Йоргенсен, с которым, вероятно, знакомы мои читатели, в своей притче «Тень» говорит поэту:

«Ты не знаешь, что делаешь, когда сидишь здесь и пишешь, а твоя душа раздувается от силы вина и ночи. Вы не знаете, судьбы скольких людей вы можете преобразить, создать, изменить с помощью одной строчки на белой бумаге. Вы не знаете, сколько человеческого счастья вы убиваете, сколько смертных приговоров подписываете здесь, в своем тихом уединении, у мирной лампы, между цветными бокалами и бутылкой бургундского. Помните, что мы, другие, живем так, как пишет поэт. Мы такие, какими вы нас делаете. Молодежь этого королевства повторяет твою поэзию как тень. Мы целомудренны, если и вы, мы аморальны, если вам угодно. Молодые люди верят согласно вашей вере или вашему отречению. Молодые девушки целомудренны или легкомысленны как женщины, прославляемые вами».

Йоргенсен здесь абсолютно прав. Его точка зрения полностью моя. Да, я даже выхожу далеко за его рамки.

Поэт и писатель имеет гораздо большее воздействие, чем подозревает большинство людей, созидательное или разрушающее, очищающее или загрязняющее, Если то, что утверждает современная психология, верно, а именно, что человек не личность, а драма, то деятельность писателя можно назвать даже созидающей, а не просто творческой.

Поскольку мне это хорошо известно, я также сознаю огромную ответственность, которая ложится на нас, писателей, как только мы беремся за перо.

Всякий раз, когда я делаю последнее, я делаю это с искренним намерением творца творить только добро и никогда — зло.

Итак, вы можете себе представить, как я был поражен, когда узнал, что я, оказывается, писал глубоко аморальные книги для издательства Г. Г. Мюнхмайера.

Выражение «крайне аморально» принадлежит Кардауну, особенно известного тем, что в качестве оппонента он допускает самые преувеличенные выражения. У него все не только доказано, но и «доказано аргументами», не задумано, а «умно задумано», не искажено, а «искажено до неузнаваемости». Вот почему простого слова «аморальный» было недостаточно об этих романах Мюнхмайера, потому что раз они как бы были моими, то вполне естественно, что они должны были быть безнравственными.

Первые следы моей «аморальности» проявились в США.

Торговый представитель Пустета, у которого там есть отделения, написал мне об этом слухе и попросил рассказать об этом.

Я так и поступил. Я ответил, что мне ничего неизвестно о безнравственности, и что при необходимости проведу расследование вплоть до суда. Затем я сообщу ему о результате. Важно уладить это дело для него.

Он был человеком чести, человеком ума и сердца, который никогда не подумал бы пройти через черный вход. Мы уважали друг друга. Конечно, на него не падает ни малейшего следа вины за неописуемо грязную и отвратительно пристрастную травлю против меня.

Поскольку слух пришел из Америки, мне сначала пришлось провести расследование там. Это заняло много времени, но я так и не сумел узнать что-нибудь определенное. Я узнал только, что слух относился к моим романам, но я не нашел никого, кто бы мог определить главы или отрывки, в которых содержалась безнравственность.

И, основываясь на простом смутном слухе, я тщательно исследовал все пять романов, то есть около восьмисот печатных листов, на предмет того, о чем даже не знал, у меня не было лишнего времени и не ожидалось.

Любой, кто осмеливался обвинять меня, должен был бы точно знать аморальные отрывки и был обязан рассказать мне о них. Я этого ждал. Но никто не сообщил в чем там было дело. Пустет тоже. Он, вероятно, не знал о предполагаемой аморальности так же, как и я.

К сожалению, через некоторое время я был вынужден дать ему снова работу.

В первый раз я сделал это еще когда был жив Генрих Кейтер. Он очень значительно сократил одну из моих работ без моего разрешения.

Я никогда не терпел исправлений и сокращений. Читатель должен узнать меня таким, какой я есть, со всеми ошибками и слабостями, но не с помощью редактора.

Вот почему я сообщил Пустету, чтобы он от меня больше не ждал рукописи.

Он попытался переубедить письменно, но безуспешно. Старик приехал в Радебойль лично. Это было трогательно, но неудачно. Затем он отправил своего племянника, естественно, с таким же отрицательным результатом, потому что ведь не они двое нарушили мои права.

Потом пришел нужный человек, сам Генрих Кейтер, он пообещал мне, что такого больше никогда не повторится, и тогда я отозвал свой иск.

В определенной степени меня не забыли до сегодняшнего дня.

Это выражается следующим образом: Генрих Кейтер должен был принести извинения Карлу Маю. У меня есть сообщения об этом из необычных рук. Но виноват он, а не я. Я уважал Генриха Кейтера, как и все уважали его. Я признаю все его заслуги и до сих пор сожалею, что был вынужден проявить характер в то время. Другого пути не было.

Мне нужно было напечатать мои «Рассказы о путешествиях» в книжном формате в соответствии с текстом из «Домашнего сокровища» (Само словосочетание «домашнее сокровище» было распространено в 19 веке для высококлассной литературы и музыки, что и стало названием для журнала — прим. перевод.), и поэтому мне не разрешили признать, что мои рукописи были подделаны и изменены.

Позже я написал для Пустета свой четырехтомный роман «В царстве серебряного льва».

Я как раз подошел к концу второго тома, когда я получил от друзей-редакторов бумагу от «Домашнего сокровища», содержание которой побудило меня подтвердить мой отказ в то время.

Я телеграфировал Пустету, что должен остановиться в середине работы и больше не напишу для него ни слова. Ему даже пришлось отправить мне обратно ненапечатанную рукопись, которая была у него в руках, за что я вернул причитающуюся плату переводом.

Я бы не сказал об этом ни слова, если бы мне недавно не пригрозили откровениями того времени, хотя и из совершенно не относящегося к делу источника. Поэтому я воспользовался возможностью, чтобы установить здесь истину.

И в то же время я заявляю далее, что я лично никогда не порывал с торговым советником господином Пустетом и испытал неподдельную радость и удовлетворение, когда примерно через десять лет он поручил своему нынешнему главному редактору Сокровища, действительному Королевскому советнику, доктору (доктору философии — прим. перевод.) господину Отто Денку разместить меня в отеле «Лейнфельд» в Мюнхене, чтобы я снова работал над «Домашним сокровищем».

Тогда я написал для него «Мир Джиннистана».

Поступая так, я оставил позади утверждения Кардауна о глубокой аморальности, и теперь возвращаюсь к ним, чтобы разобраться в этом вопросе.

Причина называется Мюнхмайер, также называется и корень.

Присутствующие здесь факты образуют цепочку более чем в тридцать лет, звенья которой логически, коммерчески и юридически тесно переплетены. Большинство из них доказано. Некоторые вещи все еще находятся в архивных делах, чтобы их можно было извлечь и обрисовать при дневном свете.

Я не желаю предсказывать происходящие будущие процессы, и поэтому буду обсуждать только те моменты, которые полностью ясны.

Я уже сказал, что Мюнхмайер знал о моих прежних убеждениях. Он даже знал все, о чем лгали. Он очень хотел, чтобы я написал об этом роман, но я категорически отказался. Я не скрывал своего прошлого от его семьи и друзей, но рассказал об этом совершенно беспристрастно и подробно изложил мои взгляды на преступников и преступления, вину, наказание и исполнение приговоров.

Ни один член семьи Мюнхмайеров не может утверждать, что не знал об этом.

Об этом знали и рабочие компании, наборщики, печатники и все остальные, равно как и сотрудники писатели. «Май наказан, он сидел», слышалось то тише, то громче, но повсюду. Так что говорить о внезапных «открытиях» или даже о моем «разоблачении» совершенно неверно. Все, кто утверждает, что разоблачили меня, лгут.

Важно, что Мюнхмайер в бизнесе явно отдавал предпочтение судимым сотрудникам. Если вы посмотрите на писателей, которые писали для него, то очень значительный процент из них составляют судимые. Я заметил это вскоре после того, как вошел в его дом.

Вальтер, его главный доверенный, с которым он делал все, что никто бы не разрешил, также имел судимость.

Сразу после того, как я принял редакцию, он привел ко мне венского почтового служащего, который значился в кассе как сотрудник. Когда подобные случаи повторились, и я спросил его причины, он ответил:

«Вы можете делать все, что хотите с писателем, который был наказан, потому что он боится, что его судимость будет раскрыта».

Я воскликнул, пораженный этой искренностью.

«Вздор!» — ответил он.

«С вами — совсем другое дело. Мы друзья! И вы не обычный человек, который позволяет делать что угодно! К тому же, если бы я не любил вас по-настоящему, вы бы проиграли!»

Он изо всех сил старался сдержать проснувшееся во мне подозрение, чтобы унять недоверие, но оно не желало полностью исчезнуть, и также способствовало моему увольнению и уходу из редакции из-за предложения руки и сердца.

Даже позже, когда через шесть лет я начал писать для него «Лесную розу», это беспокойство по поводу его снова появилось во мне.

Но исключительное положение, которое он предоставил мне лично и в коммерческом плане, исключительный гонорар, который он мне заплатил, и прежде всего, возражения моей жены при любой возможности против моего недоверия, все это в конечном итоге вернуло мне мою прежнюю уверенность.

Я уже упоминал, что мне не нужно было вычитывать какие-либо корректуры моих романов Мюнхмайера, и поэтому мне так и не вернули мои рукописи. Поэтому я не смог проверить, соответствует ли напечатанное моей исходной рукописи. Но мне так определенно обещали честность, что я думал, что об обмане не может быть и речи.

Мне также казалось невозможным, чтобы Мюнхмайер мог бы позже утверждать, что он приобрел мои романы со всеми правами не только до двадцатитысячного подписчика, но и навсегда, потому что, во-первых, я сохранил все его письма, в которых он записал все, что мы определили, а во-вторых, у меня в руках было еще одно веское доказательство того, что он не обладал этими правами навсегда.

Он предпринял письменную попытку приобрести эти права ретроспективно. Он сделал это с помощью расписки, которую он послал мне через доверенного Вальтера, бывшего осужденного, и представил на подпись. Но я отказался от этого чрезвычайно умного посыльного с его распиской.

Тот Вальтер также был тем, кто всегда давал мне письменные или устные заверения, что я еще не достиг двадцати тысяч, когда я спрашивал.

Между прочим, меня не волновали ни мои права, ни мои «денежные вознаграждения». Я был уверен в своих правах, и теперь Мюнхмайеры находились в таких денежных отношениях, что, как я полагал, они были более чем платежеспособными.

Я ничего не знал о том факте, что из-за романов, которые плохо шли, он терял то, что зарабатывал на успешных романах, и что он прибегал к переводным векселям, серьезно подорвавшим его финансовые возможности.

В общем, я был убежден в возможности спокойно ждать и в том, что у меня нет абсолютно никаких причин предъявлять преждевременные и, следовательно, оскорбительные требования.

Между прочим, моя жена была настолько категорически против всякого давления в делах и поторапливания, что теперь мне приходилось беспокоиться дома о мире, если я не был снисходителен к Мюнхмайеру так, как она того хотела.

Издатели колпортажа также утверждают, что их бухгалтерский учет намного сложнее, и что им требуется гораздо больше времени, чем другим издателям, чтобы точно выяснить, сколько у них постоянных подписчиков. Некоторые из них выбывают, некоторые постоянно добавляются, поэтому я был терпелив.

В 1891 году я познакомился со своим нынешним издателем, Ф. Э. Фезенфельдом, Фрайбург, Брайсгау. Я передал ему произведения для издания, опубликованные Пустетом в Регенсбурге, и договорился с ним после этого издать те, что от Мюнхмайера. Он сразу взялся за первые, и они пошли очень хорошо.

Мы оба были убеждены, что и с теми, что от Мюнхмайера у нас будет не меньший успех, но последние мы придерживали до завершения предыдущей серии для Пустета.

Каждая из двух серий должна содержать тридцать томов. То, чего не хватало, пришлось добавить. Это привело к появлению еще около десяти томов для серии Пустета, которые мне еще нужно было предоставить.

Это была работа, которая не оставляла мне времени беспокоиться о моих мюнхмайерских делах.

