Деду моему, Скороходу Петру Алексеевичу, посвящается.
Автор.
1.
Проснулся Тараска оттого, что приснился ему сон. Бегают они, будто, с матерью по берегу реки, смеются и камешки в воду бросают. А мать такая красивая, молодая и очень веселая, как на фотографии, что лежит в бабушкином альбоме. Подбегают они к самой воде, а вода холодная, прозрачная, все дно просматривается. И вдруг, смотрит Тараска, выходят из реки водолазы. Огромные, страшные, с автоматами наперевес. А это вовсе не наши водолазы, а вражеские. Идут они цепочкой, прямо на Тараску с матерью надвигаются. Вдруг выходит вперед высокий человек, руки, словно крылья, размахнул, волосы развеваются. А это вовсе не водолаз, а Тараскин отец. Он смеется и подбегает к матери. А Тараске страшно. Хочет он крикнуть матери, чтоб убегала, а голоса у него нет…
Тут Тараска и проснулся. Поднял голову, прислушался. Тихо в комнате. Сел Тараска на постели, успокоился немного, опять прислушался к ночным звукам. На печке дед заворочался. Попыхтел, покряхтел, ругнул спросонья "бисову душу", долго так чертыхался, пока с постели не подала голос бабка:
— Чого цэ ты, батько? Мабудь, трэба що?
— Видчипысь! — отозвался дед и опять проклял несчастную "бисову" душу.
Тараска выпрыгнул с постели и звонко пошлепал босыми ножками к печке. Забрался к деду на полать, подлез под горячее ватное одеяло и прижался щупленьким своим тельцем к стонущим дедовым мощам. Дед и успокоился.
Тараска всю свою жизнь от рождения, если не считать того времени, которое он пробыл в скитаниях, жил у деда с бабкой. Ни матери у него нет, ни отца. Вернее, они где-то там есть, раз дед все время повторяет, когда о них заходит речь, что они "обретаются в длинных бегах". Но Тараска их ни разу в жизни не видел. Только на фотокарточках. А еще Тараскину мать часто по телевизору показывают. Она все время что-то говорит: то в толпе людей, то с трибуны, то в комнатах. В телевизоре мать шибко красивая. И на фотокарточке тоже. Отец тоже красивый. Тараска иногда залезает в бабушкин комод, достает из альбома родительские снимки и любуется изображениями. А еще Тараска вырезал из газеты материн снимок и спрятал в ящик стола.
А деда Тараски в Гайдуковке все зовут по-разному. Его товарищи, такие же, как и он сам, старики и их сморщенно-скрипучие старухи, бывшие дедовы подруги, уважительно величают деда "Кобзарем". Потому что зовут деда Тарас, и потому что умеет спивать разные жалостливые песни. Особенно, когда выпьет стопку-другую. Летом по вечерней зорьке на дедовой завалинке соберутся все гайдуковские старики и, ну, спивать "Сонце низенько". Дед Тарас шибче всех. Вот потому и Кобзарь.
Хуторские мужики и парубки зовут деда "Головой", потому что, во-первых, дед Тарас действительно когда-то был головой колхоза "Червоный прапор", а, во-вторых, прозвали его "Головой" за умение толково и справедливо разбираться во всяческих несуразностях тяжелой сельской жизни.
Дивчата и молодички зовут деда "Галушкой", потому что у деда фамилия такая: Галушко. А почему дед не обижается на это прозвище, так это потому, как в Гайдуковке полхутора — Галушки. И нынешний голова хозяйства тоже Галушко, и тоже родом из Гайдуковки.
Ровно столько, сколько примечателен старый Голова-Галушко, неказист его дом. По правде, дом его вовсе не дом, а обыкновенная хата с земляными полами и соломенной крышей. Единственная хата в Гайдуковке, старая, как и сам дед. Стараниями бабки Ганны хата во все времена смотрится чистенько и аккуратно. А летом так и вовсе из-за шторы зеленого палисадника выглядывает своим белым ликом и отражает ослепительные лучи солнца. Тогда она совсем не походит на старушку, а, наоборот, ее выгоревшая светло-русая соломенная копна делает ее озорной девчонкой-подростком.
