Когда я говорю здесь о своих работах, я имею в виду те из моих книг, что критиковали или продолжают критиковать.

Те же, о которых намеренно или ненамеренно умалчивает критика, также могут быть пропущены здесь. К ним относятся мои юморески, мои рассказы о деревне Рудных гор и некоторые другие вещи, которые до сих пор скрыты в газетах, но не собраны.

Я мог бы также добавить к этому мои «Небесные мысли», о которых, кажется, нежелательно упоминать, поскольку с мистером Германом Кардаунсом случилось так, что он каким-то чудесным образом смутился ими. Как известно, он написал: «Но как лирическому поэту мы должны запретить ему, хотя во всем этом сборнике нет ни одного лирического стихотворения!»

Мне также незачем обсуждать здесь мои так называемые многотомники, потому что они нигде и никогда не подвергались нападкам, хотя меня атакуют только как писателя для молодежи, а это как раз и есть то единственное, что я написал для молодежи.

Так что речь идет только о «Рассказах о путешествиях» и «бульварных романах», опубликованных Мюнхмайером, о которых мы поговорим в следующей главе.

Как уже упоминалось, мои «Рассказы о путешествиях» должны подниматься вместе с арабами от пустыни до Джебеля Мары Дуриме и с индейцами от джунглей и прерий до горы Виннету.

Таким образом читатель должен перейти от простого человека-анимы к сознанию благородного человека.

В то же время он должен узнать таким образом, как анима трансформируется в душу и дух.

Вот почему эти рассказы начинаются с первого тома «В пустыне». В пустыне небытия, в полном незнании всего, что касается анимы, души и духа.

Когда мой Кара Бен Немси, «Я», человеческий вопрос, входит в эту пустыню и открывает глаза, первое, что можно увидеть, это едущего на большом коне странного молодого человека с замысловатым длинным именем и при том утверждающем, что он хаджи, хотя в конце ему приходиться признать, что он никогда не был в одном из священных городов ислама, где заслуживают почетное звание Хаджи.

Вы видите, что я одеваю настоящую немецкую, то есть коренную психологическую загадку в чуждую восточную одежду, чтобы сделать ее интереснее и яснее разрешить.

Вот что я имею в виду, когда утверждаю, что все эти рассказы о путешествиях являются притчами с метафорическими образами, соответственно, их и следует понимать символически.

Не может быть и речи о мистицизме и тому подобном. Мои образы настолько четкие, такие прозрачные, что за ними не скрыться ничему мистическому.

Этот хаджи, называющий себя Хаджи Халиф Омар, с добавлением своих отца и деда в конце как Хаджи, означает человеческую аниму, выдающую себя за душу или даже за дух, даже не зная, что следует понимать под душой или духом.

Это происходит с нами не только в обычной жизни, но и в интеллектуальной жизни каждый день, но человек настолько слеп к этой ошибке, что мне приходится привлекать арабов и арабские государства, чтобы эти слепые глаза прозрели.

Поэтому я отправляю этого Халифа в Мекку в первых главах, где его ложь становится правдой, потому что теперь он действительно Хаджи, а затем позволяю ему немедленно познать свою «душу» — Ханна [sic!], его Жена.

Я надеюсь, что этот пример, который я привожу из своего первого тома, ясно говорит о том, чего я хочу и как нужно читать мои книги, чтобы узнать их реальное содержание.

Второй пример: Кара Бен Немси принадлежит персидскому племени Джамикун.

Это племя должно быть уничтожено людьми Силлана.

Устад (устад — это почетный титул, используется в Персии и других странах мусульманского мира — прим. перевод.), вождь Джамикуна, посылает к шаху гонца с просьбой о помощи.

Но этот посланник еще не достиг шаха, когда его встречают воины, которые говорят ему, что они были посланы шахом, чтобы помочь Джамикуну.

Итак, шах услышал просьбу устада еще до того, как она дошла до него.

Но шах — это Бог, и поэтому через эту историю я интерпретирую христианскую любовь к молитве в 6,8: Ваш Отец знает, что вам нужно, прежде чем вы попросите Его!

Между прочим, устад — это не кто иной, как Карл Май, а джамикуны — это народ из его читателей, кого Силлан собирается уничтожить.

Поэтому я рассказываю чисто немецкие события в персидском облаченье и делаю их понятными для друзей и врагов.

Разве это не притча? Не образность? Безусловно!

И это мистично? Не так уж!

