Так же как мои «Рассказы о путешествиях» — всего лишь эскизы, настоящая работа — тоже только эскиз.

Ничего другого и быть не может, потому что то, о чем я рассказываю, еще не закончено и потому, что множество навязанных мне судебных процессов направлено на меня как угрожающее оружие.

Кроме того, жестокие боли мешают мне писать так, как бы хотелось. Никакой Самсон и Геракл не смогут выдержать в течение десяти лет каждый день по четыре стопки писем и газет, переполненных ядом, презрением и злорадством.

Дух и душа остались сильными. Во мне они совсем не изменились.

Моя вера в Бога и моя любовь к людям не поколебались.

Но мое тело, которое раньше казалось таким несокрушимым, наконец-то захвачено. Оно хочет рухнуть.

Год как у меня пропал естественный сон. Если хочется отдохнуть несколько часов, приходится прибегать к искусственным средствам, к снотворным, которые только оглушают, но не безвредны. Я даже не могу есть. Всего несколько кусочков в день, которые заставляет меня съесть моя бедная, добрая жена. Но зато есть боль, непрекращающаяся, жуткая боль в нервах, что тянет меня по ночам и вырывает у меня из рук перо по сто раз в день!

Я чувствую себя так, будто должен непрерывно кричать, звать на помощь. Я не могу лежать, сидеть, ходить или стоять, но все же мне приходится делать все это. Я хотел бы умереть, умереть, умереть, и все же я не хочу и мне не позволено, потому что мое время еще не истекло. Я должен делать свою работу.

Моя задача? Да, моя задача!

Наконец-то, наконец-то я осознал ее. Она точно такая же, как я предполагал, и все же совсем, совсем другая.

Я уже говорил: проблема Карла Мая как и проблема всех остальных смертных, проблема человечества в физическом облике.

Но в то время как большинство людей призвано лишь представлять определенные этапы большой проблемы в своем маленьком узком кругу, есть и другие, те, кто сталкивается с трудной задачей выразить ее, даже и в небольшом масштабе, но не в деталях, а в целом. Многие из них представляют части человечества, но эти немногие представляют собой образы человечества.

Многие могут сохранить свой узкий круг чистым, таких — десятки людей, они могут даже показаться образцовыми людьми.

Но немногим дарованы добродетель и грех, чистота и нечистота всего человечества в той же пропорции что и эта: они могут стать известными генералами или грубыми убийцами, великими дипломатами или известными мошенниками, успешными финансовыми гениями или мелкими карманниками, но никогда не станут примерными подражателями. Им не даровано благостное счастье бессознательной посредственности.

Если жизнь сильнее их, то они мечутся между добродетелью и пороком, между высотой и глубиной, между ликованием и отчаянием, пока не рассеются в облаках или не разобьются в ущельях.

Если они сильнее жизни и если они рождены в счастье, то они будут пролагать свои сияющие пути в величественном спокойствии; если же они родились перед очами презрения, бедности и нужды, то они достигнут своей цели своими действиями, потому что должны ее достичь, но сопротивление, которое им придется преодолеть, будет жестоким, неумолимым, и прежде, чем они, поднявшись туда, смогут издать свой победный клич, они устало рухнут, измученные, чтобы закрыть глаза на этот мир.

На самом деле каждый должен знать к каким людям принадлежит, или по крайней мере следует подумать об этом.

Я выполнил это, и пришел к убеждению, что я не должен был претендовать на дешевое невозмутимое среднее счастье, но должен был познать человеческие страдания в их глубочайших безднах, чтобы от них продвигаться вверх, поднимаясь упорно и стремительно, как человечество из потоков пота и крови, и требуются тысячелетия, чтобы преодолеть это.

Я также убежден, что мне суждено было встретить упорное сопротивление, которое все еще противостоит мне сегодня, и что я не должен жаловаться на это, потому что я был к нему готов, так же как и человечество, которое продвинется быстрее, если наконец, пожелает прекратить препятствовать своему собственному пути.

Как видите, я никого не обвиняю, кроме себя.

