— Ходы до головы прямо, — сказал. — К Васильку Опанасовичу. Пущай до комбайна ставит, або на ток.

Отправился внук в контору, а дед сел на завалинку и возмечтал, как в праздник Василь Галушко пожмет старому Голове руку, а потом чокнется стопкой с горилкой и объявит прилюдно: " Спасибо, диду, за хлопца, за то, что род наш здоровый и добрый не посрамил внук твой".

Но вопреки ожиданиям старика молодой Галушко выпросил себе самую, что ни есть, срамную работу. Такую, что и грех вспомнить. Подрядился этот байстрюк гонять с хлопцами по майдану мячи. Оно и мячи, конечно, можно, если после работы. А этот — вместо работы. С малыми дитями гонять, хай йому грец! Пенял дед внуку, ругался и плевался. Заставлял бросить пустое занятие. И даже ходил сам к племяннику, председателю Василю. Но своего не добился.

— Надо, — сказал Василь, — чтоб и с дитями кто-нибудь вожжался.

Осенью, правда, перевел Тараса в школу на физкультурную должность. Насчет школы дед спорить не стал. Школу он уважал: деток учить — дело почетное и важное. И, хотя какой из внука учитель, но все-таки среди умных людей стал обретаться.

"Среди умных людей обретался, а ума, видать, не набрался!" — мысленно заключил дед и медленно, кряхтя и чертыхаясь, стащился с печи. Натянул портки и двинулся в сенцы.

Уж рассветало. Надобно работу справлять. Вот и бабка загремела сковородками. Воды теперь понадобится, да керосину, да то, да сё. Тоже уж дюже старая стала: ведра из колодца вытащить не может. Не бабка, а так только, одна видимость осталась. Ровно что и может, так это пыхтеть и браниться.

Охладившись ковшом воды, старый Голова выбрался за порог. Чудно на улице! Над хутором рассвет занимается. Из-за молочно-розоватой дымки у горизонта важно выкатывается солнце. Багрово-золотистые лучи его разрумянили верхушки деревьев и блестящие железные крыши домов. Хорош будет день!

Щурясь и ухмыляясь в усы, дед с удовольствием повертел головой, подставляя солнышку то одну щеку, то другую. Тут он обратил внимание на следующую картину. К Серковой миске, только что наполненной остатками густого борща, самым подлейшим образом воровски подбирается старый кот Соломон, расстрига и бандит высшей марки. Голова терпеть не мог этого кота. И было, за что. Мало того, что Соломон этот — вор и тунеядец, так он еще и хитрый наглец, какого и в целом свете не найти. Вокруг пальца он может обвести хоть самого черта, не то, чтобы этого простофилю Серка. За ум и хитрость кота и прозвали Соломоном. А пакостит он вовсе не с голодухи, потому что голодным никогда не бывает, а из любви к искусству.

И вот этот бандитский Соломон без стыда и совести крадется к чужой миске в то время, когда простодушный хозяин её безответственно шляется по соседским подружкам. "Каков подлец, а!" — мысленно возмутился старик. Он осторожно снял с ноги черевик и с силой швырнул им в кота. Раздался дикий вопль. Соломон задрал хвост и прыгнул на забор. Но не удрал, а забрался на столбик забора и, облизываясь, стал ждать, когда дед уйдет. Дед плюнул в сердцах и действительно пошел в сарай за ведрами.

— Черт скаженный! — рассердился на кота. Все настроение спортил, сатана бисова!.

3

Именно в то самое утро, когда старый Голова так самоотверженно сражался с бандитом Соломоном, только двумя часами позже, от центральной усадьбы кооператива "Мрия", которая сельчанами звалась попросту Дуванкой, в сторону Гайдуковки торопко трусил довольно важный человек.

И этот человек был Тараскин отец и одновременно собственный внук деда Тараса. Какие ветры завеяли этого человека в Дуванку, ведомо, пожалуй, одним лишь ветрам, да еще некоторым авторитетным людям. А только как раз вчера ввечеру обнаружился он собственной персоной в центре Дуванки на том самой месте, где собралась в кучу вся дуванская культура: магазины, клуб, бытмастерская и веселый сельский шинок, который по-современному гордо именовался баром. В этот самый шинок сходу и направился новый гражданин. Но не шибко, потому что был конец дня, и с внутренней стороны стеклянной двери уже повисла табличка с надписью: "Закрыто".

Но эта табличка висела просто так, нарочно. Для тех, кому, вдруг, вздумается проверять что-нибудь. Ну, и еще для тех, кто ничего не понимает. А кто понимает, то вовсе не смотрит на всякие таблички и заходит в шинок. Подсаживается за стол к приятелю, который только того и ждет, чтоб ему составили компанию. Потому что своих денег у него уже не осталось, а на тарелке все еще скучает консервированный зеленый помидор, а в глотку эту несчастную сироту без сильно действующего средства никакими судьбами не протолкнуть.