Поэтому неожиданное известие о внезапной смерти Мюнхмайера должно было оставить меня совершенно равнодушным к делу. Я спросил только о его преемнике, и когда я услышал, что его вдова поведет бизнес от имени наследников, успокоился.

Затем произошло нечто удивительное. Г-жа Паулина Мюнхмайер прислала мне посыльного, которому было поручено выяснить, могу ли я написать для нее новый роман. Этот посыльный тоже был «осужденным».

Я уклонился от прямого ответа, не особенно задумываясь о причине.

В то время я не знал того, о чем узнал значительно позже, а именно, что дела у Мюнхмейеров шли не так блестяще, как я думал. Был проведен семейный совет и принято решение исправить ситуацию новым романом Карла Мая.

У меня не было ни времени, ни желания писать его, но я решил в случае повторной попытки все равно вступить в переговоры, чтобы узнать что-нибудь определенное об успехе моих предыдущих романов.

И попытка повторилась.

Г-жа Мюнхмайер действовала сама и лично с нами. Она приходила к нам неоднократно. Она просила. Она даже предложила заплатить гонорар заранее. Она также отправила доверенного Вальтера и заставила его писать письма.

Я объявил, что не смогу предоставить ничего нового, пока не достигнута полная ясность относительно старого.

Мне действительно нужно было сначала узнать количество подписчиков на мои пять романов; за двадцать тысяч должно было перейти уже давным-давно.

Г-жа Мюнхмайер обещала сообщить нам. Она пригласила меня и мою жену на обед, чтобы прояснить нам это. Мы собрались.

Она призналась, что достигла двадцати тысяч, и это во всех романах, а не только в одном; только она еще должна рассчитать точно, а это чрезвычайно сложно и требует много времени в колпортаже. Так что мне нужно набраться терпения.

Что касается моих прав, то теперь они вернулись ко мне, и теперь я могу использовать романы исключительно для себя.

Поэтому я и попросил ее прислать мне мои рукописи, которые я буду использовать для набора и печати.

Она сказала, что они были сожжены; она пришлет мне напечатанные романы вместо них и заранее переплетет их в кожу специально для меня.

Это произошло. Через некоторое время книги пришли по почте; я снова стал владельцем своих работ — так я поверил!

Конечно, я не мог сразу передать их для Пустета, потому что сначала надо было разобраться. Поэтому я отложил книги на время, не имея возможности исследовать их содержание.

Я достиг своей цели, и о написании нового романа больше не было и речи.

От г-жи Мюнхмайер больше ничего не было слышно.

Я написал это в связи с тем, что, вообще-то уже должны были выплачиваться «мелкие чаевые», выплаты которых они старались молча избегать. Но я не давил; у меня было много дел и крайней необходимости в деньгах не было.

Я не хочу игнорировать тот факт, что моя жена приложила все усилия, чтобы удержать меня от строго делового отношения к фрау Мюнхмайер. Это ее пристрастие к Мюнхмайеру и его вдове и является главной причиной непостижимой в других отношениях терпимости, которую я проявлял.

Я как раз собирался отправиться в длительную поездку на Восток, когда узнал, что фрау Мюнхмайер собирается продать свой бизнес.

Я сразу же написал ей письмо, в котором, в частности, предупредил, чтобы она не продавала мои романы.

Я объяснил ей все, что с этим связано, и сначала поехал в Верхний Египет.

Когда я вернулся оттуда в Каир, я нашел письма, из которых узнал, что продажа состоялась, несмотря на мое предупреждение; покупателя звали Фишер. Я, не раздумывая, написал этому господину.

Он ответил мне в тоне колпортажа, что купил предприятие Мюнхмайера только из-за романов Карла Мая. Все остальное ничего не стоит. Он будет использовать эти мои вещи по максимуму, а мне, если я помешаю ему, предъявит иск о возмещении ущерба.

Я обратил внимание на этот тон. Именно так его используют исключительно для того, чтобы говорить с нижестоящими людьми. Должно быть, я был описан этому совершенно неизвестному мистеру Фишеру определенным образом, что и привело его к этой беспечности.

Я попросил жену как можно подробнее рассказать мне об этом случае. Для этого я дал ей свой точный маршрут.

Я ждал шесть недель в Каире, четырнадцать дней в Бейруте и несколько недель в Иерусалиме.

Я писал и телеграфировал, но безуспешно, ответа не было.

Наконец я получил несколько строк, в которых она написала мне, что была в Париже, но не более того.

Когда мой арабский слуга принес мне почту в Массауа, столице Эритреи на берегу Красного моря, на меня высыпалось множество немецких газет, из которых я, ничего не подозревающий, узнал, что тем временем произошло против меня дома.

Фишер воспользовался моим отсутствием, чтобы начать издавать мои романы от Мюнхмайера с иллюстрациями и так раструбил, что весь мир был вынужден обратить внимание на это начинание. Было упомянуто мое имя, хотя эти романы, за исключением лишь одного, я написал под псевдонимом и обязал Мюнхмайера ни при каких обстоятельствах не нарушать эту псевдонимность. При этом выяснилось, что в романы, похоже, внесены изменения.

Я был напуган. Я написал домой и нанял там друга, которому я полностью доверял, чтобы он использовал адвоката для ведения моего дела до моего возращения домой, даже и в суде, если понадобиться.

Этого друга звали Рихард Плен, и он владел основанной им «Саксонской фабрикой перевязочных материалов» в Радебойле.

Скоро станет понятно, почему я остаюсь с ним ненадолго.

Он был чрезвычайно счастлив в браке. Его семья состояла только из него самого, его жены и тещи.

Мы были настолько близки друг другу, что были друг с другом на ты и, можно сказать, стали единой семьей.

Но при этом, за исключением меня, с моей женой Плен не был на ты. Он уверял меня, что для него это невозможно.

Фрау Плен теперь моя жена. Поэтому мне не позволительно говорить об их особенностях или даже достоинствах. Последние были чисто духовными.

Моя жена в то время никогда не читала ни одной из моих книг. Цели и содержание написанного мной были ей так же неизвестны и безразличны, как мои цели и все идеалы.

Но фрау Плен была моим увлеченным читателем и очень серьезно и глубоко понимала все мои надежды, желания и стремления.

Ее муж был доволен этим. Он видел мою борьбу, мою напряженную работу, часто три-четыре ночи напролет, ни руки помощи, ни теплого взгляда, ни ободряющего слова; внутренне одинокий, самый одинокий, замкнутый, всегда один.

Это причиняло ему боль. Он тщетно пытался повлиять на меня через свою жену, чтобы она хотя бы избавила меня от забот с перепиской. Поэтому он попросил меня все-таки позволить его жене сделать это, что составит огромное удовольствие для него и для нее. Я позволил двум хорошим людям. С тех пор моя корреспонденция находилась в руках фрау Плен. Тысячи читателей ответили на подпись «Эммы Май», не зная, что не моя жена, а сестра-помощница облегчила мою ношу.

Она все больше и больше проникала в мир моих мыслей и моей корреспонденции, так что, наконец, я мог уверенно оставить ей всю обширную переписку. Ее муж гордился этим. Ее мать была еще более достойной, простой, трудолюбивой, практичной женщиной, которая хотела бы помочь, если бы это было возможно, потому что у нее тоже была душа, которая не хотела оставаться внизу, а стремилась вверх.

Поэтому я попросил этого друга как можно усерднее руководить моим бизнесом, и он делал это как мог.

Он передал процессуальное исполнение Дрезденскому юристу и сообщил всей немецкой прессе, что сейчас я в Азии, но без сомнения, когда вернусь домой, защищусь от произвола.

Больше ничего нельзя было сделать на данный момент, потому что я не мог прервать поездку.

Я не получал новостей от жены. Она не могла заниматься такими серьезными делами.

Плен писал, но эти письма дошли до меня только в Паданге на острове Суматра. Они были захватывающими.

Пресса начала освещать мои романы от Мюнхмайера, и это было неблагоприятно для меня.

Обо мне ходили слухи отчасти нелепые, отчасти бессовестные. В газетах сообщали, что я вообще был не на Востоке, а прятался в йодной ванне в Тёльце, в Верхней Баварии из-за злокачественной болезни.

Если бы я тогда мог предположить, что это будет продолжаться таким лживым, ненавистным и злобным образом в течение целого десятилетия, я бы прервал свое путешествие и вернулся домой как можно скорее.

Если бы я сделал это, я был бы избавлен от всех бесчеловечных пыток и мучений, которые я перенес за это долгое время.

К сожалению, в то время я не знал, что случилось с моими романами и какие главные идеи распространялись обо мне через предприятие Мюнхмайера и все еще распространяются.

Я думал, что все еще могу решить этот вопрос удаленно, и считал, что не требуется ничего, кроме точной информации, на основе которой должны быть предприняты необходимые шаги.

Итак, я написал домой, что моя жена хотела бы приехать в Египет к Пленам, где я встречу их в Каире.

Они прибыли, но с большим опозданием, потому что по дороге Плен заболел.

То, что я узнал от них, оказалось отнюдь не благоприятно, а также звучало очень расплывчато.

Адвокат еще только вел приготовления.

Фишер заявил, что хочет максимально защитить себя, он купил мои романы у фрау Мюнхмайер, это его добросовестно нажитая собственность, оплаченная наличными, с которой он может делать все, что пожелает.

Газеты были настроены против меня. Мои романы от Мюнхмайера называли чтивом.

Я понял, что суда с Мюнхмайерами не избежать, и попросил у жены документы, необходимые для этого.

Я уже сказал, что сохранил письма Мюнхмайера. Их содержание было настолько убедительным для судебного процесса против Мюнхмайера, что я должен был бы выиграть его сразу.

Эти письма вместе с другими не менее важными предметами хранились в специальном ящике стола.

Перед отъездом я обратил внимание жены на этот ящик и его содержимое, объяснил ей, в частности, значение писем и попросил ее проследить, чтобы ни одно из них не пропало.

Когда я спросил ее об этих документах в Каире, она заверила меня, что они там и так, как я их и оставил. Их никто не касался.

Это меня успокоило, потому что означало, что дело наверняка выиграно.

Когда моя жена дала мне такое заверение, госпожа Плен стояла рядом и все слышала. Она окинула нас большим удивленным взглядом, но ничего не сказала.

Тогда я этого не заметил, но позже, когда я вспомнил этот изумленный, неодобрительный взгляд, я слишком хорошо понял, что он означал.

Однажды вечером моя жена пошла к мисс Плен и сказала ей, что она только что сожгла наше свидетельство о браке из-за связанного с этим предчувствия.

А через некоторое время, она так же смеясь, сказала ей, что еще она взяла документы из ящика стола и сожгла их, так она хотела помешать мне подать в суд на Мюнхмайеров.

Фрау Плен была потрясена этим, но не смогла изменить свершившийся факт.

Теперь, когда ей пришлось выслушать заверения моей жены, что письма все еще не повреждены, проявилась первая трещина от этого внутреннего развода, которая внешне стала явной только позже, когда уже ничего нельзя было сохранить в тайне.

Мы побывали в Египте, Палестине, Сирии, затем в Константинополе, Греции и через Италию вернулись домой.

В то время, отвечая на неоднократные вопросы, моя жена всегда подтверждала, что документы в соответствующем ящике были в целости и сохранности. В конце концов, она с гневом запретила все дальнейшие упоминания.

Но когда я вернулся домой и первым делом подошел к столу, я обнаружил, что ящик — пуст!

Будучи привлеченной к ответственности, она заявила, что сожгла и уничтожила письма. Она всегда была другом Мюнхмайеров и по сей день остается им. Она знала, что я прав, но не позволила мне подать в суд на Мюнхмайеров. Вот почему она сожгла бумаги.

Вы можете себе представить, как я себя почувствовал, но я держал себя в руках и сделал то, что привык делать в таких случаях годами: молча взял шляпу и вышел.

Между тем нападки прессы на меня стали еще больше и откровеннее. Меня обвиняли в том, что я пишу одновременно набожно и аморально.

Я взял романы, которые передала мне фрау Мюнхмайер, и обнаружил, что они не соответствуют тому, что я написал в оригинале, они отличались и были изменены.

Так вот почему рукописи были сожжены, а не сохранены для меня! Я не смогу доказать изменения!

Прежде всего, я уведомил прессу и попросил их дождаться решения суда.