Это настолько очевидная притча и настолько мало мистическая, что всякий, кто отрицает первое и утверждает второе, кажется мне, честно говоря, человеком, заслуживающим имени, которое не хочу называть.

Любой, кто имеет добрую волю и не читает мои книги с абсолютно враждебными намерениями, легко обнаружит, что их содержание почти полностью состоит из притч.

И как только он подошел к такому пониманию, многочисленные небесные сказки, перемежающие с этими притчами и составляющие реальное, глубочайшее содержание моих рассказов о путешествиях, определенно, не будут скрыты от него.

Именно из этих сказок в конце моих последних дней должна развиться моя настоящая жизнь.

Моя первая фигура, а именно Хаджи Халиф Омар — это сказка, а именно, история о потерянной человеческой душе, которую нельзя будет найти снова, если она не найдет себя.

И этот Хаджи — моя собственная Анима, да, анима Карла Мая!

Описывая все ошибки хаджи, я описываю свои собственные и признаюсь, что ни один другой писатель никогда не делал этого так обстоятельно и искренне.

Так что я могу утверждать, что не заслуживаю определенных упреков со стороны моих оппонентов.

Если бы эти противники осмелились говорить о себе также открыто как я, то возникла бы так называемая проблема Карла Мая.

Проблема Карла Мая давно вышла на ту стадию, на которую она и должна выйти, нравится это кому-то или нет.

Потому что эта проблема Карла Мая — тоже притча.

Это не что иное, как та великая общечеловеческая проблема, над решением которой уже работали бесчисленные миллионы людей, не достигнув ничего осязаемого.

Точно так же люди работали надо мной в течение десятилетий, не продвигаясь дальше той грустной карикатуры, в виде которой я живу в мозгах и трудах тех, кто думает, что они призваны решать проблемы, но делают это лишь там, где их нет.

Я также упоминаю сказку «Мара Дуриме», о человеческой душе, «Шакара», о благородной, посланной Богом женской душе, которой я придал облик моей нынешней жены. Сказка «Искупленный падший», «Окруженный стенами Господь Бог», «Окаменевшие молитвы», «Каменные души», «Розовые колонны Бейт-Уллаха», «Прыжок в прошлое», «Джемма живых и мертвых», «Битва при Джебель-Аллахе», «Озеро Махалама», «Гора царских гробниц», «Мир Джиннистана», «Мир Ардистана», «Город умерших», «Джебель Мухаллис», «Водораздел Эль-Хадд» и многие, многие другие.

Непостижимо, как можно называть мои книги «сочинениями для юношества», а меня «молодежным писателем» с таким значимым в психическом и эмоциональном плане, даже сложным содержанием, если не знать, что все, кто совершает эту ошибку, либо мало что поняли, либо и вовсе не читали.

Даже «Виннету», который кажется таким легким для чтения, требует к концу четвертого тома размышления и понимания, чего, конечно же, не стоит ожидать ни от ученика, ни от девочки-подростка!

Если придерживаться выражений «сочинения для юношества» и «молодежный писатель», мне придется определить это как сознательную чушь, с которой не согласится ни один порядочный серьезный критик.

Но если вы честно и правдиво признаете, что мои «Рассказы о путешествиях» и не были написаны для молодежи, то популярное ныне утверждение о том, что они вредны, потеряет всякую основу. Пусть читают их только те, кому они не вредны, я никого не заставляю делать это!

О чем и в чем смысл всех обвинений, которые сейчас выдвигаются против меня в сотнях газет?

Между тем, если вы внимательно рассмотрите эти обвинения, они потеряют всякое значение.

Меня хвалили, теперь бранят.

Это стало таким модным но, как и всякая мода, снова превратится в свою противоположность. Хотя эта мода — уже не просто мода, а популярность!

Даже если мои книги больше бы никто не читал, меня это ничуть бы не обеспокоило, потому что я знаю, что люди скоро разберутся, о чем на самом деле идет речь, и будут действовать соответственно.

Да, если бы я просто угостил своих читателей развлечением, мне бы пришлось исчезнуть со сцены, чтобы никогда не появляться снова, и я был бы настолько разумен, чтобы пойти на это.

Но за свою «Жизнь и стремления» я совершил слишком много и слишком больших ошибок, чтобы погибнуть ни за что, ни про что, ничего из себя не представляя, навсегда исчезнув. Я должен это исправить!

Каковы бы ни были смертные грехи, их должно исправить и искупить, и какое счастье, если Небеса благоволят отдать долг не после смерти, а заплатить его здесь.