Веселый гражданин, Тарас Петрович Галушко, умел всегда все понимать. Он толкнул стеклянную дверь и тут же, прямо с порога, увидел человека, необходимого для того, чтобы скоротать длинную, скучную ночь. Но он и виду не подал к тому, чтобы возбудить у человека хоть какое-нибудь подозрение во внимании к его персоне. Ткнув портфель подмышку и глубоко засунув руки в карманы, гражданин вальяжно подкатил к буфетной стойке и нахально уставился на буфетчицу, вытаскивающую в это время из-под стеклянной витрины ценники.

— Не торгую! — небрежно бросила буфетчица, не глядя на посетителя.

— Понятно, — сказал гражданин, вытащил из кармана сотню и положил на стойку:

— Мне беленькой грамм сколько-нибудь и что-нибудь закусить.

Получив через минуту необходимое, гражданин так же вальяжно двинулся к столикам, к тому человеку, которого заприметил с порога. Но тут откуда-то сбоку он услышал удивленный возглас:

— Тю! Та хиба цэ Тарас?

Тарас оглянулся и за одним из столиков увидел человека, вскочившего к нему навстречу. Вот тебе на! Завклубом Иван! Собственный родственничек!

— Здоровеньки булы, братушка! — облобызал Тараса Иван. — Яким шляхом до нас? Сидай, Тараско, хай тоби грец! Та розмовляй скорийше, як цэ тэбэ занесло до нас?

Тарас поморщился. Встречаться с Иваном не входило в его планы, потому что нужно иметь крепкие нервы и выдающиеся способности, чтобы суметь скоро отлипнуть от этого человека без ущерба для своего здоровья. А времени у Тараса на все про все было мало. Он молча налил водки в свой и Иванов стаканы:

— Давай выпьем! За встречу!

— Оце добре! — с готовностью подхватил Иван. Мгновенно осушил стакан и подставил к бутылке вновь. — Наливай ще! Выпьем за батькив наших, як водится. Життя нам воны дали, выгудували, навчилы, а мы их, ровно худобу, геть, долой побираться да помирать кинули. Грех це, скажу тебе, братушка!

— Да ладно тебе скулить! Не нашего ума дело! — перебил его Тарас.

— А чьего? Батьки наши, между прочим. Старость батьков своих мы должны устраивать. Их сыны, а не закордонные доброхоты.

— А ты что не на работе? — спросил Тарас, имея в виду вечернее время.

— Го-го-го! — зареготал Иван. — На работе! Так я давно уж не завклубом. — Придвинулся к Тарасу и обволок перегаром:

— Нету клуба, братушка! И меня нету. И колхоза нету. Ничего нету… тю-тю! — Выругался и ковырнул вилкой по пустой тарелке. Оглянулся по сторонам и прошептал заговорчески:

— Тут у нас, Тараско, такэ смуття зробылось, не можно и балакать! Шо было, все уплыло. Геть, долой, як метлой! А шо осталось, то растащили до последнего гвоздя. И в Гайдуковке тож самое. Мы теперь с Гайдуковкой закордонны соседи: в Гайдуковке москали живуть, а у нас тут хохлы.

— Ты что мелешь? Какие в Гайдуковке москали могут быть? — удивился Тарас.

— А такие, — пояснил Иван, — шо Гайдуковка до России отошла, а мы в Украине остались. А по мосту кордон провели. Так что и выходит, шо там уси подряд москали зробылись, а у нас в Дуванке остались хохлы.

— Чушь какая-то! — сказал Тарас. — Наши родичи тоже, выходит, москалями заделались?

— Ага! — кивнул головой Иван. — И Василь Галушко москаль, и дед Тарас с бабкой Ганной москали, и Пылып — уси как есть. Все москали и оккупанты, если верить нашим горлопанам з Киеву. А мы благородные дуванские хохлы кажен день просекаем кордон, шоб у "проклятых" гайдуковских москалей позычить трошки грошей та харчей, та шмоття всякого, або нужда замотала до невозможностев. У нас тут, если кто и живет по-божески, так бывшие конторские. А кто голова у нас, ты знаешь? Алхасов Рустам, вот кто! Он з Кавказу всю родню сюда затащил. Вот эта родня нами всеми тут и заправляет.

Про Алхасова Тарас не удивился. Он знал, что бывший ветврач бывшего колхоза теперь директор и, по существу, основной владелец так называемого кооператива "Мрия". Собственно, именно к этому Алхасову Тарас Галушко и намылился с визитом. Но про свои планы болтливому Ивану Тарас, естественно, ничего не сказал. Он вообще тут объявился неофициально, так сказать, инкогнито. А потому вовсе никому не нужно знать, какая забота его сюда загнала.

А Иван, конечно, не преминул полюбопытствовать, надолго ли на сей раз Тарас пожаловал в родные места и что собирается делать. Но тут буфетчица принялась их выгонять, поскольку пришло время закрывать заведение.

— Ходым до закутка! — предложил Иван.

Шибко не хотелось Тарасу идти куда-нибудь с Иваном, но где-то ночь надо было коротать. Так что ничего и не оставалось, как терпеть Иваново гостеприимство.

— Куда идем? — спросил Тарас, когда они вышли из бара.

— А ты хиба забув наш закуток?

— Ты ж сказал, что уже не завклубом.