Если я говорил в этой книге слишком жестко или резко, если я поступал несправедливо или непокорно, то ни в коем случае это не было преднамеренным или запланированным, но это была еще не полностью преодоленная Анима, проявляющаяся так.

Пока человек движется в низшее, а мне приходилось делать это более чем достаточно в этом описании моей жизни, низшее имеет над ним власть, и я не мог быть неправдивым, я должен был писать так, как это принесла окружающая среда, мир.

Но теперь, когда я подхожу к концу и начинаю дышать лучше, и воздух чище, я также чище и свободнее в том, о чем пишу, и ко мне возвращаются силы к преодолению всего, что желает меня озлобить.

А причин для озлобления и горечи было более чем достаточно.

Я говорю только о последних десяти годах и побочных эффектах дел Мюнхмайера.

Это происходило со стороны моих оппонентов, и соответственно, их адвоката Герлаха, такими способами, которые я раньше считал совершенно невозможным.

Я мало что знал о том, в какой степени закон защищает адвоката в этом отношении. Если речь идет о принижении оппонента в глазах судьи, он может позволить себе то, что никто другой себе позволить не может. Он находится под защитой параграфа 193, поскольку действует в интересах своего клиента.

Я привожу образцы выражений, которые я получил от юриста Мюнхмайера д-ра Герлаха, и пришлось смириться с этим, потому что он использовал их в качестве адвоката:

Он обвинил меня в «дерзких похлопываниях», «необоснованных претензиях», многочисленных «дерзостях» и «вредном волшебстве».

Он называл меня «изощренным», «непослушным», «наглым», «клеветническим», «патологическим лжецом», «склонным ко лжи», «реномистом», «Мюнхаузеном», «хвастуном», «жуликом», «негодяем», «аферистом», «мошенником мирового масштаба», «взломщиком», «самозванцем», «каторжником» и т. д. и т. п.

Я спрашиваю: допустимы ли в обычной жизни такие оскорбления, даже если они содержат правду?

Стал бы действительно образованный человек так обращаться с кем-то виноватым?

Что ж, их допустили в суд, потому что я подал в суд на этого адвоката за оскорбление, и мне отказали.

Но это еще не все: он предъявил мне встречный иск в ответ на мой иск, и он не был отклонен.

Судья в этом совершенно не виноват, он не может поступить иначе, закон требует этого!

Однажды, когда показания партии Мюнхмайера были неблагоприятными, этот адвокат сказал судье:

«Но совершенно невозможно, чтобы осужденный, такой как Май, мог выиграть судебный процесс!»

«Вы должны подождать и посмотреть», — ответил судья.

Я стоял рядом, и мне пришлось смириться с оскорблением, потому что закон позволял ему это делать.

Это продолжается уже почти десять лет и продолжается сегодня в том же тоне и таким образом.

Один очень высокопоставленный судья сказал моему адвокату:

«Никогда за всю мою долгую практику дело не затрагивало меня так эмоционально, как дело Карла Мая. Что, должно быть, перенес этот пожилой человек!»

Он мог бы с уверенностью добавить: «И как он еще пострадает и будет продолжать страдать!»

Этот судья точно знал мои предыдущие судимости, он изучил дела по этому поводу.

Несмотря на все оскорбления противников, я выигрывал суды во всех инстанциях, что, безусловно, является наглядным доказательством, что на немецкого судью не могут повлиять судебные инвективы, но я должен был прислушаться к нему, что и остается так же и сегодня.

И работают они если не на решения, то определенно на другую сторону.

Они жестоко обращаются при общении и заходят за рамки переговоров в общественную и даже частную жизнь.

Вы уже читали все оскорбительные выражения обо мне, которые я цитировал выше, в газетах, а также сталкивались с ними в частных беседах.

Это необходимое следствие свободы, которой может воспользоваться любой злонамеренный и безжалостный адвокат, если он увидит, что жестокость ведет его дальше, чем человечность.

Он пишет с такой жестокостью в своих сводках, а оттуда запускает их в виде убедительных статей в газетах. Или он сначала отправляет их в газеты, а затем представляет их суду в печатном виде в качестве доказательств, не говоря, что они исходят от него.