Я хочу это сделать, я могу это сделать и я сделаю это!

Да, смело говорю: это я уже сделал!

Я давно вернул земному закону все, что он должен был от меня получить, я больше ему ничего не должен.

А то, что выходит за рамки этих рукотворных параграфов, я улажу, посвятив то, что я собираюсь написать великому верующему, очень хорошо знающему, должен ли я ему больше, чем тем другим, считающими себя лучше, чем Май.

Я убежден, что мои грехи, приписываемые мне, являются личными, а не литературными; в отношении последних мне не известно о каких-либо нарушениях.

То, чего я достиг с помощью своих «Рассказов о путешествиях», станет известно лишь после моей смерти из тысяч писем, которые даже тогда сможет увидеть только мой биограф, они не публикуются.

Эти работы хвалили и бредили ими, пока однажды недобросовестному человеку не пришло в голову публично заявить, что помимо них я писал и другие, но «до крайности» аморальные вещи.

Даже если бы это было правдой, это ни в малейшей степени не изменило бы «Рассказы о путешествиях» ни внутри, ни снаружи.

Тем не менее, с того дня на них начали смотреть с подозрением, затем все больше и больше клеветать и, наконец, попросту объявили вредными и вытеснили из библиотек, где их раньше приветствовали.

Почему? Они изменились? Нет!

Библиографические практики, этические законы изменились? Нет!

Изменились ли потребности читателей? Тоже нет!

Но тогда по какой же еще причине?

Из-за бульварной колпортажной клики, просто решившей «уничтожить» меня, как они обычно выражалась.

Но разве в человеческих силах, чтобы какая-то клика смогла получить такое огромное, непостижимое влияние на литературу и критику? К сожалению, да!

Об этом я расскажу в следующей главе.

Эта банда не боится сбрасывать на меня собственные грехи и литературные преступления и действовать как невинные! Есть так называемые критики, десять лет осквернявшие меня всевозможными оскорблениями из-за моих романов, изданных Мюнхмайхером, но до сих пор они не сделали ни единого, ни малейшего упрека в адрес издателя. Я называю это позором!

Говорят, что наши издатели мусора получают от немецкого народа пятьдесят миллионов марок в год. Это ужасно, но все еще и недооценивается. Один-единственный трэш-роман, который является так называемым хитом, может стоить людям более пяти-шести миллионов, и есть каталоги, в которых Z, например, одна компания Мюнхмайера, рекламирует пятьдесят восемь — читайте и удивляйтесь — пятьдесят восемь таких романов одновременно!

Посчитать и умножить. Какие потери! Какая огромная сумма, какое огромное количество яда и бедствий! Сколько сотен, даже тысяч людей работают над созданием и распространением этого яда!

А теперь поищите в газетах, журналах, в книгах, кто виноват во всем, кого осуждают, кого презирают, кого высмеивали и высмеивают!

Карл Май, Карл Май, снова и снова Карл Май и только и единственно Карл Май!

Где вы когда-нибудь видели и читали другое имя, кроме этого? Что я вообще сделал, чтобы выставлять меня негодяем?

Где две тысячи настоящих писателей мусора, из года в год напряженно подтверждающие, что чтиво не закончится в Германии и немецкой Австрии?

В суде, в «научных» работах, на заседаниях комитетов, на публичных лекциях писателей, редакторов, учителей, пасторов, профессоров, художников, психиатров, во всех подходящих и неподходящих случаях, когда говорят о «разложении молодежи», то причина этому — Карл Май, Карл Май! Это его вина, только его! Он главный отравитель молодежи! Он отец всех гнусных капитанов Турмеров, Ников Картеров и Буффало Биллов!

Боже мой, неужели эти господа не ведают, что творят? Как они согрешают?

Что говорят о них те, кто знает лучше? Просто приведите мне случай, когда в суде действительно было доказано, что кто-то был испорчен одной из моих книг! Что такой-то мальчик прочитал сотни мусорных историй самого пагубного характера, в том числе том или несколько томов Карла Мая. Вы его знаете, а другие нет; следовательно, это должен быть тот, чье имя указано, и кто назван преступником!

Каждую неделю газетные бюро присылают мне пятьдесят, шестьдесят и семьдесят газетных вырезок, в которых меня казнят вместо всех немецких писателей и издателей чтива. Это бесчеловечно!

Меня осыпают позором, а перед действительно виновными снимают шляпу.

Почему бы не назвать их имена? Зачем их покрывать? Почему бы не пригвоздить их?