— А никто не завклубом. И клуб не клуб, а шут знает что. Но я туточки сторожую, да на весилля музыку справляю.

Клуб оказался на замке. Иван пошел к кинобудочной лестнице и пошарил под ней в бурьяне.

— Вот она тут, серденько! — радостно потряс огромным амбарным ключом и двинулся к массивной клубной двери.

Забрались в помещение. Из клуба неприятно понесло смесью сырой плесени и дохлой крысы.

— Фу, какая гадость! — не удержался Тарас.

Зашли в директорскую. Ничего в ней не изменилось за истекшие после Тарасового исчезновения девять лет. Те же серые стены, старые шкафы с потрепанными журналами, колченогие стулья, на одном из которых громоздился обшарпанный футляр от баяна, который валялся тут же, возле вороха смятого театрального белья, густо пробитого молью и крысами. В углу на пыльной тумбочке — гора из приемников, магнитофонов и других звукопроизводящих установок эпохи царя Гороха, пришедших в совершеннейшую негодность. От всего этого хламья разносилась тошнотворная болотная вонь.

У Тараса создалось впечатление, что Иван и не уходил никогда из этого так называемого кабинета, в котором он чувствовал себя по-хозяйски уверенно. Усевшись за стол, Иван заговорчески подмигнул Тарасу и извлек изнутри стола стопочки и литровую банку, закупоренную полиэтиленовой крышкой.

— Вот мы сейчас и раздавим! — хихикнул он и налил из банки в стаканы. — Ну, кидай по маленькой!

Тарас выпил и удовлетворенно крякнул:

— Хар-рошая, стерва!

— Эт наша! — похвастал Иван. — Сам гнал. У меня на горище целый завод!

— И много у вас этим занимаются? — спросил Тарас, кивнув в сторону банки.

— Чем? — не понял Иван.

— Ну, производством.

— А-а, ну, эт смотря где. Якщо в Гайдуковке, так там этим не промышляют. У нас отовариваются. А в Дуванке только ледащий та болящий не занимается. А як, по-твоему, гроши зароблять?

— Как? Работать надо. Землю сеять, коров доить.

— Ага! Ты-то сам в своей жизни много наробыв?

— Я не сеятель. Каждый должен заниматься своим делом.

— Ну, и чем же ты, к примеру сказать, занимался?

— Да уж не сидел без дела.

— Я представляю, — сказал Иван и захохотал.

— Ты что? — обиделся Тарас. Вскочил с места, намереваясь немедленно уйти отсюда.

— Не сердись, братику! — удержал Иван. — Я не хотел обидеть. Ну, представил, как ты продуктивно робишь этих самых маленьких ребятенков. Хиба ты в этом деле не специалист?

— Ну, ты ври, да не завирайся!

— Да, ладно, не скромничай! Хиба я сам не такий? А скажи лучше, старина, ты хоть считал их когда-нибудь?

— Кого?

— Да хлопцев усих, которых настругал за свою жизнь? Один такий байстрюк щодень стрибае по майдану.

— Что ты пристал, ей-богу? Давай лучше выпьем!

— Оце добре! Давай! — Иван опять наполнил стаканы. — За що выпьем? За батькив пили. За дитэй ты не хочешь. За жинок? Ни! Хай им грець! За них не будем.

— Давай, за Украину, — предложил Тарас.

— О! За ридну неньку нашу Украйну! — согласился Иван.

Выпили, зажевали полтавской колбасой, которую Тарас предусмотрительно прихватил из бара.

— А мы за що с тобой балакали? — поинтересовался Иван.

— За Украину, — ответил Тарас.

— Ну? — опять спросил Иван, звучно икнувши.

— За Украину, — повторил Тарас и добавил, — заметь, брат, за самостийну Украину.

— А это как, за самостийну?

— А так, что Украина теперь вольная и свободная.

— От кого свободная?

— От москалей, чума ты дремучая! Всех москалей надо гнать с Украины взашей.

— Чого ты за них вцепился, як блоха собачья? Воны ж нам родня.

— Какая родня? В гробу я видал такую родню! Хай москали отправляются в свою Россию. Нет им места на нашей земле, оккупантам проклятым!

— Шо-то я ничего не пойму, за що ты балакаешь? — непонимающе уставился на Тараса Иван. — Яки оккупанты? Маты твоя ридна хиба оккупантка? Або тетка, Василькова жинка? И моя маты? Мабудь, що воны наших батькив оккупировали?

— Да ты не передергивай! Я же про другое толкую, — перебил Тарас. — При чем тут наша родня, если я тебе про политику.

— Так и я же про политику, шоб ее разорвало! — опять икнул Иван. — Шановни господари политики её придумали та нам заместо грошей сують под нос, а таки дураки, як ты, повторяють. Орете, губошлепы, про самостийность, а Алхасовы з Кавказу наше сало жрут, горилку пьют, дома наши разоряют, а жинок наших рабынями своими роблят. Шо цэ за политика такая? Ты подывысь, шо з нашей Дуванкой зробылось? Слухай, Тарас, а ты, часом, не с агитацией сюда прикатил? — уставился Иван на Тараса.