Если такого адвоката поддержат какие-то единомышленники или дела, которые он выиграл, ему легко за короткое время поколебать каждое существование, независимо от того, насколько оно прочно, или даже уничтожить его.

«Уничтожить в газетах по всей Германии» — так они это называют. И закон поощряет эту деятельность!

Есть еще один очень интересный пример, который мне близок и который звучит для меня не иначе как рекомендуемый совет.

Но я все равно могу это сделать, потому что, если я хочу принести пользу обществу, мне не разрешено спрашивать, не причиню ли я этим вреда себе.

Моя первая жена оскорбила жену дрезденского писателя, который знал от Мюнхмайера, что у меня судимость.

В ответ он сообщил обо мне немецкому принцу и сказал ему, что его родственники читают мои книги и что они также лично навещали меня.

Принц ответил молчанием.

Затем последовал второй донос, и теперь принц был вынужден отправиться в Дрезден, чтобы узнать, что с моими прежними убеждениями. Он получил самую подробную информацию.

В Радебойль был отправлен чиновник, чтобы узнать на месте. Он узнал, что мой брак не был счастливым, поэтому я не оставался дома в свободные часы, и что я писал в своих книгах о странах, в которых никогда не был, все, что я сообщаю, не соответствует действительности.

В результате в дрезденских полицейских досье обо мне записано, что я веду ненормальный образ жизни и являюсь литературным самозванцем.

Об этом сообщили принцу, и один из родственников подробно рассказал мне при первой возможности.

Он очень хорошо знал, что происходит, но попросил меня проявить осторожность, так что я был вынужден молчать об этом.

Я тоже считал, что могу промолчать, потому что думал, что такие полицейские документы и дела были одними из самых секретных вещей в администрации.

Но теперь, к моему удивлению, они публикуются Лебиусом и соответствующим образом эксплуатируются моими оппонентами.

Каким образом социал-демократ, оставивший Церковь, получает доступ в Д. в эти секретные дрезденские полицейские архивы? Закон это позволяет!

Само собой разумеется, что я больше не чувствую себя обязанным действовать осмотрительно, и буду настаивать на том, чтобы эти дела пересмотрели и исправили.

Другой случай приводит меня в Лейпциг, где, как сообщается на странице 119, сорок пять лет назад я был незаконно арестован.

Это было так давно, что соответствующие судебные дела давно были уничтожены, потому что человечество требует, чтобы такие следы сохранялись только на определенный период, а этот период закончился.

Кто бы подумал, что тамошние полицейские сделали записи об этом и что они, возможно, все еще там? Г-н Лебиус недавно опубликовал это! Как такой человек как он, получает папки с делами от полиции Лейпцига? Закон это позволяет!

Он также опубликовал мои документы и записи о расторжении брака.

Они определенно носят самый сдержанный характер и его совершенно не касаются. Но закон ему позволяет!

Он был проинформирован обо всем, что касалось моих процессуальных обстоятельств.

Кто ему дает допуски и кто ему это позволяет?

Юрист и адвокат Мюнхмайера, который в то же время является и его собственным. Оба работают рука об руку.

Случилось даже так, что Лебиус заставил мою разведенную жену в Берлине подписать бланк доверенности, но отправил его юристу Мюнхмайера в Дрезден, который затем заполнил его для себя так, как это соответствовало его особым целям.

Это всего лишь несколько примеров из моего богатого личного опыта, что закон не только разрешает, но даже одобряет то, что фактически обязан запрещать самым строгим образом.

Даже самый законный и гуманный судья бессилен против этого, и именно об этом я думал, когда сказал выше, что наконец-то осознал свою задачу.

Прошло почти пятьдесят лет, когда я невольно спустился туда, где живут презираемые, которым так трудно добиться отнятого у них уважения.

Я узнал их и знаю, что их ценность не меньше, чем всех тех, кто никогда не оступались лишь потому, что либо никогда стояли высоко, либо не имели необходимой внутренней свободы, возможности упасть.