Сотни издателей и писателей были осуждены за распространение непристойных произведений. А еще больше тех, кто намеренно публикует макулатуру для юношества, чтобы заработать деньги. Почему бы не назвать их имена? Почему кто-то становится соучастником, потворствуя преступлениям против молодежи и народа? Почему бы не наброситься на них, а не на меня, единственного козла отпущения из всей литературной толпы?

Очень просто: это создает видимость, ничего, кроме мнимости!

И это не может быть ничем иным как обманом, потому что, сколько бы на меня ни набрасывались, никто не способен к созиданию!

Я должен пролить свет на это в следующей главе.

Обвинения, которые выдвигались против меня, всегда были голословными утверждениями. Никаких реальных доказательств ни по одному из них представлено не было. В результате этих обвинений я опросил бесчисленных читателей письменно или устно, могут ли они назвать мне одну из историй о путешествиях или отрывок из них, который можно назвать вредным.

Никто не смог привести мне ни одной такой строчки.

Даже мой самый непримиримый противник, «Кёльнская народная газета», был вынужден опубликовать свидетельство обо мне:

«Все, что может быть оскорбительно для молодых людей, тщательно избегается, хотя произведения Мая предназначены не только для них; многие тысячи взрослых уже почерпнули из этих красочных картин умиротворение и познание в высокой степени!»

Уже это свидетельство показывает текущие «дела», потому что мои книги с тех пор остались теми же, и тот же господин, кто напечатал это публичное свидетельство, был первым, кто поддался этой махинации и с тех пор не может выпрямиться.

Чтобы опровергнуть выдвинутые против меня обвинения, я считаю себя вынужденным, может и неблагоразумно, опубликовать следующее письмо, и да простит мне джентльмен, которого я весьма искренне ценю.

Доктор Питер Розеггер написал мне 2 июля этого года из Криглаха:

«Уважаемый г-н!

Моя заметка в Хеймгартене основана на процессе в Шарлоттенбурге, и как только суд снова примет решение в вашу пользу, я с большим удовольствием приму это к сведению. Как коллегу, меня беспокоит ваш случай, и поэтому я также хотел бы позволить высказать свое мнение о том, как вы можете наилучшим образом оправдать себя.

На вашем месте я бы исключил из полемики все, что объективно не относится к обвинениям. С тем, в чем вы признавались себе с юности, вероятно, покончено, и вряд ли юридически мыслящий человек будет обвинять вас в этом, раз этого не сделал суд.

Если вы лично и не участвовали в описанных путешествиях, так ведь ни одного писателя нельзя винить, как и вас, за повествование „от первого лица“.

Ни один литератор не может обвинить вас в том, что вы лично не испытали опыт ваших путешествий, что это всего лишь истории „от первого лица“.

Итак, все, что остается — это, наконец, представить фактические доказательства того, что затронутые непристойные отрывки были вовсе не ваши, а вставлены издателем.

Что касается плагиата, в котором вас обвиняют, то эксперты должны иметь возможность решить, в какой степени это будет плагиатом или до какой степени просто переработанными материалами и мыслями.

Внимательно сравнив первые издания, следует четко указать, соответствуют ли смысл, ход мысли и стиль вновь вставленных предложений вашему замыслу и органике книги или нет.

Я считаю, что теперь вы должны сосредоточить всю свою защиту на таких реалиях и настаивать на том, чтобы все окончательно разрешилось в суде.

Все остальные статьи ваших друзей, которые просто говорят о достоинствах ваших уже признанных работ в целом, не могут иметь особого влияния на саму досадную тему.

Так что используйте все средства, чтобы добиться судебного удовлетворения. Если это не удастся, лучше всего будет абсолютное молчание, а если удастся, пресса ваших нынешних противников должна признать судебное восстановление чести и достоинства, донести его до людей.

Это письмо задержала болезнь. Простите эту открытость, проистекающую из искренней доброжелательности, и приветствую Вас

Преданный Вам

Питер Розеггер».

Криглах, 2 июля 1910 г.

Само собой разумеется, что Питер Розеггер, высокопоставленный, чувствительный и гуманный интеллектуал, аристократ, в курсе того, что он говорит о моей юности, закрытой, одинокой и отвергнутой.

Только низкие люди могут оставаться в таких отложениях и остатках. В результате я сам давно определил свою линию, оставил свой след и должен судить каждого, кто имеет дело со мной, в соответствии с мерой, данной мне здесь, в письме Розеггера.

