Мадам Менжуева энвольтировала сущности и прорицала в, казалось бы, малоподходящем для этого месте – мещански аккуратном беленом флигеле в глубине обычного ростовского двора. Не подчиняясь ландшафту, логике и городским устроителям, между домами торчало нечто вроде холма. Срытые стены крепости. На выступе крепился флигель. Утоптанный снег вокруг был усыпан звездочками клена вперемешку с птичьими следами. Флигель, однако, таил сюрпризы. В первой комнате мадам действительно были завешанные черным газом зеркала, рисунки, изображающие Астарту, а может, еще кого-то из того же сорта богинь. При этом в клетке в углу галдели абсолютно не инфернальные щеглы. На круглом столе, застеленном темно-синей скатертью, разложены карты и стопки книг. Я просмотрел одну – йогические упражнения и приемы буддийских психотехник.

Черная лестница вела на второй этаж. Там располагались две комнаты с кроватями. В ящике трюмо – «парижские и американские предохранители для мужчин». Комнаты нанимали для встреч «камеи»[21] и их клиенты.

Сама мадам Менжуева, высокая, грузная, в темном балахоне, объясняя назначение комнат, нимало не волновалась:

– Я часто принимаю гостей. Поклонников. В прошлом я была довольно известна как оперная певица. Теперь вдова. Случается, гости остаются на ночь. Это не запрещено.

У нее нарочито медленные жесты, широкое лицо. Тяжелый неподвижный взгляд карих глаз навыкате. Своими делами Менжуева заправляла одна. Колол дрова и таскал тяжести немой дурачок.

В нижнем этаже, за гостиной с щеглами и Астартой, устройство было уже серьезнее. Здесь играли в винт, преферанс, «железку» и баккара. Отдельно помещалось рулеточное колесо. Власти казино не запрещали. Играли в Москве, Петрограде, снова открылось роскошное знаменитое заведение в Гурзуфе. Азартные игры пользовались такой популярностью, что служащие подали жалобу в трудовой союз, что их заставляют работать даже в рождественские праздники. В ответ пригрозили нанять вместо них евреев. Про Менжуеву было точно известно, что у нее играют шулера. Простаков угощали «малинкой»[22]. Была и постоянная «мебель»[23]. Нюхали эфир и, конечно, выпивали. А главное, Менжуева не чуралась скупать, перепродавать и обменивать краденое. При обыске нашлись вещи с ограблений банды Медика. Пара предметов с тем же вензелем, что я видел в квартире Нанбергов. Но что было для меня самым важным, – среди прочего в тайнике под подоконником Зыкин обнаружил серьги Агнессы Нанберг. Те самые, приметные. Золотой шарик с простым механизмом, если открыть – внутри жемчужина.

– Часы с таким вензелем были в доме Нанбергов. Как вы это объясните, гражданка Менжуева?

Прорицательница вперилась в меня не мигая, словно хотела проверить на мне методики буддийских психотехник.

– Часы я продала Агнессе. Поклонник сделал мне подарок. Мне они не понравились, я продала. Почти за так.

– А эти серьги у вас откуда?

– Агнесса сама отдала мне.

– Агнесса Нанберг. Мы уверены, ее убили, – тут я немного преувеличил. – Она бывала у вас.

– Убили? Я в таких делах не мараюсь.

Она посмотрела равнодушно, запахнула шаль. Мадам – тертый калач.

– Ее приятельница сказала, что Агнесса заходила к вам как раз накануне.

– Не заходила, а заходили. Она была не одна. Вдвоем пришли, так и ушли.

На меня напала тоска – легче разговорить скальные выступы Батайской гряды, чем эту буддистку. Но затосковал я рано.

– Приятельница – это Липчанская, вы же ее имели в виду? – мадам словно прочитала мои мысли.

Я кивнул.

– Да, были. Агнесса что-то забыла в прихожей и да, вернулась. Больше я ее не видела, – Менжуева усмехнулась. – Она торопилась. Зла ей не желаю. Дел промеж нами никаких нет. Я про нее разное знала, и она про меня, уж мы бы договорились.

– Что же такого вы знаете? Советую сейчас и сказать. Краденые вещи, комнаты наверху – это одно дело. А убийство, сами понимаете, другое. К тому же муж Агнессы – совслужащий при должности, бывший красный командир. Вспыльчивый человек. И со связями. Он просто так это не оставит.