Вот в этой низенькой и завалюшней хате, спрятавшейся в гуще вишен и яблонь, прямо в самой середке единственной хуторской улицы и живут Галушки: дед Тарас, бабка Ганна и восьмилетний внук их Тараска.
Тараска ловко пристроился на печке возле деда. А когда пристроился, удовлетворенно вздохнул и подумал, какой он хитрый человек. Ужасно хитрый. Другой раз на печку дед его ни за что не пустил бы, потому что Тараска "рыбу" иногда " ловит". А так он и на печь залез, и деда успокоил.
Тараска зовет деда "дидуню". Его так все хлопцы называют. За добрость. Это он с виду такой хмурый и важный. А вот если нужно кому лодку из старой "кразовской" камеры смастерить или свистульку из камыша, то Тараскин дидуня это без всяких лишних слов организует. Но и без всего этого Тараскин дед — самый лучший дед в мире. Когда старый Голова принимается рассказывать про войну с фашистами, собрав у себя на завалинке хлопчиков, тогда и начинается настоящий театр. Посреди сцены сам Голова с длинной, изогнутой лебедем, трубкой, ибо какой же он Тарас без трубки? Рядом, положив лохматую головенку деду на колени, сидит, не шелохнувшись, его внук Тараска. С другой стороны лупит на деда большущие глазенки соседский приятель Тараски Пашка-Таракашка. Таракашка потому, что сам он весь коричневый, как таракан. И очень быстрый. Это он только тут, возле деда, такой смирный. Пашкин отец — самый настоящий негр из какой-то там африканской страны. И Пашка — тоже почти что негр. Но это не мешает ему быть в приятельских отношениях со всеми своими голопузыми сверстниками. Тем более, летом, когда под воздействием солнышка, воды в речке и горячей пушистой деревенской пыли, которой хоть пруд пруди посередь дороги, все обретают единый коричнево-пыльный оттенок. Вокруг вышеуказанной группы сидят, стоят и даже лежат прямо на траве остальные участники представления. Едва дидуня раскрывает рот для очередного повествования о своих подвигах на войне, как все начинают действовать. Вмиг возле дедовой хаты появляются разведчики, связисты и командиры, которые все вместе лихо швыряют в кусты воображаемых фашистов-террористов. И вовсе неважно, если в спектакле перемешиваются порой времена, эпохи, события и герои. Разве это имеет какое-нибудь значение? Тут главное — героический подъем, жажда подвига.
2.
А старый Тарас так и не уснул больше в эту ночь. Хоть и затих на печи. Это он нарочно притворился, чтоб не потревожить ненароком сладко сопящего внука. Вишь, как прижух воробушек, прилепился прямо к сердцу. Старик осторожно сунул свои жесткие усы в лохматый Тараскин затылок. Пахнут волосенки-то, бисова душа, как чудно! То ли свежей соломой, то ли солнышком, то ли выстиранным бельем. А то, гляди, и все вместе. Бабка вечером долго кочевряжила внука в ушате, отмывая дневную пыль. Дед потихоньку вздохнул и прижал внука к груди.
Какой тут сон пойдет? Раны стонут, хвори мучают, а тяжкие думы и вовсе житья не дают. А думы все об этом ненаглядном хлопчике. Как с ним быть? Что, если дед Алхас откажется от своих намерений, да и не примет дытыну? А они, ведь, с бабкой дюже старые сделались. А ну, как ненароком перекинутся? Куда ж он тогда денется? Будет один-одинешенёк по всяким казенным домам горе мыкать. Хотя и у них тут какое житьё? Так. Не житьё, а доживание. Пенсии, что им со старухой выписали, хватает только на уголь и дрова, чтоб зимой не померзнуть. За свет еще платить надобно. Надумали эти городские чиновники ещё драть налог за хату. Когда ещё, после войны, сам, своими руками поставил мазанку, сам и сад посадил, и колодезь вырыл. А теперь за свое же добро чужим людям плати. Не иначе, свет перевернулся! Слава Богу, добрые люди помогают, кто чем. Да и родственники, дай Бог им всем здоровья, не забывают. С нового урожая Василь Галушко мешок зерна прислал, да муки, да масла канистру. От, баба теперь пирожки стряпает.
