Мы сели рядом с конторой, в нэпманской столовой. Официант, явно из бывших половых, подлетел к нам при входе. К собственному стыду и злости, я на секунду малодушно порадовался, что сменил шинель, в которой ходил с момента возвращения из Новороссийска, на приличное гражданское пальто. Но официанта я интересовал мало. Окинув наметанным взглядом солидный портфель и фигуру Нанберга, он провел нас к столику в углу, где было потише. Столовая заняла помещение бывшего ресторана и пивной завода «Южная Бавария». До революции здесь наливали «Кульмбахское», «Пэль-эль» и другие сорта. Сейчас предлагали только «холодное светлое», но в зале иголку не воткнешь – полно народу. Официанты таскали подносы, уставленные бутылками, стаканами, взбитыми сливками в чашках. По стенам вперемешку висели пейзажи и плакаты: «За разбитую посуду взыскивается с посетителя». У сцены шла лотерея, выкрикивали выигрышные номера. Потом застучали клавиши рояля. Из блюд в меню на старый манер – рыба тюрбо, суп а-ля тортю и непременные «николаевские щи» – Нанберг выбрал самое простое. Задумался над коротким указателем виноградных вин, расторопный официант намекнул, что имеется «градус, не указанный в карточке». Вопросительно взглянув на меня, Нанберг попросил принести бутылку «белого столового». Через несколько минут официант со штопором в руке, с которой свисало полотенце, уже тащил закуски. Резко запахло копченой рыбой.

Нанберг был явно рад побеседовать. Заговаривал страх за жену. Он выпил чуть больше, чем принято за обедом, глаза заблестели. Я аккуратно перевел разговор на день в порту.

– Все виню себя, – твердил Нанберг, – в девятнадцатом году спирт с кокаином мешал, не спали сутками. Ни одной жалобы на здоровье. А теперь, получается, как я ее подвел! Как я мог? Пустяк кажется – вспомнить. Почему не вспомнить? А не могу!

Он махнул официанту, и тот материлизовался у стола с новой бутылкой.

– Мелькает что-то. Несса впереди, ее походка, шляпка. Еще, кажется, встретили знакомого. Несса говорила с кем-то. Да, вроде так. Но кого? А может, это в другой день. Все время такое чувство, что передо мной контур фигуры и его нужно заполнить, залить тушью, тогда проявится. Может, это из-за припадка? У меня в клинике был, знаете?

Вот это новость. Оказалось, что в клинике с Нанбергом случился припадок эпилепсии. Теоретически провалы в памяти могут быть связаны с приступом.

– Простите, я вынужден спросить. Раньше с вами было такое?

– Давно, еще в детстве. И в войну бывало. И вот что странно, стал вспоминать давнее. То, что думал, похоронил давно. Один случай, ее лицо. Молодая женщина, еще в Гражданскую. Острая на язык. Стала меня оскорблять, понимаете, как мужчину, при всех. И я не стерпел. Мы тогда долго не спали, шли, а она при всех. Вспомнилось.

Он вдруг поменял тему, голос стал резче:

– Но кто-то же напал на меня! Ударил по голове. Вы его ищете? Что, если это месть? Похищение?

– А у вас есть основания подозревать подобное?

– Мне кажется, я врагов не нажил. Но газеты пишут, ведь случается!

Он пробормотал что-то еще вроде «классовые враги», но, видно, и сам в это не верил.

– Леон Николаевич, похитители бы выставили требования. Кроме того, вы в городе недавно. Вас немногие знают. Люди теряются на пожарах, не редкость.

– Вы думаете, ее ограбили, убили и бросили в воду. Но мне говорить не хотите. Я прав?

Нанберг с грохотом уронив стул, поднялся и пошел к музыкантам в углу зала. Они наяривали какую-то шансонетку. До меня долетели слова: «Ах, шарабан мой, американка…» Музыка резко оборвалась. Я двинулся за ним, но он возвращался, взволнованный и злой.