Я хочу спуститься к ним снова, теперь уже почти семидесятилетним, не по принуждению, а по собственной воле, по собственному желанию.

Я хочу сказать им то, что никто не осмелился сказать им, а именно, что никто не может им помочь, если они не поймут, как помочь себе.

Что они погибнут, если не спасут себя собственными силами.

Через самый тесный союз между собой.

Я хочу поддержать их примером, своей жизнью и своими стремлениями.

Я хочу показать им, что вся добрая воля и все усилия плодотворны, даже когда у других этой доброй воли не достаточно.

Показать им, что одного несправедливого юриста или одного этого параграфа 193 достаточно, чтобы одним махом уничтожить даже самые прекрасные и лучшие достижения силы воли, христианской любви и человечности.

Я хочу сказать им, что это грех человечества — скрывать свое соучастие в вине скрытых виновных. Ведь они также ошибались, скрывая тот факт, что когда-то были виновны.

Наши жизни, моя жизнь, ваша жизнь должны быть свободны перед Богом, но особенно перед нашими собственными глазами. Тогда мы не злимся и не возмущаемся. Потому что тогда мы видим, почему произошло падение: мы упали сами.

И если мы увидим это, мы сможем простить себя, а тот, кому позволено простить себя, будет прощен.

Так что избавьтесь от ложного стыда и будьте открыты!

Только секрет, который мы укрываем, дает этому параграфу и каждому беспринципному человеку чувствовать себя выше и лучше нас и при этом быть нашим — палачом!

Я даю здесь только намеки. Как и все прежнее, пока это может быть только наброском.

Но я чувствую необходимость преобразить то плохое, что другие сделали для меня — в хорошее для моих собратьев.

Я делаю это для тех, кого постигла такая же участь, что и меня, позволяя сделать полезные для них выводы из бесчеловечной агитации против меня.

Какая польза от всего так называемого «правосудия», всей так называемой «снисходительности суда», всей так называемой «гуманизации пенитенциарной систем», всей так называемой «заботы об освобожденных заключенных», если довольно одного ловкого юриста или одного сомнительного параграфа, чтобы в один миг разрушить то доброе, что выросло из этих устремлений?

Как можно ожидать, что падший человек снова встанет и станет лучше, если ему не удастся улучшить условия, в которые он вернулся?

Ободряет ли его знание что, несмотря на все улучшения, до тех пор пока он жив, он должен оставаться преступником, угнетенным, вне закона, потому что он вынужден молчать обо всем и мириться со всем?

Потому что, если он этого не сделает, он погиб.

Когда он пойдет отстаивать свои права против тех, кто его оскорбляет, ворует и обманывает, поднимут его старые дела и выставят на позор.

Напоминаю, что я был пригвожден к этому позорному столбу прокурором Дрездена по чисто «научным» причинам, когда я был жив! Он не мог даже дождаться моей смерти и утверждал, что параграф закона давал право на эту вивисекцию.

Невольно смотришь в лицо тем, кто говорит о человечности, нет ли сардонической улыбки, которая показывает, как обстоят дела на самом деле.

И здесь вы чувствуете вместе с сотнями тысяч, страдающими от этого, жгучую потребность, извлечь все параграфы, где добрая воля человечества терпит неудачу, выставить их на дневной свет и поместить их туда, где они и должны быть, чтобы их видели насквозь — публично, перед общественностью, перед правительством!

Вот та точка, с которой начинается моя задача

Были некоторые, кто описывал свой опыт «после освобождения», но то, что там было открыто, было настолько незначительным, что не могло принести никакой пользы широкой публике.

Здесь мало показать судьбы маленьких людей, но тяжелые, важные судьбы человеческие, те, настоящие, также и в классическом смысле.

И моя — одна из них. Я чувствую себя обязанным, и моя задача — поставить это на службу человечеству.

Что я думаю об этом, я надеюсь, вы поймете из моего второго тома.

Частью моей задачи являлось, чтобы общественность интересовалась не только писателем Карлом Маем, но и человеком Маем, и чтобы все, в чем можно было обвинить последнего, было исчерпано до последней капли.