Тот, кто не прощает, не будет прощен; это верно на небе и на земле.

Что касается «ненормативной лексики» и доказательства того, что она исходила не от меня, я должен затронуть эту тему в следующей главе, но предварить замечанием, которое мне кажется необходимым.

А именно, не я должен доказывать, что эти аморальные отрывки исходят не от меня, но мне должны доказать, что их автором являюсь я. Это так же естественно, как и правильно.

Ни одному нынешнему судье не придет в голову вернуть меня во времена винта с накатанной головкой и испанской девы, когда у прокурора не было доказательств, но обвиняемый был вынужден доказывать свою невиновность. Иначе и быть не могло в большинстве случаев.

По процедурным причинам меня ложно обвинили в написании «Книги любви» для Мюнхмайера.

Как я могу доказать, что это неправда?

В том случае, если адвокату Мюнхмайера пришла в голову дикая мысль заявить в суде, что Питер Розеггер написал печально известный «Храм Венеры», докажет ли Розеггер, что это ложь?

Или он сказал бы, что истинность самого этого утверждения должна быть ему доказана? Я убежден в последнем.

И я также прошу представить мои оригинальные рукописи. Других доказательств быть не может.

Что касается плагиата, упомянутого Питером Розеггером, то к ним относится следующее:

Бенедиктинский монах отец Пёльманн написал серию статей против меня и моих работ и угрожал в них, что сплетет из них веревку для того, чтобы выгнать меня из храма немецкого искусства.

Он использовал верный образ, ибо каждое из его утверждений, которыми он меня осыпал по этому поводу, было не чем иным как ударом кнута, острым, злобным, резким, нелюбящим и мучительным, поэтому возмутительным для читателей, но пустым сотрясением воздуха.

Также это был пустой ребяческий удар плетью, когда он обвинил меня в плагиате и безуспешно пытался доказать истинность своего утверждения.

Он говорил как невежда и поэтому не смог добиться ничего, кроме хорошо известного эффекта невежества. (Эффект невежества: Никто не верит, но все думают, что все верят. Или, каждый не знает правды, но все думают, что все знают — прим. перевод.)

Об этом пишет газета «Grazer Tagespost»:

«Отец Пёлльманн, известный джентльмен, недавно добавивший себе восхитительный эпитет „признанного критика“ в подлинном христианском смирении, очень скоро забыл о моральном поражении, которое он потерпел в своей пространной словесной битве против писателя-путешественника Карла Мая, потому что недавно он высказался исчерпывающе» и т. п. и т. п.

Ибо в некоторых из моих самых первых, самых старых рассказов о путешествиях, когда у меня еще не было необходимого опыта для описания событий на определенном географическом фоне, я пользовался общеизвестными доступными работами. Это не только разрешено, но случается очень часто.

Адаптация описания местоположения никогда не может быть воровством. Литературная кража, то есть плагиат, происходит только в том случае, если кто-то присваивает существенные компоненты задуманного произведения и использует их в своих целях, чтобы они затем составляли важные части работы плагиатора и проявлялись как его собственные мысли.

Но я никогда ничего подобного не делал и не собираюсь.

Географические произведения можно использовать без колебаний, особенно если они стали общей интеллектуальной собственностью, при условии, что речь идет не о копировании целых печатных листов или последовательностей страниц, но работа писателя остается самостоятельной интеллектуальной работой, несмотря на копирование.

Во введении к «Закону об авторском праве и издательской деятельности» Фойгтландера говорится:

«Никто не создает свой мир мыслей только из себя. Он строит его на том, что другие придумали, сказали и написали до него или вместе с ним. Только тогда, в лучшем случае, начинается его собственное творчество. Даже самая творческая деятельность, творчество поэта, достигает своего пика, а затем наибольшего успеха, когда она высвечивает через художественную форму то, что его читатели думают и чувствуют одновременно с поэтом. И даже форма не является полностью собственностью поэта, так как форма создается из уже существующего языка, „который пишет и думает за вас“, и многие, думающие, что они поэты, в большей степени через форму передают мысли свои или заимствованные. Короче говоря, писатель и художник со своими знаниями и умениями стоит среди тысячелетней культурной работы и на вершине ее. Гете, выросший на уединенном острове, не стал бы Гете.

Но если кто-то настолько одарен духовными дарами, что смог продвинуть культурную работу человечества на один шаг вперед, потому что ему было позволено увязать ее с достижениями его предшественников, то будет только справедливо, что со временем его работа снова послужит другим не только по содержанию, но и по форме».