Затем как можно быстрее я подал иск.

Я хотел рассматривать дело не в гражданском порядке, а в уголовном судопроизводстве, однако встретил такое сопротивление со стороны жены, что пришлось отказался.

Я расспрашивал разных юристов не только в Дрездене, но и в Берлине, и в других местах. Я хотел было прямо подать в суд за обвинение меня в глубокой безнравственности, но меня единогласно заверили, что такое невозможно. Судебный процесс не может быть направлен на идеальные вещи, он должен иметь материальные обоснования.

Прежде всего, я должен был доказать, что являюсь законным владельцем рассматриваемых романов и имею право подать иск. Лучше всего направить иск по «бухгалтерскому учету». Так и было сделано.

В это же время со мной связался покупатель предприятия Мюнхмайера г-н Фишер.

У меня не было веских причин отказать ему, он был принят. Интервью было очень интересным, как психологически, так и по сути.

Фишер не скрывал, что знал о моей судимости. Он предупредил, что тот, кто так забуксовал, должен быть очень осторожен с судами, или дело может очень легко закончиться иначе, чем думалось. Мои романы теперь его собственность. Раньше их изменяли, а теперь он их и вовсе переделывает, как ему нравится. Если я буду судиться с ним, это может занять больше десяти лет; но к тому времени меня уже давно не будет. Но он пришел протянуть мне руку, чтобы избежать всякого гнева. Если я заплачу ему семьдесят тысяч марок, он откажется от моих романов и передаст их мне со всеми правами. Тогда мне было бы легко одним ударом унять все волнения прессы, направленные против меня. Он предлагает мне свою помощь в этом.

Он знал больше, чем я подозревал. Он знал всю Мюнхмайерию. Ему все рассказали. Но семьдесят тысяч марок было его минимальной ценой, поскольку уже заплатил сто семьдесят пять тысяч марок.

Само собой разумеется, что я не принял это предложение. Я объяснил ему, что не дам ни копейки и намерен подать иск.

Он хотел знать, против кого я собираюсь возбудить этот иск, против него или против вдовы Мюнхмайера. Он посоветовал мне сделать последнее, потому что он, вероятно, мог бы выступить в качестве свидетеля, он никоим образом не бы доволен этой женщиной, находясь в постоянном конфликте с ней.

После этого он ушел, предупредив, что нужно быть осторожным с моими предыдущими убеждениями.

Я был готов подать в суд на г-жу Мюнхмайер. Но жена и, вероятно, в результате, мой юрист вынудили меня воздержаться от этого.

Итак, предъявили иск Фишеру.

Но вдова, похоже, не собиралась отказываться от этой юридической сделки — она присоединилась к нам в качестве стороннего игрока и до сих пор остается моим противником.

Мне удалось добиться судебного решения против Фишера, запретившего ему продолжать печатать мои романы. Ему разрешили только завершить.

В этой очень деликатной для него ситуации он пришел поговорить с моим адвокатом и пожаловался на понесенные в результате убытки, что уже составили сорок тысяч марок.

Если это не прекратится, ему придется защищаться совершенно иначе, чем раньше и погубить меня, опубликовав сведения о моей судимости во всех газетах Германии.

Когда мой адвокат сообщил мне об этой угрозе, меня озарило, я начал понимать и почувствовал себя обязанным исследовать эту местность.

Между мной и Фишером произошел разговор наедине в одном баре. Там было все откровенно. Он рассказал мне все, что узнал обо мне и моих романах от Мюнхмайер во время переговоров о продаже.

Я узнал весь план кампании, о котором никогда не имел представления. Его заставили поверить, что я судим и должен попасть в тюрьму, потому что как учитель я общался со школьницами. Это очень хорошо согласуется с обвинениями газет в том, что я писал аморальные романы. Все, что вам нужно сделать, это опубликовать это, и я буду сломлен навсегда. Я теперь известный человек, и я должен остерегаться таких публикаций; вы знаете это не хуже меня. То, о чем я договаривался с Мюнхмайером по поводу моих романов, не имеет значения. Мюнхмайер мертв, это зависит от того, кто присягает. И чтобы Май не получил присягу, они поняли, как с ним обращаться. Его судимость — лучший помощник. Достаточно пригрозить ему публикацией, и он обязательно отзовет любой иск. Ему достаточно двух строк, чтобы он замолчал. «Он у нас в руках!»

Так они разговаривали с Фишером, а затем он купил бизнес.

Так он меня заверил. Он знал, что мои романы изменены. Он просто не знает точно кем именно.

Наверное, Вальтером. Ему не оставалось ничего другого, как делать такие вещи, а затем вычитывать исправления. А это вовсе не сложно и происходит очень быстро. Стоит только изменить слово или добавить несколько слов — и вот уже «аморальность», без которой такие романы просто не могут пойти.

Я мог бы очень легко доказать эти изменения, мне просто нужно предъявить мои оригинальные рукописи.

«Но они были сожжены!» — сказал я.

Но Фишер решительно отрицал это. Он утверждал, что они все еще существовали.

Он мог бы получить их для меня, но, конечно, не в нынешних обстоятельствах, когда я являюсь его противником и разоряю его своим запретом. Он мог бы стать моим помощником и свидетелем, если бы я оставил это нерасположение и действовал вместе с ним.

Этот разговор имел для меня огромное значение. Важно быть осторожным. Я задавался вопросом, могу ли я вообще доверять. Если подлинные рукописи действительно были там, я мог одним ударом уничтожить все обвинения, направленные против меня, как говорил Фишер. Но он мог захотеть обмануть меня или же обманываться сам.

Я не мог решать слишком быстро, я должен был посмотреть и подумать об этом, особенно потому, что этот поворот в моем деле произошел именно в то время, когда я был настолько поглощен серьезной внутренней борьбой, что не мог найти ни времени, ни места для чего-либо еще. Это было время моего развода.

Честно говоря, я очень склонен к католическому взгляду на брак как на таинство. Если бы я не придерживался этого мнения, я бы сделал этот шаг давным-давно, а не в тот момент, когда нужно было уже спасать свое здоровье, свою жизнь и все мое внутреннее и внешнее существование.

Меня сильно обидели за этот шаг, очень ошибочно. Католические критики, вместо того, чтобы придерживаться фактов, сделали упор в своих нападках на личное, на одном дыхании обвинив меня в том, что я, будучи протестантом, развелся с женой. Как нелогично! Поскольку меня считают протестантом, никто не имеет права обвинять меня во втором. Для любого, кто достаточно порядочен, развод — очевидно, вопрос по усмотрению. О моем, однако, не раз говорили в газетах, создавая самые отвратительные маргинальные освещения, и используя в них самые чудовищные подозрения.

Я привожу все это в своих замечаниях на тот случай, если мне придется сделать их где-то еще.

То время было почти гибельным не только для меня, но и для фрау Плен, потому что оно лишило ее человека, которого она любила жертвенно, как редко любили мужчину.

Я уже говорил, что Плен заболел во время поездки в Египет. Он только как будто поправился в очередной раз. К несчастью, все повторилось снова после его возвращения домой. Смерть наступила через год. Фрау Плен была почти сломлена. Если бы не ее мать, она бы наверняка умерла вслед за своим мужем.

К счастью, переписка, которую она вела для меня с моими читателями, также приносила ей душевное облегчение и поддержку, в чем она так нуждалась.

Ей принадлежали два многоквартирных дома в Дрездене, которые она хотела продать в обмен на предложенный ей участок земли, принадлежавший деревне Нидерзедлиц.

Фишер переместил туда свои типографии. Его личная квартира тоже была там.

Фрау Плен попросила меня сопровождать ее для осмотра этой собственности, и когда мы были в Нидерзедлице, идея сообщить об этом Фишеру была очевидна.

Он пригласил нас к себе в квартиру, и завязались переговоры, в результате которых на следующий день было достигнуто соглашение.

Мне бы хотелось быть как можно короче.

Фишер жаловался, что, купив предприятие Мюнхмайера, он деградировал до «мусорного издателя», он заверил меня, что очень хочет выбраться оттуда, и сказал, что я могу помочь ему, как никто другой. Я тоже был уверен в последнем.

Он приобрел измененные романы, но фрау Мюнхмайер не имела права продавать их ему.

Если он позаботится о том, чтобы мне вернули мои оригинальные рукописи, он мог бы выбросить вставки и издать мои оригиналы вместо них; это была бы помощь ему и мне одновременно — он больше не был бы мусорным издателем, а я мог бы доказать, что не написал ничего аморального.

Это было основанием для урегулирования, и когда мы его подписали, я был уверен, что конфликт разрешен полностью.

В то время Фишер публично засвидетельствовал обо мне в газетах, что аморальные отрывки в моих романах Мюнхмайера были написаны не мной, а внесены в них третьим лицом.

К сожалению, мои надежды не оправдались.

Фишеру не удалось получить мои оригинальные рукописи, их больше не существовало, они действительно были уничтожены.

Поэтому он не мог превратиться из «мусорного издателя», как он назвал себя в письме ко мне, в книжного издателя.

Он попытался восстановить оригинальный роман без моих оригинальных рукописей, чтобы иметь возможность выбросить вставки, но мне пришлось отказать ему в помощи, которую он просил у меня. Потому что он потребовал, чтобы я привел всю эту смесь в прежнюю безупречную форму, но это было абсолютно невозможно при объеме в тридцать тысяч с лишним страниц и с текстом, напечатанным мелким узким шрифтом.

Но он настаивал хотя бы на приблизительном сравнении, и при том, что он не смог выполнить то, что обещал, я должен был сделать все невозможное для него.

Это привело к новым ссорам и новым спорам, которые продолжались и после его смерти и были приведены к мирному разрешению только его наследниками.

Они видели более ясно, чем он, и были более спокойны и беспристрастны. Это были специалисты, а именно: юристы, бизнесмены, владельцы книгопечатного и переплетного дела.

Они объединились в следующей декларации:

«В продолжающемся судебном споре между г-ном Карлом Маем и наследниками г-на Адальберта Фишера наследники Фишера заявили, что опубликованные издательством компании Мюнхмайера романы писателя Карла Мая с течением времени претерпели такие изменения из-за вставок и поправок третьих лиц, что они больше не могут считаться написанными Карлом Маем в их нынешней форме. Г-н Май был уполномочен опубликовать это заявление.

Дрезден, октябрь 1907 г.»

Это заявление подписано г-жой Элизабет Фишер, бизнесменом Артуром Шубертом, владельцем книгопечатания Отто Фишером, владельцем переплетной мастерской Альфредом Сперлингом, юристом Траммлером, юристом Бернстайном, адвокатом доктором Эльбом.

Люди утверждали, что на такое заявление были способны только дети или легкомысленные подростки.

Вы также можете видеть из этого, какое оружие используется против меня.

Однако на этом дело Фишера в моем судебном разбирательстве с Мюнхмайером для меня закончилось.

Но дело Полины Мюнхмайер все еще существует.

Теперь я перехожу к следующему.

Я не боюсь представить перед этим делом программу, которую узнал от Фишера, а именно:

«Май имеет судимость. Он должен держать это в секрете. Он у нас в руках. Достаточно двух строк и он замолчит. Если он подаст на нас в суд, мы уничтожим его, опубликовав сведения о его судимости во всех газетах Германии. Согласен Май с Мюнхмайером или нет, не имеет значения. Главное, кто приводится к присяге. И нам будет известно, как сделать так, чтобы у Мая этого не получилось».

Фишер не только изложил эту программу в частном порядке, но и установил ее через свои показания в деле, и это было постоянно подтверждаемо в течении всего девятилетнего судебного спора.

Отчего адвокат др. Герлах неверно утверждал или отрицал все от имени своей клиентки Полины Мюнхмайер, я не хочу здесь говорить. Но с самого начала он изображал меня человеком, в высшей степени недостойным присяги.

Для меня невозможно перечислить все оскорбительные ругательства, которыми он вот уже как девять лет осыпал меня без возможности для меня наказать его, потому что как юрист он находится под защитой того самого параграфа, который обязывает меня терпеть от него то, что никто другой никогда не стал бы.

Неоднократно получавший выговоры от судьи и оспариваемый другими адвокатами, он остается верным своей специальности.