Один был тем самым критиком, другой был палачом, мусорным и придирчивым исполнителем, вымогающим у меня деньги для того, чтобы они избавили меня от агонии и пыток, которые мне пришлось претерпевать от них же.

Это была Призрачная кузница из моей сказки, в которой удары на меня сыпались так, что искры разлетались по всем газетам. Они все еще разлетаются. Но скоро утихнут.

Время молота прошло; все, что осталось, это файл, и в таком случае все хорошо.

Само собой разумеется, что все пережитые страдания, повлияли также на мою другую писательскую задачу.

Шлака там было тоже хоть отбавляй. В это тоже пришлось погрузиться. Летели копоть, грязь, пыль, удар молотка. Все это еще вокруг меня, но сейчас уже очищается, чтобы можно было начать чистую благородную работу.

Это была большая, трудная и чрезвычайно болезненная уборка и расчистка. Не только в моей внутренней, но и в моей внешней жизни, в моей работе, в моей профессии, в моем доме, в моем браке.

Все, что загнало меня в кузницу и в боль, должно было отступить.

На это место пришло то, что было чистым, честным и стремящимся из Ардистана наверх к Джиннистану, страны благородных людей.

Это привело к разделению добра и зла, которое можно было осуществить только через борьбу и жертву.

Теперь это сделано. Непогода прошла. Хотя мутная вода все еще течет туда-сюда, какой-нибудь оскорбительный процесс, доклад прокурора, но это тоже скоро пройдет, и тогда вокруг меня воцарится мир и покой, так что я, наконец, наконец-то обрету время, пространство и дух победы, чтобы моя настоящая жизнь действительно перешла в мой единственный и последний «труд».

Оглядываясь на последние десять лет, я полон благодарности за то, что пережил это. Пока стоит земля, в литературе любой страны или народа никогда не было подобной «агитации» как против меня.

Это вызвало газетные бури, бури в залах суда, штормы в вашем собственном доме и особенно внутренние штормы.

Мой старый верный хороший друг тело, утверждает, что оно больше не может принимать участие, но я убежден, что оно станет таким же желающим и понимающим, как и всегда. Ему пришлось пережить то, что на самом деле было, вероятно, невыносимым.

Первоначально за эти шесть лет были три судебных процесса по делу Мюнхмайера, со всеми связанными с ними волнениями и страданиями.

Затем двадцать два месяца расследований по делу о лжесвидетельстве и поиск причин этого. Дело в том, что адвокат Мюнхмайера сообщил мне и моим свидетелям прокурору о лжесвидетельстве после того, как процесс был проигран для него. Согласно его собственному заявлению, прокурор ответил на эту жалобу, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Эта почти двухлетняя борьба вполне закономерно завершилась тем, что ни мне, ни моим свидетелям не удалось вменить ничего криминального.

Но это еще не все, было еще кое-что похуже всего того, что было раньше.

Первые атаки Лебиуса.

Двусторонняя пневмония, из-за которой я месяцами колебался между жизнью и смертью.

Обвинения, которые моя бывшая жена возложила на меня, мою нынешнюю жену и ее мать, чем она хотела нас подвергнуть суровому наказанию.

Протоколы прокуратуры, которые она тогда заставила поднять против нас из-за этих обвинений.

Те же прокурорские заключения повторил Лебиус в Берлине.

К счастью, эта разведенная женщина добровольно рассказала все совершенно незнакомым людям и признала то, что она тогда отрицала после развода во время бракоразводного процесса, и без моего участия призналась, что у нее мог возникнуть соблазн отрицать это впоследствии.

Предоставление этих доказательств показало, что все обвинения против меня — ложь.

Также просьба Лебиуса в прокуратуру запереть меня в сумасшедшем доме.

Его просьба следить за мной в Америке.

Бесчисленные статьи против меня в его газете «Бунд».

Его листовки с самой отвратительной ложью, которые разошлись по Германии, Австрии, Швейцарии, Италии, Франции, Англии, Северной и Южной Америке.