Так говорит редактор Кодекса, и с ним незачем спорить.

Так что я, даже не совершив того, что здесь допущено, полностью оправдан.

А другой пишет:

«Все это более или менее плагиат в достижениях культуры, интеллекта или воображения. Интеллектуалы, высшие носители образования и культуры, все в большей или меньшей степени черпают из источника, питаемого достижениями других, более ранних и более значительных».

В № 268 «Федера», издании, выходящем два раза в месяц для писателей и журналистов, написано:

«Писатель — научно-популярный писатель не может высосать что-либо из своих пальцев, и, следовательно, каждому в определенной степени приходится быть плагиатором. Если действительно сознание и мышление требуют, то, вероятно, можно использовать подходящие прикладные формы из того, что уже существует».

По Эмерсону величайший гений также является величайшим заимствователем. Все зависит от того, как вы можете заимствовать ценное там, где отыщете, если хотите достичь с его помощью великой цели, но нельзя позволять этому быть замеченным, нужно производить что-то действительно новое из заимствованного.

Известно, что Метерлинк скопировал три сцены Пауля Хейзе в одной из своих пьес. Хейз запретил это. Однако Метерлинк посмеялся над ним и спокойно позволил пьесе появиться под своим именем.

Известно также, что популярная песня из «Вольного стрелка»: «Мы сплетем вам девичий венок» принадлежит не Веберу, а почти совершенно неизвестному музыканту Готу. Вебер услышал это и включил в свою оперу «Вольный стрелок», не беспокоясь об опасности быть названным плагиатором и вором.

Шекспир был известен как величайший литературный окрадыватель.

Если бы следовали принципам отца Пёлльмана, даже различных авторов библейских книг пришлось бы называть литературными ворами.

Так что я мог бы продолжить целую серию из множества примеров, но удовольствуюсь, процитировав только нашего величайшего из всех, старого мастера Гете и самого успешного романиста современности Александра Дюма.

Дюма занял огромную сумму. Он не мог выжить без посторонней помощи и, таким образом, вышел далеко за допустимые рамки. Известно, что он использовал рассказ Эдгара По «Золотой жук» в самых захватывающих отрывках своего «Граф Монте-Кристо».

А что касается Гете, я цитирую короткую статью, недавно разошедшуюся по газетам под заголовком «Гете о плагиате»:

«В наши дни очень легко быть ошибочно принятым за плагиатора. Автор может только намеренно или ненамеренно не цитировать источник, из которого он взял тот или иной отрывок. У каждого есть близкий друг, который поставит успешно обнаруженного плагиатора на предполагаемый позорный столб. Рихарда фон Кралика недавно обвинили в плагиате, потому что — и не по его вине — его цитировали неадекватно. Мы хотели бы напомнить тем, кто занимается плагиатом, о взглядах Гете на плагиат. Предметом разговора между ним и Эккерманом 18 января 1825 г. были высказывания лорда Байрона о допущении плагиата. См. Эккерман „Разговоры с Гете“, 3-е издание, том I, стр. 133.

Там Гете сказал:

„Байрон знает, что, не соглашаясь с такими вещами, он и себя-то не умеет отстоять против иррациональных нападок своих соотечественников; ему бы следовало просто отчитать их.

Он должен был сказать, что я написал — то мое. Неважно, взял ли я это из жизни или из книги; важно, что я хорошо управился с материалом!“

Вальтер Скотт позаимствовал одну сцену из моего „Эгмонта“, на что имел полное право, и поскольку обошелся с ней очень умно, то заслуживает только похвалы. В одном из своих романов он почти повторил характер моей „Миньоны“, но с той ли мудростью — отдельный вопрос.

„Преображенный урод“ лорда Байрона — это продолженный Мефистофель, и это хорошо. Если бы он пожелал уклониться от оригинального образа, вышло бы хуже. Итак, мой Мефистофель поет песню, взятую у Шекспира, а почему бы и нет? Зачем мне придумывать еще и свое, если Шекспир был точен и сказал, что нужно? Если в экспозиции моего „Фауста“ есть некоторое сходство с началом книги „Иова“, что опять же совершенно верно, то меня больше следует хвалить за это, чем винить».

Вот и все, что касается этого небольшого набора подтверждающих имен.

Что сделали наши самые известные люди, не подвергаясь словесным оскорблениям?

И что сделал я, чтобы ко мне относились как к самому низкому, презренному из всех мошенников и воров?