Чтобы выполнить программу Мюнхмайера, сначала нужно было занести меня в штрафной список. С этой целью было сфабриковано дело о клевете, которое было отозвано, как только цель была достигнута.

С тех пор в газетах стали появляться более или менее неясные заметки о моем прошлом.

«Я знаю больше!» — писал один.

«Вы понимаете, что я имею в виду, мистер Май?» — спрашивал другой.

Началась «травля». Но настоящий виновник, Spiritus Rector (духовный инициатор (лат.) — прим. перевод.), всегда хитро прятался в кустах, никогда не показываясь, всегда работая через других. Его сфера деятельности выходит далеко за рамки его профессиональных обязанностей, его переписка очень обширна, почти исключительно связана с Карлом Маем. У него близкие отношения со всеми моими литературными оппонентами, и всякий раз, когда в газете упоминают меня, обычно приходит письмо от него или от одного из его доверенных лиц.

И ему верят почти везде. Ему верят почти так же, как Кардаунс верил лжецу, убедившего его поверить, что я написал романы для Мюнхмайера именно такими же, какими они были напечатаны.

Этот доктор Герман Кардаунс неотделим от очень темной и очень уродливой точки, которую в современной истории литературы называют Карл Май-Хетце (Карл Май-Травля — прим. перевод.)

По-другому он не хотел. Он находится рядом с людьми, к которым на самом деле не принадлежит. Он тоже этого хотел. Его сокрушительный стиль, его безошибочная манера выражения, его «ужасные» или «очевидные» двойные слова создали школу, особенно для тех, кто скручивает мне веревку, чтобы «выбить меня из немецкого искусства». Но все то, что он говорил и записывал против меня на лекциях и в газетах, представляет собой не прочный столб, который никто не может поколебать, а бумажного змея, склеенного из явных неопределенных намеков, веревку которого никто больше не желает держать, разве что только сам мистер Кардаунс.

Безусловно, требуется немало слепой веры, чтобы подобно ему думать, что мою «аморальность» можно доказать и другими способами, кроме простого представления моих оригинальных рукописей.

Обычным потоком слов этого не сделать, бездоказательные утверждения также безуспешны. В очерках Кардаунса против меня читают разоблачения, много документальных и других доказательств моей вины, но пока что я еще не видел ни одного дела, и у меня нет ни одного документа.

Кажется, у этого джентльмена есть более старое издание Мюнхмайера и более позднее издание Фишера, и он считает, что первое идентично моему оригиналу.

Для меня, однако, поистине невозможно, чтобы такие ошибки могли случиться с «издателем» или «главным редактором».

Я хотел бы признать, что он не имеет понятия, как идут дела в печально известном мусорном издательстве и какое мошенничество там осуществляется, но это не оправдание для него, а скорее, обвинение.

Поэтому, если он не в курсе, то логично заключить, что тогда он не должен позволять себе делать выводы с помощью колпортажной логики, мусора и грязи.

Но выводы эти можно сделать только с помощью логики честных людей.

Огромному успеху переработанных трэш-романов Фишер обязан только громким барабанам и литаврам мистера Кардаунса. Даже самый некомпетентный политик знает, что такие вещи убивает молчание, а не гонги и тамтамы.

Но меня, кого должны были уничтожить этими мистификациями, этими лекциями и газетными статьями, они лишили возможности полностью избавиться от мусора так, как я того хотел.

Моя воля была доброй; но поскольку г-н Кардаунс поощрял моих оппонентов, препятствуя мне, он заслужил награду от колпортажа Мюнхмайера, которую никогда не забудет. Он был их верным защитником все время до этого момента, намеренно или ненамеренно, эффект тот же.

Второй поборник дела Мюнхмайера, кто даже превзошел первого в духовном отношении — бывший социал-демократ, покинувший христианскую церковь, доктор г-н Рудольф Лебиус из Шарлоттенбурга.

Я привожу отрывок из своей записки в четвертую уголовную палату Королевского III окружного суда в Берлине:

«Я путешествовал по югу в 1902 году, и до меня дошла местная почта на озере Гарда, в которой было письмо от некоего Лебиуса, экстравагантно назвавшим себя большим знатоком и поклонником моих работ, он попросил разрешения приехать ко мне. Эта чрезмерность сразу вызвала у меня подозрения. „Он хочет денег, вот и все“, — сказал я себе. Я ответил, что меня нет дома, и поэтому я не могу его видеть».

Затем он написал мне 7 апреля 1904 года:

«Уважаемый г-н!

Полтора года назад я пытался сблизиться с вами, и прилагаемая карточка тому подтверждение. Тем временем я издал здесь новую газету, которая была очень хорошо принята. Вы можете написать мне что-нибудь для моей газеты? Может быть, что-то биографическое, то, как вы работаете, или что-то в этом роде, что интересует немецкое сообщество Мая. Я также хотел бы взять у вас интервью.

С большим восхищением

Рудольф Лебиус,

Издатель и редактор».

В то время Лебиус бережно хранил мою карточку, чтобы иметь доступ ко мне. Он подписался «с большим восхищением».

Я сказал себе снова: «[sic!] хочет только денег».

Утверждение, что его новая газета «очень хорошо принята», не соответствовало действительности. Я должен был попасться на его наживку. Нельзя отказывать в посещении таким людям, особенно если они вооружены газетой, какой бы маленькой она ни была, иначе они отомстят.

Я написал ему, что он может приехать, и 28 апреля он ответил:

«Спасибо за любезное письмо. Конечно, я рад принять ваше любезное приглашение. Если вы не назовете другое время, я приду к вам в понедельник, 2 мая, в 3 часа ночи (отправление в 3.31).

С большим уважением и восхищением

Рудольф Лебиус».

Он пришел.

Но ему не разрешили взять у меня интервью. Я этого не терпел. Моя жена, поставила условие, что абсолютно ничего не будет опубликовано. Он дал слово сначала ей, а затем мне. Он остался выпить кофе и задержался до ужина. Он много говорил и говорил почти непрерывно. Я намеренно молчал. Говорил лишь то, что было абсолютно необходимо.

Я не доверял ему и, чтобы на будущее иметь свидетеля, пригласил к себе военного писателя и редактора Макса Дитриха, который вел беседу вместо меня.

Лебиус пил много вина, а я только воду. Чем спокойнее и задумчивее я оставался, тем оживленнее он становился. Он изо всех сил пытался убедить меня и мою жену в том, что он «настоящий парень». Это было его любимое выражение, которое он часто использовал. Он постоянно говорил о своих принципах, своих взглядах, своих планах, о его большом мастерстве, о его богатом опыте и его блестящих успехах в качестве журналиста и редактора, издателя и лидера, вождя и трибуна.

Попытка этого человека произвести на нас впечатление проходила в манере обычного, беспечного человека, который настолько убежден в своих достоинствах, что даже не задумывается о том, что другие могут поднять его на смех.

Когда он увидел, что меня ничего не подействовало, его напряжение стало еще более конвульсивным. Я должен был убедиться в его превосходстве любой ценой! Потому что ему нужны были деньги, много денег! И надежда, которую он возложил на меня, казалась ему последней!

Вот почему, он раскрыл нам свой страх перед деньгами и свои самые скрытые принципы бизнеса и жизни.

Из-за обилия вина он верил, что этим он нас покорит, но это отталкивало нас еще сильнее.

Поскольку здесь я должен быть кратким, я приведу только три наиболее важных из этих принципов. А именно:

1. У редакторов и журналистов обычно нет денег. Вот почему мы не можем позволить себе никакого мнения. Мы хотим жить. Вот почему мы продаем себя. Тот, кто больше платит, получает нас!

2. У каждого есть темные черты в характере и жизни. У каждого работодателя, у каждого государственного служащего, у каждого полицейского, у каждого судьи или прокурора есть такой собственный буксир. Нужно просто поискать умно и тайно. Никакие усилия не должны огорчать. И когда все расследовано, вы победите в игре. В документе о нем делается замечание о том, что вы все знаете об интересующем вас лице, но так, чтобы он не мог подать в суд. Тогда он у вас в руках, и вы можете делать с ним все, что захотите. Он сдастся.

Таким образом, я уже принес много пользы своим читателям!

3. В социальных отношениях люди делятся на овец и козлов, господ и слуг, правителей и подчиненных. Если вы хотите перестать быть ведомым, вы должны отбросить стадную совесть. Если это сделать, то все, кто еще несет с собой эту совесть, побегут следом. Неважно, к какому стаду принадлежать. Можно переходить от одного к другому, можно переключаться. Это не повредит. Нужно только следить за тем, чтобы это происходило с необходимой теплотой и убежденностью, потому что это вдохновляет. Если социал-демократы не побегут, побегут остальные!

Когда мы трое услышали эти удивительные учения, Макс Дитрих несколько раз вспыхнул, моя жена замолчала от удивления, а я удалился, чтобы преодолеть отвращение!

В результате Лебиус не получил ни денег, ни чего-либо от меня.

Затем он увидел, что это беспрецедентное саморазоблачение было не только совершенно бесполезным, но и тем, через что он отдал себя в наши руки.

Теперь мы трое стали для него самыми опасными людьми.

Ему никогда не позволяли давать против нас слово в суде, но он должен был сделать все возможное, чтобы представить нас невероятно недостойными присяги людьми.

Для меня очень важно подчеркнуть это, в частности, так как это единственный правильный ключ ко всему его последующему поведению, которое невозможно было бы понять без этого ключа, потому что ненависть этого человека к нам троим кажется почти нечеловеческой.

Еще до того как он ушел с Максом Дитрихом в тот вечер, я намеренно пожаловался на множество писем, в которых ко мне, совсем не богатому человеку обращались с просьбами о деньгах, и я сделал это таким образом, что любой образованный и благородный человек не мог бы уже обращаться ко мне с подобными пожеланиями.

Уже на следующий день он написал мне следующее письмо:

«Дрезден-А., 3 мая 04.

Уважаемый доктор!

Большое спасибо за радушный прием и гостеприимство, которое вы оказали, прошу вас, когда вы станете посещать художественную выставку или приедете в Дрезден, пообедайте или выпейте с нами чашечку кофе.

Я должен отозвать наше вчерашнее соглашение по одному пункту. Я не могу принять ваше безвозмездное сотрудничество. Мы платим по десять пфеннигов за строку, что, вероятно, является той же ценой, которую вы получали за другие листы. Сегодня я пересмотрел то, что вы сказали мне вчера. Мне кажется, что несмотря на колоссальные продажи ваших работ, все же можно было бы значительно увеличить продажи. Мой книжный и издательский опыт научил меня, что ценность правильно направленной пропаганды и прямой рекламы невозможно переоценить.

Мы с женой рекомендуем себя вашей дорогой жене и вам с большим уважением и благодарностью.

Рудольф Лебиус».

Обращаю ваше внимание на то, что он назвал меня «доктором», хотя я неоднократно указывал ему во время его визита этого избегать.

Но он этого не сделал, потому что этот доктор должен был стать его оружием против меня!

Примерно в это же время Макс Дитрих написал брошюру обо мне и моих работах. Он был так неосторожен, что показал рукопись Лебиусу.

Последний поспешил в Радебойль, чтобы попросить меня связаться с Дитрихом и позволить ему, господину Лебиусу, опубликовать эту работу.

В этой просьбе, само собой разумеется, ему отказали, и я написал герру Максу Дитриху, что никогда больше не увижу его, если ему в голову придет передать этому человеку брошюру.

Этот второй визит герра Лебиуса длился самое большее десять минут. Когда он ушел, у меня пропала фотография, которую он украл у меня.

Он мог никогда не возвращаться. Тем не менее, он неоднократно заявлял, что часто ошибался в моем доме и очень внимательно изучил меня.

На следующий день он написал мне:

«Дрезден-А., 12 июля 04.

Fürstenstrasse 34.

Уважаемый доктор!

Я бы очень хотел бы опубликовать брошюру Дитриха, а также приложил бы все усилия, чтобы ее распространить. Ухожу из „Sachsenstimme“ („Голос Саксонии“ — прим. перевод.), официально я не уйду до 1 октября — но я немного ослаб в финансовом отношении.

Вы могли бы дать мне трехлетнюю ссуду под 5 процентов? Я смогу выплатить вам долг через год.

В качестве благодарности я бы выпустил брошюру так, чтобы все говорили о книге. У меня большой опыт в этой сфере.