Он даже обвинил меня в том, что я задушил тестя!

Такое продолжалось до недавнего времени.

Наконец, обвинение в оскорблении следственного судьи и, наконец, что не менее важно, около четырех недель назад жалоба в прокуратуру на меня за инцест, который, как известно, карается тюремным заключением сроком до пяти лет.

Вы видите, что они используют все средства, чтобы «уничтожить» меня!

Выдержать это, не теряя веры в Бога, веру в человечество и любовь к жизни и жизнеспособность — это поступок, на который вряд ли способен каждый.

Я выдержал это, не поддаваясь искушению помочь себе, потому что я ни на мгновение не могу сомневаться в Боге и Его Любви, и потому что в это чрезвычайно трудное время рядом со мной стояло существо, чья устремленная храбрость вознесла меня над всей печалью словно на ангельских крыльях, над всеми страданиями, которым я должен был подвергнуться, а именно, моя нынешняя жена.

Если кто-то имел право писать книги на тему «зверь в женщине», то я вполне мог бы почувствовать себя обязанным издать книгу под названием «Небеса в женщине».

Рядом с такой женщиной, вместе с той, кто является источником всего человечного, чистого, человечески благородного и по-человечески вечного, возможно преодолеть все земные страдания, и возможно достичь в работе всего, что еще впереди, сделав все, что в человеческих силах.

Я больше не так ужасно одинок. Мне больше не нужно черпать только из себя, ведь ко мне присоединилась восхитительно богатая духовная жизнь, благодаря влиянию которой все, что ведет меня к хорошей цели, удваивается.

Сильно страдая физически, я свеж умственно и духовно, по крайней мере, так же полон веры, как и в юности.

Я не настолько глуп, чтобы скрывать тот факт, что меня считают изгоем, изгнанным из церкви, общества и литературы.

Один из них нападает на меня, потому что думает, что я скрытый католик или даже иезуит, другой бьет, потому что думает, что я все еще тайный протестант.

Смогут ли эти двое признаться в том, из-за чего они больше всего бьют?

Меня не трогает то, что меня считают социально мертвым.

У меня нет абсолютно никаких причин желать принадлежности к обществу, с которым я был вынужден познакомиться во время страданий.

Между прочим, мы вместе, я и дама моего сердца, будучи пожилыми людьми, настолько полны внутренней жизнью друг с другом, что не способны даже тосковать по «компании».

Что же касается моей литературной проблемы изгнания, то я могу быть даже доволен ею.

Путем, по которому я иду, еще не ходил никто; так что даже без той ненависти, которая направлена на меня, я был бы одинок.

Я также убежден, что позже, когда вы узнаете меня и то, к чему я стремлюсь, некоторые, а, возможно, даже многие, отделятся от большинства, чтобы присоединиться ко мне.

Старые дороги могут привести только к старым, мертвым ценностям.

Но если вы ищете новых, живых сокровищ, вам также следует идти новыми, а не старыми путями. А у меня — новый!

Судьба моих предыдущих работ определяется только их ценностью или ее отсутствием, ничем другим.

Если они хороши, они останутся, независимо от того, хвалят их в настоящее время или критикуют.

Если они никуда не годятся, они уйдут, независимо от того, отвергают их теперь или нет.

И, что самое главное, их ценность или никчемность определяю только я. Ни один из моих оппонентов, какими бы могущественными и влиятельными они ни были в литературном плане, не может иметь на них ни малейшего влияния. Звучит гордо и хвастливо, но это правда.

Эти работы представляют собой сборники набросков, являются подготовительными упражнениями, подготовкой к тому, что будет позже.

Если это мне удастся позже, тогда все, что я подготовил, оправдано, значит, можно теперь подумать об этом и писать, как или что пожелаешь.

Остается только одно последнее замечание по поводу романов от Мюнхмайера.

Один из моих злейших оппонентов написал, что я не должен никому сообщать о том, что издательство чтива способно превращать романы из моральных — в аморальные; это была бы слишком большая непосильная работа. Как кажется, этому джентльмену нравится быть бесконечно далеко от жизни и целей издателя чтива.