Не подумав об этом, я украсил некоторые из своих маленьких азиатских рассказов некоторыми незначительными географическими и этнографическими арабесками, что нашел в книгах, давно уже принадлежащих широкой публике. Это разрешено. Собственно, это мое право.

Но что об этом говорит отец Пёльманн?

Он публично оскорбляет меня, называя «флибустьером в литературной сфере, прекрасным примером литературного вора на века!»

Эмерсон, самый известный и благородный в Америке, говорит:

«Величайший гений — также и величайший заимствователь».

И Гете говорит: то, что написал, то мое. Беру ли я это из жизни или из книги, неважно!

Как бы отец Пёльманн оценил этих двух героев?

Для него они должны бы быть навеки худшими из всех литературных существ, смердеть алчностью и пороком!

Такая невежественная, незрелая, высокомерная и такая малосодержательная критика как эта, опасна не только для литературы, но и для всех людей.

В этих своих «Рассказах о путешествиях» я писал именно так, как когда-то решил писать для человеческой души, для души и только для нее.

И только она, душа, для кого все это и написано, должна это прочесть, и только она может понять и почувствовать меня.

Для бездушных читателей я не шелохну пером. Я не образцовый писатель, который пишет модные рассказы для модных читателей, и, предположительно, никогда им не буду, как никогда и не был. Как только мы пришли к тому, что у нас есть только образцовые авторы, образцовые читатели и образцовые книги, всему конец.

И я настолько осмелел, что утверждаю, нам не нужно использовать существующие книги как шаблоны, а существующее чтиво в качестве модели, если мы хотим добиться того, чего стремятся достичь настоящие друзья народа.

Давайте не будем писать скучно, потому что такое вы все равно не читаете, а давайте писать, как писатели беллетристики, которые знают, как получить сотни тысяч и миллионы подписчиков!

Но наши сюжеты должны быть благородными, такими же благородными, как наши цели и задачи.

Пишите для великой души!

Не пишите для маленьких теней, ради которых вы растрачиваете и размениваете свои силы безо всякой благодарности с их стороны. Потому что как бы вы ни старались завоевать их аплодисменты, они все равно будут настаивать и утверждать, что смогут делать это лучше вас, хотя они ничего не могут совершить!

И не пишите ничего мелкого, по крайней мере, ничего незначительного по земным меркам. Но поднимите глаза на единую картину целиком. Там тоже есть мелочи, но за этими мелочами есть что-то поистине великое.

И если вы делаете ошибки в процессе, столько ошибок и таких больших ошибок как Карл Май, это не принесет никакого вреда.

Лучше время от времени спотыкаться на пути к вершине и все же достичь этой высоты, чем не споткнуться на пути в пропасть, увлекшись ею.

Или даже проходить по собственному экватору с высоко поднятой головой и гордым шагом снова и снова, пребывая в себе, не поднимаясь выше какой-либо высоты.

Потому что у нас должны быть горы, идеалы, высотные точки, основа и цель.

Возможно, у меня слишком много идеалов и целей, и поэтому я рискую не достичь ни одной, но я не боюсь этого, даже если и так.

Я уже сказал, чего хочу и к чему стремлюсь, мне не нужно это повторять. И мне предстоит взобраться на такие крутые высоты, что я не способен думать о себе как об одном из тех бедняг, которые всегда остаются на их собственном плоском экваторе.

Есть люди, находящие мой стиль образцовым, есть утверждающие, что у меня нет стиля, и есть и третьи, считающие, что у меня есть стиль, но очень плохой.

По правде говоря, я не обращаю ни малейшего внимания на свой стиль. Я записываю то, что исходит из моей души, и записываю это так, как слышу, как это звучит внутри меня. Я никогда не меняю и не преподношу. Так что мой стиль — это моя душа, а не мой «стиль», но моя душа должна говорить с читателями.

Я также не использую никаких так называемых художественных форм. Мой писательский наряд не кроил, не шил, а потом даже и не гладил портной. Это натуральная ткань. Я перекидываю ее и драпирую по мере необходимости или в соответствии с настроением, в котором я пишу. Вот почему то, что я пишу, имеет прямое влияние, но не через красивый внешний вид, не имеющий внутренней ценности.

Я не хочу привлекать, не хочу удерживать читателя извне, я хочу добраться, хочу получить доступ к его душе, его сердцу, его разуму. Я остаюсь там, потому что способен и могу оставаться там, потому что я не приношу ни тревожных форм, ни тревожных одежд, и я в точности такой, каким душа хочет, чтобы я был.