Моя газета развивается и на очень прочной основе. Пришло время поработать и показать, что вы настоящий парень и т. д. и т. п. Лучшие пожелания жене

Ваши преданные

Рудольф Лебиус».

Я ничего не ответил. Я придерживался взгляда, что имеющий честь не может продолжать при молчании, тем более что я полностью отверг мистера Лебиуса с брошюрой.

Но 8 августа он снова написал:

«„Sachsenstimme“ — 4-го числа перешла ко мне одному на выгодных условиях. Теперь я могу включиться и управлять как хочется. Чтобы быть в некоторой степени независимым от типографии, я хотел бы взять в кредит несколько тысяч марок (3–6) на полгода. Риска нет. За моей спиной — заинтересованные еврейские компании, которые, как показал прошлый сезон, во многом меня поддержали. Рождественские распродажи все окупают.

Вы даете мне ссуду? Я готов рассмотреть что-нибудь в обмен. Большое количество академических сотрудников и преподавателей ценят мою газету выше других саксонских изданий. Мы также можем посылать статьи, важные для вас в 300 или более немецких и австрийских газет, выделив нужную статью синим цветом. Такое работает безошибочно. В Дрездене я выпустил свою газету с экономическим подходом (1760). С величайшим уважением, Рудольф Лебиус».

В то же время я узнал, что у Лебиуса вообще ничего не было, но по его откровенному признанию он не заплатил печатнику своей газеты, был в долгу и должен заплатить. То, что его газета имела прочную основу, не соответствовало действительности, равно как и большое количество академического персонала и прочее. Такие умышленные обманы фактически для прокурора. Обращаю ваше внимание на его заголовки и подписи: Уважаемый господин… С большим восхищением! С большим уважением и восхищением! Уважаемый доктор… С восхищением и благодарностью.

Когда он увидел, что эти знаки внимания не работают, он стал писать уже не мне, а Дитриху.

Итак, 15 августа 1904 года:

«Уважаемый мистер Дитрих!

Я дам вам один процент за посредничество. Мне нужно не больше 10 000 марок. Но я также был бы рад и меньшему. Отправлю комиссию 20 числа как договаривались.

Не помогли бы вы с доктором? Может, сработает, чтобы он мне деньги ссудил?

С уважением, Р. Лебиус».

Затем 27 августа:

«Уважаемый мистер Дитрих!

Моя жена 1 сентября едет к доктору Кленке собрать небольшую сумму. В этом случае она выдаст вам гонорар. У вас есть мое письменное обещание, что я дам вам 1 процент от тех денег, что вы передадите мне от H.V. или д-ра М. Деньги вы получите сразу…

С уважением, Лебиус».

Он был должен г-ну Максу Дитриху гонорар в размере 37 марок 45 пфеннигов, который он не смог выплатить, несмотря на небольшую сумму. Их изъяли уже в суде.

Когда он получил от Дитриха напоминание о том, что эти 37 марок 45 пфеннигов вместо 10 000 марок от меня, он написал ему 3 сентября:

«Уважаемый мистер Дитрих!

Д-р мед. Кленке просит вас зачислить вам 40 марок на мой счет. Ваше поведение по отношению ко мне кажется мне очень странным, если не сказать оскорбительным.

С уважением

Р. Лебиус».

Этому доктору Кленке также никогда не приходило в голову выплатить долги мистеру Лебиусу, и поэтому 7 сентября мне пришла следующая угроза в виде открытки:

«Уважаемый господин

Некий мистер Лебиус, редактор „Sachsenstimme“, сказал одному джентльмену, что он пишет статью против вас. Я только что услышал это в пабе. Предупреждаю как друг. Б.»

Я, конечно, сразу понял автора и цель этой карты.

В заключении присяжных экспертов также говорится, что она была полностью написана самим Лебиусом.

В любом случае он определенно ожидал, что я заплачу за этот шантаж 10 000 марок.

В противном случае я мог быть уверен не только в статье с угрозами, но и в других статьях о мести и других вещах, которые должны были бы обеспокоить меня.

Но даже сейчас я проявил свое отношение и с чистой совестью ждал неизбежной статьи, которая появилась 11 сентября 1904 года в № 33 листке Лебиуса, «Sachsenstimme» [,] и имела тройной заголовок:

«Больше света на Карла Мая

160 000 марок писательского дохода

Знаменитый дрезденский писатель колпортажа».

Этот человек дал нам с женой слово не публиковать о нас ничего.

Фактически, он был допущен к нам в дом лишь на основании этого обещания, а теперь он все-таки опубликовал, и каким образом и по каким причинам! Он перевернул все вверх ногами, он перевернул все вокруг! От нашего имени нашими устами он говорил все, что ему только нравилось, но промолчал лишь о том, что мы сказали на самом деле. Это эссе содержит более 70 моральных недостатков, искажений и прямой неправды.

Но это было только начало, вскоре последовали продолжения.

Эта статья в № 33 «Sachsenstimme» была написана таким образом, что Лебиус мог снова переиначить, если бы я, наконец, все же отдал деньги.

И уже в № 34 был очень четкий намек, который показывал мне, что будет, если я не перейду к оплате. Этот намек состоял из рекламы от Мюнхмайеров, которая говорила мне о многом.

Владелец компании Мюнхмайера сказал мне: «Публикация других романов вам совсем не помогает, но как только я закончу „Блудного сына“ и разрекламирую его, вы пропали! Будет так круто, и тогда вы не сможете продолжать существовать как писатель!»

И этот «Блудный сын» теперь рекламируется в № 34 «Sachsenstimme».

Это было подобно тому, как если бы кто-то написал мне гигантскими буквами: «А теперь уже дай денег, или продолжится в том же тоне!»

Самый опасный шантажист — это тот, кто начинает таким тонким способом, даже более прозрачным, чем устное слово, но не может преследоваться никаким прокурором.

Но я все равно ничего не дал.

Вторая разработка была в № 44, третья в № 46 и четвертая в № 47.

В № 46 связь между г-ном Лебиусом и компанией Мюнхмайера была показана мне более четко, потому что было сказано, что у владельца этой компании в руке была целая куча старых писем от меня, и поэтому он мог дать очень точную информацию обо мне, если бы только захотел.

По правде говоря, у него не было ни единого старого письма от меня, но теперь я точно знал, что Лебиус взял на себя исполнение программы Мюнхмайера по «расправе надо мной во всех газетах Германии», используя мою судимость.

Я был убежден, что выплата 10 000 марок немедленно заставит его замолчать, но мне было бы стыдно дать ему хотя бы пенни.

Как я и думал, так и случилось: уже номер 48 принес объявление, которое образовалось из воздуха безо всякой причины: «по нашей информации, четыре года, которые г-н Карл Май отслужил в Вальдхайме, были результатом кражи со взломом в одном из магазинов часов».

Но я не совершал краж со взломом и ограблений.

Вы видите, что имела значение не правда, а только «травля».

Номер 48 появился в канун Рождества.

На окнах книжных магазинов Дрездена висели плакаты с надписью «Sachsenstimme» и большими красными буквами «Судимость Карла Мая».

Вряд ли может существовать еще более вопиющее доказательство того, что речь идет не о литературной акции, а о примерном исполнении очень низких намерений! Так что здесь достаточно всего для жестокой игры.

Я не хочу перечислять героические деяния мистера Лебиуса по отдельности.

Все, что я хочу сказать, это то, что он продолжал в том же духе, пока через некоторое время ему не пришлось исчезнуть из Дрездена.

Я собрал ложь, которую он распространял обо мне в своих статьях в Дрездене, чтобы обличить ее в суде.

Несмотря на ограниченность во времени, статей не менее ста сорока двух. Большего никто не сделал! Подчеркиваю, однако, что этот список содержит не все, а лишь избранное. Я мог легко удвоить это число, несмотря на его величину.

Я долго молчал об этом, пока это не стало уже нестерпимо.

Тогда, наконец, мне пришлось защищаться.

Я подал иск Генеральному прокурору за шантаж и вымогательство. Приложил его письма. Также и карточку с угрозами от 7 сентября 1904 года. Эксперты заявили, что их все написал Лебиус.

Однако вышеупомянутые власти придерживались мнения, что этого недостаточно для начала расследования.

А Лебиус приложил все усилия на будущее, чтобы представить меня человеком, которому не следует верить.

Он создал шедевр, сообщив в Королевскую прокуратуру в Дрездене, что хозяин отеля на горе Синай очень плохо отзывался обо мне в Дрездене.

Теперь все знают, что на горе Синай до сегодняшнего дня не бывало отеля!

Таким образом, я показал достаточно, чего можно ждать от изобретательности мистера Лебиуса.

Я дважды подавал на него частные иски.

Во время суда я отозвал один из-за полного отвращения к грязи, в которой я должен был оказаться.

По другому иску его оштрафовали сначала на 30 марок; однако во второй инстанции он был оправдан, поскольку мой адвокат заболел, и его представитель не ориентировался в деле.

Это все, что я сделал против многочисленных и непрекращающихся атак мистера Лебиуса. Конечно, недостаточно!

Само собой разумеется, что я давал репортерам информацию, когда они приходили ко мне с вопросами. Никто не может ожидать, что я скажу этим господам неправду из-за страха перед мистером Лебиусом. Тем не менее, он до сих пор утверждает, что не он преследует и атакует меня не он, а я его.

Даже когда он исчез из Дрездена с очень значительным долговым бременем, его атаки на меня не прекратились.

Я упоминаю только статью в австрийской газете для учителей, через которую он натравил на меня около 40 000 учителей.

Я молчал.

Я молчал, даже когда он начал возмутительную атаку на меня в «Правде» Вильгельма Брюна в Берлине, заклеймив меня как атавистического преступника, отсидевшего почти десять лет в тюрьме и пенитенциарных учреждениях из-за продолжающихся краж со взломом! Он утверждал, что я перенес серьезное хроническое заболевание, которое явно препятствовало культурному развитию.

Этим он начал свою работу против меня в Берлине, которая была прервана в Дрездене.

К сожалению, я был вынужден лично посетить его, потому что мне пришлось задавать ему вопросы на большом процессе Мюнхмайера, которого нельзя было избежать.

Для этого мы с женой поехали в Берлин. Мы нашли его квартиру. Мы услышали, что он выпускает новую газету под названием «Бунд».

Мы позвонили ему. Он назначил встречу в Café Bauer.

Мы последовали его указаниям. Он приехал с женой и ее сестрой.

Он не ответил на мой вопрос. Он все отрицал, лгал обо всем.

Я сказал ему, что хотел бы увидеть его новую газету. Это было сказано очень честно, доброжелательно, безо всякого злого умысла.

Но он тут же гневно возмутился и грозно спросил: «Вы что-то замышляете? Тогда я приму меры против вас снова! Здесь, в Берлине, существует более двадцати газет, таких как „Дрезденский обзор“. Все они в моем распоряжении, если я захочу погубить тебя! Здесь с этим вообще недолго!»

Я ответил, что даже не могу и думать о возвращении в старое болото.

Моя жена сказала его жене спокойно и дружелюбно, что самая прекрасная задача замужних женщин — действовать для примирения и облегчать жизненные невзгоды; потом мы ушли.

Это было 2 или 3 сентября.

Через месяц, 1 октября, из Берлина пришло следующее письмо, я путешествовал:

«Уважаемый господин!

Хотя мы и незнакомы, я беру на себя смелость обратиться к вам с единственным вопросом, не могли бы вы дать мне более подробную информацию о мистере Лебиусе, который в то время находился в Дрездене. Вышеупомянутый джентльмен, бывший социал-демократ, подал на меня в суд как на ответственного редактора журнала „Форвард“ в то время. В суде моей задачей будет отметить мистера Лебиуса в отношении „человеческой честности“. По совету моего коллеги из Дрездена я с уверенностью обращаюсь к вам, не могли бы вы дать мне какую-нибудь информацию об этом джентльмене. Если это так, я рассчитываю на вашу доброту.

С большим уважением

Карл Вермут,

Редактор журнала „Форвард“».

Повторяю, я был вдали от дома и не мог выполнить его просьбу, даже если бы захотел.