Я блефовал, Нанберг не был похож на мстителя, скорее, истерический тип в его-то нынешнем состоянии. Менжуева усмехнулась. Подхватила со стола колоду Таро, умело, не торопясь тасовала карты.

– Хотите узнать о будущем или, может, что-то другое?

– Пустые хлопоты, дальняя дорога, а на сердце у меня дама треф, верно?

– А вы не насмехайтесь. Ваша милиция не знает, и никто не знал, а мне известно. Агнесса с одним человеком часто встречалась. Он приезжий. При должности. Она думала, он ее заберет отсюда. Спрашивала о нем, что думает и как все выйдет с ним. Очень сильно увлеклась.

– И кто же он? – мелькнуло, а не водит ли мадам нас за нос.

– Холодный тип. Властолюбец. Агнессе с ним выходило вот, – она протянула мне карту. На рисунке улыбалась женщина с повязкой на глазах.

– Что же эта карта значит?

– Восьмерка мечей. Это означает неспособность увидеть чьи-то мысли или намерения.

Она вынула из колоды другую карту.

– Еще цепи. Это значит покориться пороку. Все указания были плохими. Как и кончилось.

– Несомненно. А имя и фамилию этого человека вы знаете?

– Нет. Агнесса говорила мало. Больше спрашивала. По ее вопросам я кое о чем догадалась. Она хотела уехать. Бросить мужа. Потом повиниться перед ним в письме. А ко мне ходила совесть успокоить. Чтобы прощения просить у тех, кого вы уже не спросите.

Значит, все же Агнессу беспокоило, что она не может покаяться перед покойниками.

– А серьги?

Я покрутил их в руках, открыл, рассмотрел жемчуг. Менжуева следила за моими движениями.

– Вот она и отдала мне серьги. Нужна личная вещь, чтобы установить мистическую связь.

– Где Агнесса Нанберг в тот день забыла свои вещи?

– В прихожей.

– Она сразу нашла оставленное?

– Хотите знать, заходила ли она в комнаты? Нет. Нашла и ушла.

Менжуева настаивала, что Агнесса дальше прихожей не заходила. И кроме нее в доме никого не было. Немой дурачок мычал согласно, подтверждая ее слова.

– Про мои дела вы все знаете. Что мне скрывать? Если думаете, что в доме был чужой и с ней столкнулся, – так ведь мимо нас не пройти. А черная лестница выходит на задний двор.

Проверили черную лестницу еще раз. Менжуева не врала, клиенты имели возможность уйти из комнат на верних этажах, соблюдая полную конфиденциальность. Значит, если мадам не сочиняет, у Агнессы Нанберг был любовник. В городе у них мало знакомых. Я бы, пожалуй, поставил на улыбчивого шофера Петю. На вид птица не ее полета, но кто разберет женщин.

– Самое удобное дело, – Зыкин был со мной согласен. – Она с шофером всегда, муж спокоен, а они за его спиной дела и проворачивают.

Его очевидно разумные слова в такт моим мыслям заставляли почему-то морщиться.

– А чего тут кривиться? Удобно устроилась. И муж – шляпки-ридикюли, и полюбовник молодой горячий. Может, хотел, чтобы от мужа ушла? Легко, думаете, видеть, как старый хрен твою лялю жмет. По вечерам-то она в спальню не с ним.

Однако в порту шофера быть не могло. Он отвез Нанберга и вернулся в контору, мы проверяли. Секретарь Раиса подтвердила, что видела машину во дворе учереждения. Но все же, если допустить как одну из версий пропажи Агнессы именно убийство, то у Нанберга появляется вероятный мотив – ревность. Я узнал и еще кое-что о нем. Ушел на «гражданскую работу» Нанберг вовсе не сам. Он был вынужден это сделать по состоянию здоровья. Диагноз «травматический невроз». Кроме того, всплыли подробности его слишком жестоких даже для военного времени срывов. Травма головы и, возможно, эпилептический припадок объясняли провалы в памяти. Но я все время возвращался к мысли, что подтвердить их мы не можем. Амнезия не гипс, глазу не видна. В переводе с греческого слово означает – «утрата воспоминаний». О ней известно не так уж много. Я полистал подшивки медицинских журналов. Библиотеку факультетов варшавского вуза разместили в универсальном магазине на Садовой. Нашел статью «О периодических приступах амнезии» (Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии, 1900, № 4). Но проще расспросить специалиста. Я поехал в клинику.