Во-первых, чтобы написать роман нужны время и силы, но изменить роман гораздо легче, проще и быстрее!

Во-вторых, такое изменение ни в коем случае не требует так уж много времени и труда, как думает мой оппонент.

Достаточно вставить несколько слов, чтобы «моральное» перевернуть и превратить в «аморальное».

В-третьих, сил для такой переделки предостаточно, и у них существует такая удивительная согласованность, что даже знаток поражается, с каким объемом они могут справиться.

Я представил доказательства этого и приведу еще.

Часто упоминаемый доверенный Вальтер сидел с Мюнхмайером каждый день с утра до вечера, просто чтобы проделать такую работу, а затем вычитать корректуру, которую автор никогда и не видел.

Что сначала Фишер, покупатель предприятия Мюнхмайера, а затем, спустя несколько лет, его наследники засвидетельствовали, что им были известны материальные и судебные свидетельства этой переработки моих романов.

С этой целью племянник Мюнхмайера, который был главным инженером, подтвердил в качестве свидетеля на суде, что Мюнхмайер собственноручно изменил целые главы.

Другой свидетель поклялся, что Мюнхмайер признался ему, что он вносил большие и обширные изменения в мои романы, при том без вероятности сказать мне об этом.

Нет необходимости приводить какие-либо другие доступные мне примеры, чтобы было понятно, что я абсолютно настаиваю на том, чтобы мне были предоставлены мои оригинальные рукописи, доказательная ценность которых в любом случае полностью отличается от темных воспоминаний старого наборщика, кто, как ожидают, спустя тридцать лет отыщет их в хаосе письменных ящиков Мюнхмайера.

Между прочим, эти изменения часто настолько явно отличаются от моего исходного текста, что огромное количество читателей уверяют меня, что могут точно сказать, где начинается и где заканчивается подделка.

Наконец, я не могу не привлечь внимания к уловке моих оппонентов, особенно господина Лебиуса, которая используется для того, чтобы настроить против меня моих высокопоставленных читателей.

Там, например, сообщают, что в Дрездене я нахожусь в отличной компании и очень стараюсь познакомиться с высокопоставленными людьми.

В этом нет ни слова, ни буквы правды.

Если я «Ганс для себя», так я и чувствую себя наиболее комфортно, и в этом отношении не желаю ничего, кроме как оставаться «Гансом для себя».

Я хочу увидеть человека, который пожелал бы доказать мне, что я навязал им свое общество!

Другие решительно утверждают, что я часто бываю при «дворе». Это, конечно, неправда. Если какая-нибудь аристократическая личность, принадлежащая к какому-либо «двору», читает мои книги и иногда говорит мне несколько слов, то я последний человек, который интерпретирует это как означающее, что я «при дворе».

Эти заявления, являющиеся чистым изобретением, могут быть основаны только на намерении обозначить меня как нескромного или даже пометить как лжеца в заинтересованных кругах и причинить тем самым вред тем, к кому я не имею никакого отношения.

–

В конце этого тома я вернусь к началу, к своей старой дорогой сказке «Ситара», с которой я начал.

Вскоре эта сказка будет известна как правда, причем как самая осязаемая из всех существующих.

Это задача того, что было начато в нынешнем веке, чтобы заострить взгляд наших неподготовленных глаз на великом возвышенном символизме повседневной жизни и чтобы привести нас к волнующему, радостному и воодушевляющему осознанию того, что существуют более высокие и бесспорные реальности, чем те, что буднично вынуждают нас заниматься собой.

Наброски, что я нарисовал и опубликовал, предназначены для подготовки к этой реализации.

Вот почему они написаны символически, а для понимания — только образно.

Можно действительно задаться вопросом, почему обычному читателю это кажется таким трудным.

Читая притчу, нетрудно о чем-либо и подумать.

Если под Ардистаном я имею в виду землю этически низкого уровня, а под Джиннистаном — землю высоких душой благородных людей, тогда не обязательно иметь чисто академическое образование, чтобы понять, что я имею в виду, когда описываю путешествие из Ардистана в Джиннистан.