5 апреля 1908 г. спустя полгода я получил еще одно письмо от редакции «Форвард»:

«К нашему сожалению, вы до сих пор не прокомментировали нападения Лебиуса, направленные против вас, соответственно, чтобы представить нам необходимые по отношению к вашей персоне доказательства деятельности Лебиуса, унижающие ваши честь и достоинство. Как я узнал от моего коллеги Вермута, ваша жена сообщила нам, что в настоящее время вы путешествуете и не можете предоставить нам запрошенные материалы против Лебиуса. Я надеюсь, что с тех пор вы вернулись из поездки и сейчас…»

Это в полной мере доказывает, что не я преследую господина Лебиуса, но он преследует меня.

Г-н Лебиус утверждает, что я подошел к нему на Sedanstage, чтобы помочь «Форварду».

Здесь я доказываю, что я ничего не знал об этом иске за клевету в то время, но что «Форвард» проинформировали меня об этом только месяц спустя, а затем, еще через шесть месяцев, не получив никакого ответа!

Так что я сэкономил господину Лебиусу полгода, когда социал-демократы так легко и удобно могли отомстить ему.

То, что не я преследую его, но он принуждает меня к самообороне, также подтверждается тем фактом, что я до сих пор избегаю давать показания против него в качестве свидетеля.

Эти показания для редактора «Форварда» в то время имели следующую причину:

Лебиус подал в суд на «Форвард» за оскорбление, а «Форвард» привлек меня в качестве свидетеля, конечно, не требуя слишком многого.

Совесть Лебиуса подсказывала ему, что он не мог ожидать от такого свидетеля большого дружелюбия.

Да, ему даже пришло в голову, что я уже в Café Bauer знал об этом свидетельстве. Это его разозлило.

Он послал свою жену к моей жене в Радебойль, чтобы она припугнула меня.

Моя жена хотела, чтобы эта встреча проводилась в моем доме, но фрау Лебиус и думать об этом не желала. Две женщины встретились в ресторане на нашем вокзале. Там фрау Лебиус пожелала рассказать нам от имени своего мужа, что и какие именно я должен давать показания в качестве свидетеля. В частности, я должен заявить в суде, что он не писал эту открытку с угрозами от 7 сентября в Дрездене. Если я этого не сделаю, ему придется снова начать давнюю борьбу против меня.

Моя жена решительно отказалась, потому что теперь мы были более чем когда-либо убеждены в его авторстве. Итак, его жена вернулась в Берлин, ничего не добившись.

Когда Лебиус увидел, что эта попытка не увенчалась успехом, он решил сделать меня недостойным присяги с помощью брошюры, которую следовало опубликовать до даты, когда я должен был явиться в качестве свидетеля.

Но поскольку, чтобы стать действенной, такая брошюра должна была составленной так, чтобы вызвать полное осуждение автора, чего Лебиус предпочел бы избежать, то он и стал искать замену себе. Ему нужен был кто-то еще не знакомый ни с ним, ни с Карлом Маем, кто был бы неопытен, доверчив и достаточно нуждался, чтобы неожиданно оказаться в тюрьме, которую, определенно, следовало ожидать за несколько сотен марок.

Он нашел некоего г-на Каля из Базеля, втянул его в свои сети, и нитями самообожествления и лжи настолько опутал его, что молодой, совершенно честный человек счел почти что за честь состоять на службе у такого значимого человека, чтобы обеспечивать выдающегося человека интеллектуально, социально и юридически.

Лебиус подошел к делу так же, как всегда, везде и во всем чрезвычайно хитро и изобретательно.

Сначала он не сказал, что это просто брошюра против меня. Он заставил молодого человека поверить в то, что он пишет научную работу об известных людях. Он назвал ему их имена, мое тоже было среди них.

Но когда Каль приступил к работе, получая каждый день его инструкции, то они оказались таковы, что постепенно все эти «знаменитые и пресловутые» исчезли, а остался только один Карл Май. Однако «научная» работа превращалась в брошюру самого низкого и самого опасного пошиба. Каль видел это с каждым днем все яснее и яснее. Он начал подозревать, что его с его добротой ведут к гибели.

Когда он дал понять это герру Лебиусу, тот посчитал целесообразным признать всю цель брошюры. Он признал следующее:

Лебиус подал в суд на редактора «Форварда» за оскорбление.

«Форвард» сообщила, что Карл Май является свидетелем против Лебиуса.

Вот почему Лебиусу необходимо уничтожить Карла Мая.

Для этого он и публикует брошюру, над которой сейчас ведется работа.

Дата допроса Карла Мая в качестве свидетеля приходится на начало апреля. Поэтому крайне важно, чтобы брошюра была отправлена к 1 апреля. Если буклет будет закончен позже, от него уже не будет никакой пользы. Тогда его незачем было и писать. Он отправится в газеты, которые сообщат об этом. Это должно повлиять на судей. Он также будет доставлен непосредственно судьям. Как только это произойдет, Май и начнет свидетельствовать.

Когда честный молодой человек услышал это, его обеспокоенность усилилась еще больше, чем прежде. Когда он выразил свою крайнюю озабоченность и страх наказания в суде, Лебиус представил ему следующее:

Мы, писатели, всегда одной ногой в тюрьме. Для нас наказание — хорошая реклама. У меня также было много судимостей. Не надо бояться суда. У тебя нет судимости, можешь присягать.

Но Май не может присягать. Май находится под наблюдением полиции. Ему запрещено жить в городе. Вот почему он живет в Радебойле.

У меня отличный судебно-медицинский дар. Когда я начинаю говорить, все судьи мои!

Если вы в процессе и напишете такую брошюру, это окажет огромное влияние на судей!

Фрау Май со слезами на глазах просила меня пощады к ее мужу. Май должен быть уничтожен брошюрой. Все остальное — аксессуары, чтобы замаскировать настоящую цель!

Следствием этих и подобных странных ожиданий стало то, что Каль решил отказаться от этого дела.

Он запретил Лебиусу печатать что-либо от него или даже использовать его имя в этой брошюре.

Такой же точно запрет он отправил и издателю.

Он верил, что наверняка снова выбрался бы из этой трясины. Но он по-прежнему все еще не знал Лебиуса и его дерзости.

Брошюра вышла 1 апреля. Ее заголовок был:

«Карл Май,

спойлер немецкой молодежи

от

Ф. В. Каль-Базеля».

Каль узнал только из швейцарской газеты, что брошюра все еще выходит под его именем. Он немедленно предпринял соответствующие шаги.

Заседание, где я должен был выступить в качестве свидетеля, которого опасался Лебиус, в тот день не состоялось. Не знаю, передавал ли он брошюру судьям. Но он отправил их в газеты как можно скорее, с выделенным текстом, сопроводительными словами и т. д. О клеветническом характере каковых вы можете получить представление, если просто прочитаете следующие строки, которые он отправил в «Neue Züricher Zeitung»:

«Г-н Май отомстил мне, оклеветав меня, подорвав мое экономическое положение и доведя меня до банкротства. Как только я прочно закрепился в другом городе, он снова появился на сцене, чтобы повторить тот же маневр. Ему нравится, прежде чем он нанесет мне еще один удар, прийти ко мне в квартиру и со слезами на глазах просить мира».

Мне не нужно говорить здесь о содержании этой брошюры.

Само собой разумеется, что перечислялись мои предыдущие судимости и с дополнениями. Он разослал это по всему миру, чтобы «погубить» меня по рецепту Мюнхмайера.

Я получил временный судебный запрет против него. Его нельзя было перепечатывать или цитировать.

И я предъявил ему частные обвинения за оскорбление.

Этот частный иск потерпел неудачу, потому что мой адвокат потерял все мои доказательства, более сотни из них.

Они нашлись у него только тогда, когда стало уже слишком поздно.

Поэтому я был вынужден принять предложения по урегулированию, внесенные председателем.

Лебиус снял все свои обвинения против меня, как материальные, так и формальные, выразил сожаление, что нападал на меня, и пообещал с этого момента оставить меня в покое. Он заверил это своей подписью.

Для меня было невозможным не поверить такому обещанию, данному в суде.

И все же, данное им обещание оказалось непревзойденным вероломством и беспринципностью, поскольку он не мог дать его мне иначе, как с намерением не сдержать его.

Потому что он уже был на связи с моей бывшей женой.

Подобно большинству разведенных женщин, она чувствовала необоснованное ожесточение по отношению к бывшему мужу, он постарался воспользоваться этим для себя.

Он поехал к ней в Веймар.

Она жила там в покое и довольстве на пенсию в 3000 марок, которую я ей предоставлял, хотя вообщем-то не обязан был ей ничего, потому что ее вина и являлась главной причиной. Также я хорошо позаботился о ней в отношении мебели и всей обстановки.

Потом этот человек явился к ней и выведал у нее всю ее досаду, чтобы свить для меня веревку с помощью своих собственных сложений и скручиваний.

Он пообещал ей так же свято и незыблемо, как и мне тогда, что ничего, вообще ничего не будет опубликовано, но немедленно тут же пошел и написал эссе для своего «Бунда» от 28 марта 1909 года под заголовком «Спиритуальный писатель как Главный свидетель „Форварда“ — редакция».

Этот предполагаемый писатель имел в виду мою нынешнюю жену.

Меня и мою нынешнюю жену поливают почти невероятной грязью за счет умелого использования и переработки обид, присутствовавших в уме разведенной женщины.

Когда бедная, несчастная женщина прочитала это, она была потрясена. Так он не молчал! Он не сдержал свое слово!

Она немедленно поспешила к нему в Берлин, чтобы противостоять ему.

Он сразу оставил ее там. Он передал ее своему зятю Генриху Медему, бывшему юристу и нотариусу, который вместе с ним стал ее советником. Оба заставили ее отказаться от своей пенсии в 3000 марок, а затем вынудили ее передать свои драгоценности, чтобы это «оказало лучшее впечатление для внешнего мира».

Полагаю, на самом деле для того, чтобы решили, что именно я — погрузил эту женщину в такую нищету и невзгоды!

Лебиус дословно признал это в своем письме к камерному певцу фон Штейдту, признавшемуся в этом представителю частного сыска, и председатель первой инстанции похвалил его, публично заявив: «Это очень благородно с вашей стороны!»

Теперь, когда она оказалась без всякого дохода и осталась ни с чем, Лебиус пообещал этой женщине пенсию в размере 100 марок в месяц пожизненно — тот, кто нарушал обещание в две или три марки!

Сначала она поверила ему, но он очень хорошо знал, что это обещание не имеет юридической силы. Ничего, кроме введения в заблуждение!

Она заняла 500 марок у знакомых на жизнь.

Позже, однако, она получила от него только 200 марок, причем не в дар, а всего лишь в долг, потому что, когда он заметил, что она пытается уйти от него и вернуться ко мне, он пригрозил подать на нее в суд на 300 марок сверх этих 200 марок.

И что же она получила взамен, отказавшись от всех своих доходов, выпрыгнув из красивых, хорошо организованных условий жизни в грязные неприятности и тревоги, даже продав и переместив свои драгоценности?

Ничего, не более того, что она стала орудием мести герра Лебиуса, что он научил ее думать, говорить и писать обо мне, как ему заблагорассудится, и что она и его зять Медем были полностью во всех отношениях отданы в его руки.

Поэтому, когда я был вынужден подать в суд на мою бывшую жену в результате вышеупомянутой статьи в «Бунде», Лебиус и Медем подали на нее иски таким образом, что Лебиус в полной мере воспользовался своими нападениями на меня. И она должна была подписывать такие вещи, о целях и о размахе которых и понятия не имела!

Случилось так, что она со слезами на глазах отказалась подписывать такую бумагу. Но она была вынуждена! Пока она, наконец, не осознала, что так продолжаться больше не могло, если она не хотела полностью погибнуть!

Она обратилась ко мне и попросила прощения. Я пожалел бедную обманутую женщину.

Я подал иск, а также еще иск о клевете против нее.

И теперь я узнал, как ловко Лебиус выманил ее из безопасного спокойного положения, чтобы экономически уничтожить и морально эксплуатировать, соответственно, чтобы настроить ее против меня.

В своем письме, которое является предметом уголовного производства, он сообщает:

«Однако по совету моего адвоката, учитывая мое судебное разбирательство с Маем, я попросил, чтобы г-жа Эмма сначала перевезла некоторые из ее драгоценностей, потому что это производит лучшее впечатление на внешний мир».