– Песня эта проклятая. Американка! – бросил он на ходу. – На нас под нее у Самары пехота в атаку шла! Белогвардейская мелодия. А они вздумали!

Музыканты сбились, забренчали «Марусю». Нанберг тяжело сел. Подтянул к себе бутылку, но наливать не стал.

– А я уверен, она жива! Ее могли подобрать на лодке, возможно, она ранена!

– Леон Николаевич, мы нашли на пароходе пули из вашего оружия.

– Значит, я прав! Напали. Но я стрелял. А она жива, – он тяжело замолчал. – Я ведь как с ума сошел, когда Агнессу впервые увидел. Ребенка я так не баловал, не любил, как ее. Она смеется, а у меня сердце стучит. Знаете, стыдно, но иногда думал, что вот этот выход, на который моя первая жена решилась, благородно страшный шаг…

– Леон Николаевич, – я отодвинул стакан, – постарайтесь вспомнить дни накануне. Может, что-то непривычное было? Звонки, письмо? Новые знакомые? Ее портниха сказала, что она отменила все заказы.

– Портниха! Я в это не вмешивался. У них вроде бы вышел какой-то спор из-за шляпки, что ли. Не знаю.

– Насколько она близка с Липчанской?

– Полина абсолютно пустоголова. Таскала Нессу в кружок к этой чертовой бабе. К спиритуалистам.

– Вы знали об этом?

– Петя, шофер, иногда присматривал за Агнессой. Поймите, ради ее безопасности. Город незнакомый. Уверен, вы уже наслушались от Лины сплетен! Но я знал. Прекрасно знал, куда они ходят с этой, – он вставил крепкое словцо, – Липчанской! И вот накануне ходила. Потом была сама не своя. Мы отмечали должность мужа Липчанской. И там поспорили. Несса была расстроена, взвинчена. Дома смотрела старые фотографии, мне показалось, даже плакала.

– А кто-то может подтвердить?

– Вера, думаю. Она все знала. У нее скрытный характер, но она замечает все.

Нанберг еще много говорил. Его слова тонули в шуме, звуках рояля. Он спутанно, повторяясь, пытался обьяснить что-то насчет принесенных жертв.

– Когда я встретил Нессу, я понял – это награда! Она – и новый мир, будущее.

Растерянно потирая шею, со смешком заметил:

– Знаете эту примету? У кого есть родимое пятно, тот удачлив? Судьба у меня счастливая, я уверен!

Я настоял, чтобы заплатить за себя. Расставшись, попросил телефонную барышню дать квартиру Нанбергов. Мне нужно было расспросить Веру о том вечере, о котором упоминали и Нанберг, и Липчанская. Не знает ли она, чем была расстроена Агнесса.

– Агнесса была спокойна как обычно. Леон спутал что-то. Должно быть, дни, может, это был не тот вечер.

Вера говорила очень уверенно.

– Вера, а с вами не пытался связаться никто из старых приятелей вашего брата?

– При чем здесь Герман? Это давняя история. Какое отношение имеет…

– Позвольте еще один вопрос. Портниха сказала, Агнесса отменила заказы. Не знаете почему?

– Не знаю… может, тот случай, берет, просто хотела поменять мастерскую, шить в другом месте.

– А вы знали?

– Я не слежу! Зачем эти расспросы? Ведь все очевидно. Молодая растерянная женщина на пожаре. При ней были деньги, ее могли ограбить. А может, несчастный случай. Вы не представляете, как Леон корит себя! Он не спит, я же слышу. Что не уберег, недоглядел.

Я проверил адрес, который назвала Липчанская и подтвердил шофер Нанберга. Оказывается, эту духовную женщину мы знали. Отдельно стоящий флигель в глубине ростовского двора. Мадам Менжуева. Представляется бывшей оперной певицей, что вряд ли. При случае скупает краденое. В задних комнатах у нее играют по-крупному. Именно у нее картежничал Натан Херсонский, о котором говорили на совещании. У него же нашли некоторые вещи с ограблений.