Десятилетия прекрасных опытов подтвердили, что это правильно. Я должен, в состоянии и могу себе позволить эту честную естественность. Ведь только с ее помощью я могу достичь, не предъявляя к другим даже и более высоких художественных требований, как к своим читателям, так и к себе, и так же потому, что время придать моим работам эстетически превосходную внешнюю форму, еще не наступило.

Сейчас я все еще рисую, и эскизы обычно являются такими, какие они есть.

Помимо юморесок и деревенских рассказов Рудных гор, в моих работах нет ни одной фигуры, которую бы я художественно создал и завершил, даже Виннету и Хаджи Халиф Омар, о которых я писал больше всего.

Да и сам я еще не завершен, я человек в процессе становления. Все во мне все еще движется вперед, и все мои внутренние фигуры, все мои предметы движутся вместе со мной.

Я знаю свою цель, но пока я не прибуду туда, я все еще в пути, и все мои мысли все еще в пути.

Конечно, ни один из наших поэтов и художников, и, особенно, никто из наших великих классиков не ждал со своими работами, пока он и внутренне созреет, но и в этом отношении меня следует рассматривать как аутсайдера, а многие даже называют меня преступником или изгоем. Поэтому я долго не должен допускать того, что другие позволяют себе. То, что для других считается само собой разумеющимся, для меня либо плохо, либо смешно, а то, что считается поводом для извинений или прощения, держится от меня в секрете.

Лишь однажды мне захотелось написать что-нибудь художественное, мой «Вавилон и Библия». Каков был результат?

Его описывали как жалкое произведение искусства и осыпали насмешками и презрением, как если бы оно было написано арлекином или обезьяной.

Приходиться отступать и ждать своего часа. И это обязательно произойдет.

От литературных шутов можно избавляться, но нельзя подавлять непобедимые движения мысли.

Мне не приходит в голову выдвигать здесь обвинения, которые не были бы тщательно рассмотрены.

Тем не менее, я не могу не привести пример, чтобы прояснить затронутый здесь вопрос, один пример, красноречиво показывающий, что я легко могу обойтись без каких-либо других доказательств.

А именно, ассоциация, целью которой является создание публичных библиотек и распространение книг, до сих пор продававшая несколько тысяч моих томов в год.

Внезапно она прекратила это, и когда ее попросили предоставить информацию, центральный офис этой ассоциации предоставила следующее сообщение, которое циркулировало в газетах:

«Здесь воздерживаются от дальнейшего распространения сочинений Мая, и книги больше не предлагаются через наши каталоги для желающих, но мы не говорим, что содержание рассказов о путешествиях Мая следует отвергнуть, и у нас нет необходимости обращаться в правление наших ассоциаций, чтобы удалить эти книги из библиотек в настоящее время. Наше нынешнее отрицательное мнение относится не к тому, что написано, а к личности автора. Таким образом, вы можете продолжать приобретать книги без колебаний».

Этого, конечно, достаточно! С моими книгами все в порядке, но мою персону осуждают! Почему?

В результате того «действия», о котором я уже говорил выше. Потому что никто не верит, что «травля Карла Мая» или, проще говоря, «проблема Карла Мая» — это литературное дело. Это ни в коем случае не вопрос литературных или даже этических соображений, но, если назвать вещи своими именами, чисто личная расправа по очень низким моральным, процессуальным причинам.

То, что они говорят о моральных и журналистских потребностях, — не что иное, как укрывание зеркала, чтобы скрыть правду.

Если бы кто-то хотел написать об этом роман, он мог бы стать самым сенсационным из всех романов колпорта, а главными героями были бы: главный редактор др. Герман Кардаунс в Бонне, Полина Мюнхмайер, владелица колпортажа из Дрездена, францисканский монах д-р. Экспедидус Шмидт в Мюнхене, социал-демократ, оставивший христианскую церковь, Рудольф Лебиус из Шарлоттенбурга, бенедиктинец отец Ансгар Пёлльманн из Бойрона и юрист Колпортажа Мюнхмайеров д-р. Герлах в Нидерлёсницах под Дрезденом.

Этот роман был бы очень важен для освещения действующего законодательства, а также бросил бы проницательный взгляд на другие обстоятельства, социальные, деловые, психологические, совершенно изумительные.

Там будет много грязи, много скверны, которая просто аппетитна, и поэтому, поскольку я должен упомянуть и показать это здесь, я постараюсь как можно быстрее с этим справиться.