Итак, поскольку я достиг с ним соглашения в суде, поскольку он оскорбил меня в суде и потому, что он пообещал в суде оставить меня в покое навсегда, и потому, что «ввиду этого» женщине пришлось перевезти свои драгоценности для того, чтобы называть злодеем, того, кто довел ее до таких страданий!

Как вы называете такое поведение?

И после того, как таким образом он лишил ее всех ее прежних доходов и драгоценностей, он пишет в своем письме: «Я также попросил моего синдика (защитника на суде — прим. перевод.), тайного советника Юберхорста, подготовить шаги, чтобы вернуть свои деньги!»

Существует ли какое-нибудь выражение, с помощью которого можно было бы полностью охарактеризовать образ мыслей и действий Лебиуса?

Эта бедная женщина, почти во всех отношениях полностью разоренная Лебиусом, отнюдь не первая и не единственная разведенная женщина, которую он заполучил для себя в своих целях. Скорее, это его особая тактическая привычка — восстанавливать разведенных женщин против их мужей, словно играючи.

Самый яркий тому пример — дело «Макса Дитриха».

Кратко упоминая об этом здесь, я прошу вас обратить особое внимание, потому что это имеет огромное значение для оценки г-на Лебиуса.

Как хорошо известно, когда этот джентльмен посетил меня, я пригласил редактора и военного писателя Макса Диттриха в качестве свидетеля из подозрений и предосторожности, чтобы быть полностью защищенным от любой лжи и мошенничества со стороны герра Лебиуса.

Настоящий свидетель Мистер Диттрих присутствовал от начала до конца и слышал каждое мое слово.

Наличие такого свидетеля становилось для мистера Лебиуса все более неприятным и опасным.

Поэтому он решил сделать его недостойным присяги, как это он сделал и со мной, и продолжает делать сегодня.

Это, как будет показано позже, его личная уловка, которую он считает непогрешимой — сделать недостойным присяги!

Он следует принципу, который представил нам во время своего визита к нам: каждый человек, каждый полицейский и судья, каждый государственный служащий имеет пятно на спине, чувствует вину за то, что приходиться хранить в секрете.

Вы должны выяснить это и опубликовать в газете, тогда единолично управитесь и станете «молодцом». Так же поступил и г-н Лебиус и здесь.

Первая жена Макса Диттриха умерла, со второй женой он развелся, теперь он серьезно перенервничал в результате кораблекрушения с опасными ранениями, в котором он чудом избежал смерти.

Это был очень интересный материал, который можно было как-нибудь перевернуть!

Итак, мистер Лебиус отправился искать «пятно на пальто», «тайную» вину и грех. Он исследовал повсюду, письменно, устно, лично. Он появлялся везде, где, по его мнению, мог что-нибудь выведать. Он не упустил даже встречи с родственниками Дитриха.

Он подкрался к старшей невестке Дитриха, племяннику и племяннице Дитриха, даже ко второй жене Дитриха, которая вышла замуж повторно и жила в счастливом мирном браке.

Он разведывал, даже не зная как и почему. Они отвечали уверенно и беспристрастно. Но когда внезапно, к их ужасу, он уронил слова «приговор» и «присяга», они почувствовали когти, в которые попались. Они не смогли сказать ничего плохого и попросили исключить их из игры. Он обещал им.

Вторая жена Дитриха была особенно потрясена перспективой вовлечения в эту гнусность Лебиуса. Ее нынешний муж был милым, хорошим, но непреклонным джентльменом, который очень строго относился к «чести». Его жена, оказавшись на стороне Лебиуса в таком деле, имела бы самые ужасные последствия для него и для нее! Поэтому она попросила Лебиуса не вовлекать ее в это, и он не побоялся свято пообещать ей это.

Но затем он приехал туда как можно скорее и принес отчет под номером 12 своего «Sachsenstimme», из которого я выберу лишь несколько пунктов, даже не самых плохих, а именно:

«У Макса Дитриха не было детей от первой жены, но родились двое от падчерицы до того, как ей исполнилось 16 лет».

«Его жена была возмущена распутством мужа».

«Хотя его вторая жена была очень терпимой, в конце концов, Дитрих поступил так плохо, что развод стал неизбежным».

«У него были отношения в течение нескольких лет с 16-летней племянницей его жены, которая жила в этом доме».

«Потом он начал отношения с молодой девушкой».

«Его жена наблюдала за ним через детективное агентство».

«Во время бракоразводного процесса Дитрих жил со своей невестой, а также с дочерью».

«Сейчас он полуинвалид из-за тяжелого, сифилитического нервного расстройства» и т. д.

Вы можете представить себе потрясение родственников, когда они прочитали это и были вызваны в суд в качестве свидетелей, потому что Макс Дитрих, естественно, подал в суд на мистера Лебиуса!

Племянницу пришлось допросить в доме, она была больна.

Разведенная фрау Дитрих пришла к судье, оскорбленная и травмированная до глубины души, и искренне высказала ему, что это ужасное дело стало абсолютным убийством счастья ее нынешнего брака, она вряд ли это переживет.

Этот замечательный господин (судья — прим. перевод.) имел не только закон в голове, но и человеческое сердце в груди, и он провел допрос гуманно.

Даже если предположить, что все пункты, данные Лебиусом, были основаны на истине, для любого, просвещенного и не озлившегося человека, возникает вопрос, является ли публикация таких вещей законной или вообще допустимой с точки зрения журналисткой этики?

Я убежден, что все, кроме Лебиуса, ответят на этот вопрос «Нет!»

В любом случае этого было бы достаточно, чтобы охарактеризовать этого джентльмена, но это далеко еще не все, потому что, если кто-то найдет возможность раскрыть дела Дитриха и Лебиуса, то увидит герра Лебиуса, совершенно в другом свете в финале.

Потому что он признает, что его клевета на Макса Дитриха была неправдой и он согласен понести судебные издержки!

Я не думаю, что вам нужно знать больше этого джентльмена, чем вы узнали его сейчас.

Выпрыгивает ли кто-то из-за кустов и убивает ли другого, или кто-то убивает людей через столбцы своей шумной газеты так часто, как ему нравится, такое будет рассматриваться и расследоваться уголовным законодательством будущего совершенно иначе, чем сегодня.

Но, слава Богу, уже есть авторитеты в области духовной и человеческой этики, которые считают убийство человеческой души не менее наказуемым, чем убийство человеческого тела.

27 марта 1905 г. Лебиус выдвинул вышеупомянутые обвинения в своем «Голосе Саксонии».

О Максе Дитрихе забыли, и 18 ноября он (Лебиус — прим. перевод.) официально заявил во второй уголовной палате Королевского окружного суда Дрездена:

«Я заявляю, что я сделал оскорбительные обвинения, выдвинутые против частного истца в „Голосе Саксонии“ от 27 марта 1905 г.

!!! Какая неправда!!!

Настоящим я возвращаюсь и выражаю сожаление по поводу заявлений, сделанных в „Голосе Саксонии“, и поэтому, частный истец,

!!! Простите пожалуйста!!!»

Когда через несколько лет Лебиус начал ссоры и судебные процессы с «Форвардом» в Берлине, он назвал военного писателя Дитриха пристрастным свидетелем, настроенным против него.

Лебиус немедленно прибег к свой известной уловке обезвреживания свидетелей через прессу. Он опубликовал именно то, что публиковал о Дитрихе, а затем в окружном суде Дрездена.

!!! Какая неправда!!!

Ушел с мольбой о прощении.

В результате Дитрих был вынужден снова подать в суд на него с указанием в отказе прощения в этом.

Что сделал Лебиус?

В своей записке от 24 декабря 1909 года, адресованной Королевскому окружному суду в Шарлоттенбурге, он заявил, что в то время он просто извинился и признал ложность своих утверждений. «По причинам экономического характера». В то время его обстоятельства были настолько тяжелыми, что он не мог присутствовать на заседаниях суда не мог поехать в Дрезден.

Таким образом, именно он дает следующий моральный портрет самого себя:

Лебиус оклеветал военного писателя Дитриха в 1905 году в своем «Дрезденском листке».

В 1905 году Лебиус заявляет в окружном суде Дрездена, что эта клевета является ложью, и просит прощения.

В 1909 году Лебиус снова заявил, что та клевета, которую он называл ложью в своем Берлинском листке, является правдой.

В 1909 году Лебиус заявил в своем отчете окружному суду Шарлоттенбурга, что в то время он солгал окружному суду Дрездена.

И почему этот крысиный король лжет в суде! И как такое возможно, чтобы человек, который должен обладать чувством чести и стыда, может объявить себя лжецом в суде, а затем также назвать это заявление ложным?

Он сам дает нам ответ на этот вопрос: он был в трудном положении!!! у него не было денег!!!

Так что, если у Лебиуса нет денег, это вполне достаточная причина для того, чтобы солгать судьям и судебным органам и представить себя персонажем, которому больше не может поверить ни один осторожный человек!

Я мог бы часами рассказывать о Лебиусе таким образом. Однако для моих настоящих целей того, что я сказал до сих пор, достаточно.

Я записал не всю ложь, которую распространял обо мне Лебиус, а только самые очевидные факты. Сейчас их более пятисот, что я могу доказать ему в суде.

Только за последние три недели он прислал мне четыре жалобы на клевету, хотя я совершенно не причастен к этим оскорблениям.

Это называется исполнение!

И, при этом, как уже упоминалось, он всегда уделяет самое большое внимание тому, что преследовал его я, а не он.

В ответ на его многочисленные и ужасные статьи в 1904 и 1905 годах я только один раз обратился за помощью в прокуратуру и дважды — в суд.

Затем я хранил молчание обо всех его дальнейших нападках, пока он не заставил меня обратить внимание на предполагаемую брошюру Каля, чтобы защитить себя, потому что я должен был быть «уничтожен на глазах у судей».

И даже тогда я простил его, поставив себя на его место, отозвал свой уголовный иск в ответ на его обещание оставить меня в покое с этого момента, хотя судья, рассматривая дело, сказал, что Лебиус понесет тяжелый приговор, если дело дойдет до суда.

См. Материалы суда 20 B. 254 08/34, подписано Schenk, Nauwerk.

Я терпел то, что Лебиус, несмотря на его обещание в суде оставить меня в покое в будущем, настроил мою бывшую жену против меня, эксплуатировал ее, отнял у нее доход и драгоценности, и почти что привел ее к попрошайничеству.

Он убедил ее подать против меня судебный иск, который можно назвать безумным. И у него хватило смелости заявить в первом случае нынешнего процесса о клевете, «Что он представлял ее интересы и, следовательно, мог требовать защиты в соответствии с § 193!»

Никогда еще не было сказано большей неправды, чем эта!

Лебиус, вводя в соблазн госпожу Поллмер, преследовал только свои личные и судебные интересы, но интересы этой бедной женщины прямо-таки растоптал. Неслыханно, что при этом он еще и требует защиты § 193!

О нем неоднократно утверждали в газетах, что он ходит по трупам.

Моя бывшая жена даже использовала другое крайне плохое слово вместо слова «человек», но он не посмел подать на нее в суд.

Верен ли этот упрек или преувеличен, я мог бы доказать на многих примерах, но хочу сообщить только одно: после процесса в Шарлоттенбурге 12 апреля, который был полностью искажен в газетных сообщениях, «Бостонский американец» в Бостоне, штат Массачусетс, принес следующую депешу, полученную из Берлина:

«Автор благочестивых книг, бандит. Берлин — г-н Карл Май, миллионер, филантроп, автор благочестивых книг и выдающаяся личность в Германии, был признан сегодня судом виновным во многих серьезных преступлениях в горном районе южной Саксонии, где он каторжником руководил бандой разбойников 40 лет назад. Май в итоге потерял разум и был помещен под защиту своих друзей, чтобы не дать ему совершить самоубийство»… и т. д.

Придумывая такую чудовищную ложь, чтобы «сломать» меня, он, вероятно, ходил по трупам. Или нет?

Но хватит об этом герре Лебиусе.

Все остальное принадлежит суду, но не здешнему.

Чтобы мои читатели могли ясно видеть, остается только констатировать, что адвокат Мюнхмайера д-р. Герлах также является и его адвокатом, и оба они оказывают друг другу максимальную помощь и поддержку.