Читателю просто нужно перейти из своего повседневного мира в мой воскресный мир, и это, вероятно, не сложнее, чем покинуть свою мастерскую по воскресеньям, чтобы пойти в церковь, когда звонят колокола.

Подобно тому, как посещение церкви освобождает вас от земного давления, я хочу освободить внутреннее существо моих читателей от внешнего давления через мои рассказы.

Вы должны услышать звон колоколов.

Вы должны почувствовать и испытать, что чувствует заключенный, когда дребезжат замки, потому что наступил день его освобождения.

Как легко графически обрисовать это заточение, так же легко понять мои книги и их содержание.

Я хочу, чтобы мои читатели перестали смотреть на жизнь как на простое материальное существование.

Для них такой взгляд — тюрьма, из-за стен которой они не могут увидеть залитую солнцем, свободную, открытую землю. Главное богатство. Они заключенные, но я хочу их освободить. И, пытаясь освободить их, я освобождаю и себя, потому что я тоже не свободен, но долгое-долгое время в ловушке.

Когда я был в тюрьме, я был свободен. Я жил там под защитой стен. Когда в мою камеру входили, все имели добрые и честные намерения. Никто не мог меня трогать. Никому не позволялось мешать развитию моего внутреннего существа. Ни один злодей не имел надо мной власти. То, что у меня было, и то, что я приобрел, было моей безопасной неприкосновенной собственностью до тех пор, пока я… — … не был освобожден, и больше никогда! Потому что когда меня выпустили, я потерял свободу и права человека.

То, что материально считается свободой, стало для меня тюрьмой, работным домом, пенитенциарным учреждением, в котором я томлюсь вот уже как тридцать шесть лет, и, кроме моей нынешней жены, не нашел ни одного человека, с кем мог бы поговорить как тогда с незабываемым католическим катехизатором.

Я жил и работал не для себя, а только для других. То, что заслужил, у меня отняли обманом. То, что я спас, у меня украли. Всем было разрешено делать со мной все что угодно, потому что везде они находили адвоката, который вел их дела. Кто угодно мог заподозрить, оскорбить, ударить меня, потому что везде был параграф, защищавший его.

Мне пришлось судиться за свою собственность в течение шести лет, а когда я выиграл дело, долгое время ничего не получал и в течение двадцати двух месяцев подвергался предварительному дознанию на предмет лжесвидетельства.

Я веду судебные тяжбы уже почти десять лет и до сих пор безрезультатно. По-другому закон не хочет.

Между тем, однако, я был как осужденный, которого каждый может толкать, мучить и истязать как угодно, если только сумеет вооружиться одним из тех параграфов, которые являются идеалом всех «умелых» юристов.

Да, я все еще заключенный, осужденный!

Десяток судебных исков держали меня так, что я не мог бежать, и все, кто хотели от меня денег, но не получали их, действовали как дисциплинарные взыскатели и били меня.

Я хотел самого лучшего всем тем, для кого я пишу, для их внутреннего и внешнего спасения, их настоящего и будущего счастья. Что мне дали за эту добрую волю? Презрение, издевательства и насмешки!

Когда я был осужденным, я им не был. И теперь не я один, но являюсь одним из них. Почему?

А вы смеетесь над тем, что я пишу образно? Разве для нас, самых бедных, Ад и Чистилище не образы?

Где ад, как не в тебе? И где чистилище, если не у нас?

Я имею в виду это чистилище, когда символически говорю о своей «Кузнице призраков», чье ужасное время я преодолею сегодня или завтра.

У меня нет злобы ни на кого, потому что знаю, что так и должно быть.

Моя работа заключалась в том, чтобы вынести все тяжелое и вкусить все горькое что здесь есть, чтобы испытать и выдержать; теперь я должен использовать это в своей работе.

Горечи во мне нет, потому что знаю свою вину. И то, что другие вынужденно делали против меня, я не удерживаю.

Я прошу только об одном: дайте мне время наконец-то приступить к этой работе!

Конец.