартиры и переехать из Блазевица в город.

Моя новая квартира находилась на одной из самых тихих и уединенных улиц, а мой новый хозяин, очень энергичный владелец замка и усадьбы, не терпел в своем доме никакого беспокойства. Это было именно то, что я искал. Там я нашел внутреннюю и внешнюю тишину и необходимую мне концентрацию.

Мюнхмайер приходил еще несколько раз, но не больше.

В свою очередь, я не мог понять почему приходили приглашения от фрау Мюнхмайер, чтобы сопровождать ее в ее воскресных походах по лесу и лугам. Эти походы были рекомендованы врачом, прописавшего ей глубокое очищающее дыхание.

Волей-неволей мне пришлось участвовать в них, как того и желала моя жена, по непонятным мне причинам.

Она не оставалась в уединении в нашей нынешней квартире, она поссорилась с трактирщиком. Пришлось съехать.

Мы переехали в шумную квартиру в Американском квартале над пабом, так что я не мог работать.

Потом она заболела. Врач посоветовал ей в порядке медицинских предписаний как можно скорее начать прогулки в Большом саду, всемирно известном Дрезденском парке.

У меня не было причин препятствовать этим прогулкам, которые начинались с четырех-пяти утра и длились около трех часов.

Я не знал, что фрау Мюнхмайер тоже не здорова и что она тоже получила указание от своего врача совершать утренние прогулки в Большом саду.

Только через очень длительное время я узнал, что происходило во время этих прогулок.

Моя жена сбилась с пути, заблудилась не только морально, но и коммерчески.

Я потерял свою жену не только эмоционально, но и в делах.

Обе дамы каждое утро сидели с самого открытия в кондитерской в Большом саду и придерживались политики деловитых домохозяек, последствия чего я почувствовал только позже.

Я попрощался и переехал из Дрездена в Кётцшенброду (Радебойль, Саксония — прим. перевод.), самую дальнюю часть его пригорода. Перед этим я уже закончил свой последний роман для Мюнхмайера.

Я написал их всего пять за четыре года для него.

Если позже в суде заявят, что я не был трудолюбивым для Мюнхмайера, а ленился, я бы попросил вас назвать автора, который добился большего, работая одновременно и для других издателей.

На этом мое «время колпортажа» на сегодня заканчивается.