Я также должен упомянуть двух чрезвычайно интересных сторонников Мюнхмайера в духовном отношении, тех, кто не связаны напрямую ни с Герлахом, ни с Лебиусом, но производят поразительное впечатление как набожные монахи-католики среди протестантов или даже тех, кто покинул церковь.

Один из них — отец Ансгар Пеллман, бенедиктинец из Бойрона.

Я уже сталкивался с бенедиктинским священником раньше в суде. Его звали Виллиброрд Бесслер, и он называл себя профессором. Он опубликовал в «Штерн дер Югенд» серьезное оскорбление в мой адрес.

Я нашел его место жительства в бенедиктинском аббатстве Зеккау в Штирии, поехал туда и процитировал его в окружном суде Леобена.

Потом выяснилось, что он даже не имел права пользоваться званием профессора.

Он принес следующие письменные в письменной форме:

«Уточняя термины „профессор“ и „писатель для юношества“, включенные в мои документы по запросу, настоящим заявляю, что будучи учителем частной гимназии аббатства Зекау и корреспондентом молодежного журнала „Stern der Jugend“, я сожалею о тексте, опубликованном в упомянутом журнале (1903 № 25) о симптомах болезни писателя Карла Мая, и во всех формах беру обратно слова, которыми оговорил его в суде».

Зекау, 20 октября 1904 г.

Отец Виллиброрд Бесслер

А вот и снова бенедиктинский священник, которого я должен привлечь к ответственности!

Похоже, аббата и здесь, и там зовут Ильдефонс Шобер. Может быть это один и тот же?

Не в Зекау и не в Бойроне, а в других местах бенедиктинцы без моего ведома в большом количестве перепечатывали мои «Рассказы о путешествиях», пока я не запретил им.

Я не могу постичь, как Орден может печатать и распространять мои работы по собственной инициативе и в то же время публично оскорблять и преследовать меня или объявлять мои же работы запрещенными!

Я тщетно пытаюсь логически увязать это вместе.

Само собой разумеется, что я не мог терпеть эту перепечатку!

Между прочим, этот бойронский пастор — тот же самый, кто хотел скрутить веревку, чтобы вытащить меня из храма немецкого искусства.

Ну, сначала ты перепечатываешь мои книги, не спрашивая меня, а потом меня выгоняешь! Таким образом отец Пеллман характеризует свой собственный орден, который действительно оказал нашей литературе более, чем достаточно услуг, чтобы один из его родственников удостоил его таким почетом!

Отец Пеллман написал против меня серию статей в католическом журнале «Ueber den Wassern» («Над водой» — прим. перевод.), и я ответил на них в венском «Freistatt» («Святилище» — прим. перевод.).

На этом мы фактически закончили бы друг с другом, и публике пришлось бы выбирать между ним и мной.

Но хотя я, естественно, был максимально точен, придерживаясь фактов, и вежлив в своих ответах, он почти никогда не обходился без оскорблений в своих публичных статьях, так что ему придется устроиться поудобнее, если его привлекут к суду.

Кроме этого, он имеет личные и литературные отношения с господином Лебиусом, юристом Герлахом и программой Мюнхмайера по «уничтожению» меня в газетах.

Он отрицал наличие каких-либо отношений с Лебиусом, Герлахом и т. д. но доказать такие его отношения довольно легко.

По этому поводу необходимо внести ясность.

Потому что даже он сам не может отрицать, что вмешался в этот «раскол» по мере сил.

Его «водяные» статьи наиболее рьяно используются против меня как на процессах Лебиуса, так и Полины Мюнхмайер.

Он даже назван Лебиусом как свидетель или «эксперт», и ему придется давать показания в качестве такового в Берлине.

В отношении нашего дела об оскорблении отец Пеллман придерживается тактики, которую я не могу одобрить. Я должен задаться вопросом, не входит ли в его тактику вводить в заблуждение читающую публику.

Во-первых, время от времени появлялись некоторые иронические уничижительные записи о моем невыполнении моей же угрозы подать на него в суд.

А теперь выясняется, что я сдержал это обещание.

В некоторых враждебных мне газетах утверждается, что мой иск о клевете был быстро отклонен кое-где и что я должен понести все расходы.

Это нечестно, может быть, даже недостойно. Это вопрос юрисдикции, не более того.

Когда я подавал уголовное дело против отца Пеллмана, я принадлежал к районному суду Дрездена.

Тем временем открылся районный суд Кецшенброда, перед которым я теперь отвечаю.

Следовательно, возник вопрос, где именно следует проводить слушания: здесь, там или где-то в другом месте. Ему придется отдохнуть, пока это не определят. Тот, кто изображает это иначе, может быть или невежественным, или злобным. О расходах не знаю ни слова.

Все очень похоже на мой иск о клевете против отца Экспедитуса Шмидта в Мюнхене. Он был подан в Дрездене, а впервые дело слушалось в Кецшенброде. Здесь тоже поднимались вопросы юрисдикции, но не мной. Мне может быть весьма безразлично, где оглашается приговор, потому что мое дело справедливое.

Мне не нужно скрывать, где, в каком суде, и в каком случае я выиграю или проиграю судебное разбирательство.

Мне не нужно цепляться за такие второстепенные вещи, но я должен придерживаться самой сути и ее истины; остальное оставляю судьям.

Эти толчки не были для меня помехой, они были полезны. Они дали мне возможность узнать о картах моих неприятелей.

Прежде всего, выяснилось, что оба отца — Шмидт и Пеллман тесно связаны с именем и делом Мюнхмайера. Их адвокат находится в контакте с адвокатом Мюнхмайера и Лебиуса.

Я представлю доказательства, и тогда связь с программой Мюнхмайера «уничтожить меня во всех газетах перед всей Германией» проявится сама собой.

Чтобы дать краткий обзор текущего положения дел, я завершу эту главу статьей, опубликованной в «Wiener Mondags-Journal» 17 октября этого года. Она гласит:

«Карл Май как писатель.

Сатисфакция

Перед нами величественная серия томов работы чрезвычайно плодотворного и успешного писателя. Но в то же время это является и спасением его чести. Потому что не часто литературная деятельность человека становилась причиной таких бездонно подлых и коварных атак, как атаки на Карла Мая.

Прежде чем приступить к детальной оценке превосходящего воображение немецкого романиста, хотелось бы дать слово самому потерпевшему от травли для защиты, которая теперь, после успешных судебных процессов над его злобными и злонамеренными противниками в то же время приносит удовлетворение».

Г-н Май пишет нам:

Вся так называемая «ненависть к Карлу Маю» основана на неправде.

Первое из этих заблуждений состоит в том, что я молодежный писатель и написал свои рассказы о путешествиях для подростков.

Большинство этих историй появилось в «Deutsches Hausschatz» («Немецкое Домашнее Сокровище» — прим. перевод.), которая конечно, никогда не являлась газетой для мальчиков.

А тома, изданные позже, что сразу очевидно на любой честный взгляд, так их могут понять только духовно зрелые люди.

При этом все обвинения, выдвигаемые против меня как якобы «спойлера молодежи» отпадают сами собой.

Если молодежь все равно читает мои книги, то, к счастью, это доказывает не то, что я предназначал их именно для них, но то, что юная душа находит в них нечто, что другие скрыли от нее.

Вторая ложь о том, что я жульничаю в этих своих рассказах о путешествиях.

Любой, кто заявляет об этом, определенно не имеет понятия, какое ужасное свидетельство он дает о своем собственном разуме.

Внимательного взгляда терцианца достаточно, чтобы понять, что все, о чем я говорю, уходит корнями в реальную жизнь, но в остальном стремится к областям, не являющимся обыденными.

Каждый читатель из тех, кто меня понимает, знает, что я описываю страны и народы, которые и по сей день существуют почти исключительно в сказках, но мы постепенно восходим к царству абсолютной реальности.

Если я вижу и описываю как реальность другим то, что до сих пор остается сказкой, это может быть поводом для невежественных или недоброжелательных людей заявить, что я лгу.

Никому раньше не приходило в голову так оскорбительно осуждать меня.

Любой, кто меня не понимал, самое большее, говорил, что у меня слишком богатое воображение.

Они осмелились заговорить со мной в таком тоне лишь тогда, когда была распространена величайшая из всех неправд обо мне, а именно то, что я писал ужасно аморальные бульварные романы.

Это ложное утверждение возникло, и было распространено через сплетни из книжных лавок, в интересах тех, кто желал заработать как можно больше денег на моем имени.

Оно нашло человека в лице г-на Кардауна, в то время главного редактора «Kölnische Volkszeitung» («Кёльнская народная газета» — прим. перевод.), кто своими публикациями более чем щедро обеспечил это распространение и даже обязался предоставить так называемые «доказательства» того, что рассматриваемая аморальность исходит ни от чего иного, как только от моего пера.

Само собой разумеется, что истинное, неопровержимое доказательство может быть предоставлено только путем предоставления оригинальных рукописей, которые я написал.

Любое другое доказательство могло стать возможным только путем преднамеренного обмана или самообмана и в конечном итоге должно было превратиться в обман.

Какие доказательства использовал г-н Кардаунс?

Он приводил утверждение за утверждением.

Он привел ряд «внутренних обоснований», за которыми скрывалось отсутствие реальных причин.

Он говорил об аргументах, доказательствах, безошибочных документах и тому подобном.

Венский «News-Weltblatt» даже утверждает, что у него есть подлинные доказательства того, что Май без сомнений виновен.

Каждый должен был предположить, что у него в руках были мои оригинальные рукописи, и именно поэтому ему поверили, тем более, что газеты, в которых он излагал свои утверждения, упорно отказывались принимать мои ответы.

Он создал школу самообмана: другие тоже обманывались, пока не пришли к правильному пониманию. Сегодня его заявлениям мало кто верит. Другие принимают их по процедурным и аналогичным уважительным причинам.

Я не знаю, на самом ли деле отец Экспедитус Шмидт и отец Ансгар Пеллман, два моих новых оппонента, действительно верят своим кардаунам, могу только догадываться. То, что они заявляют, для меня далеко не доказательство. Но они укоренены на старой кардаунской почве во всем, что они делают против меня и, кажется, действительно убеждены, что я скоро рухну под их обвинениями и обвинениями их союзников.

Эти союзники: г-жа Полина Мюнхмайер, издатель печально известного «Храма Венеры», конфискованного полицией. Кроме того, адвокат этой женщины доктор Герлах из Дрездена, кто уже как девять лет против меня. И, наконец, известный господин Рудольф Лебиус из Шарлоттенбурга, социалист, покинувший христианскую церковь, кому я должен отдать от 3000 до 6000 марок, а затем даже 10 000 марок за то, что он намеревался похвалить и восхвалить меня в своей газете.

Я ничего ему не дал. Тогда он примкнул к Мюнхмайерам и с тех пор стал самым неутомимым из моих противников. Я специально отмечаю, что г-н Герлах у него также в качестве адвоката.

И если я теперь добавлю, что этот адвокат Мюнхмайера г-н Герлах также является еще юристом и советником отца Экспедитуса Шмидта и отца Ансгара Пелльмана, то в результате получится следующая отчетливая картина охоты: я полностью окружен.

Меня окружили г-н Кардаунс, г-жа колпортажа Полина Мюнхмайер, г-н Герлах, отец Шмидт, г-н Лебиус и отец Пелльман. Все они готовы к нападению в любое время.

Они отрицают взаимные отношения, но выступают друг с другом в судебных процессах в качестве свидетелей и экспертов, и помогают друг другу сообща в сборе доказательств против меня, как и в подготовке заявлений и прений в суде.

Но самый выдающийся из них — это адвокат Мюнхмайера, который руководит всем и всеми, и даже двумя священниками.

Однако, самым безобидным и приятным, является мистер Кардаунс, кто, насколько мне известно, никогда так и не смог признаться, что он не владеет моими оригинальными рукописями, хотя недавно в качестве свидетеля перед назначенным судьей в Бонне ему пришлось признаться, что он их никогда и не видел.

Будет ли госпожа Мюнхмайер с помощью своих пяти светских и духовных товарищей преследовать меня — это уже давно разрешенный вопрос. Никто из знающих ситуацию, больше его не задает.

Радебойль-Дрезден, октябрь 1910 г.

Карл Май.