Малый Тараско до пирожков большой охотник! Ему бы в школу определиться. Виданное ли дело: целый год по майдану в Дуванке прогарцувал. А другие в школе всякие науки усваивали в это время. И то правда, что Тараска не просто бегал, а гроши зарабатывал. "Я, — говорит, — диду, до школы трошки зароблю, щоб и книжки було за що купувать, и одёжку".
"На все гроши нужны, — подумал дед. — Присылают мало, да и то не каждый месяц. А трэба…". Тяжело вздохнул дед. У других во дворе хозяйство: то свинка, то скотина какая. А у них с бабкой какое хозяйство? Так, тьфу! Срам один, а не хозяйство: кур десяток, да кот Соломон, да в будке Серко. Толку от него нуль. А тоже в миску заглядывает, чума огородная! Скорей бы уж Тараска вырастал!
Старик шумно запыхтел и заворочался. Ноги нудят, житья от них нет! Но лучше уж ноги, чем думать о том, о чем дед не позволял себе думать никогда: о скорой своей смерти. Еще в войну научился гнать дурные мысли. Сколько раз умирал. А как подберется косая, скажет себе: "Э-э, нет, брат, я еще поживу! А ты, старая с косой, геть видсилля!" — и мысли все враз долой. И поплетется смерть прочь.
И всегда получалось не думать о смерти. А теперь нет. Тараскина сиротская участь заставляла и будоражила душу. "Мы с бабкой помрем, — думал старый Голова, — а батько да маты хлопчикови десь ушились. Куда малому податься? Одному в хате куковать?" И крутится на печи старик, и мучается горькой думой, потому как пропащий Тараскин батько — никто иной, как родной дедов внук, урожденный Галушко. И тоже Тарас. Это сын Петро его так в честь деда назвал.
Стало быть, малой Тараско, вот этот, который свернулся калачиком подле сердца, — это уж правнук. Тарас номер три. А внук, бисова душа, в каких краях обретается? Неужто, ни разу беспутное сердце его не повернуло дурную голову в сторону Гайдуковки?
И вспомнил дед Тарас, как приехал его внук девять лет назад в Гайдуковку. Это еще до раздела с Россией было.
Встретил дед внука пышно. Закатил веселье, аж гай зашумел! Пришли все Галушки, и гайдуковские, и дуванские: все родичи. И сам председатель колхоза Василь Галушко. Это сейчас он хозяин фермерского хозяйства. А тогда он был головой огромного колхоза-миллионера. Одних молочно-товарных ферм в колхозе было пять. Да свиноферма, да конюшня, да мехмастерские, да сад в 15 гектар, да пшеничные поля, да огороды — все в колхозе было. И свои специалисты, и магазины, и ликарня собственная, и детсад, и школа, и клуб на четыреста мест. И все это богатство старый Голова, Тарас Галушко, как с фронта возвернулся, так тридцать лет бессменно и поднимал. А потом уж Василь на смену стал. Василь толковый мужик и упертый. Весь в деда Тараса. Потому что племянник. Старый Голова сам и обучал племянника всем премудростям руководящего дела.
Василь никогда не забывал своего пестуна. Вот и в хату новую сколько раз норовил Голову с бабкой Ганной переселить. Даже ругался по-страшному и грозился дедову мазанку бульдозером разнести. А дед Тарас уперся: не пойду в новую — и точка! Хата, дескать, дорога, как память. Теперь и пожалел: малому Тараске этакая рухлядь останется. Ни жить в ней по-человечески невозможно, ни продать, ни обменять. А Василю уж нынче где для стариков новую хату взять? Еле-еле концы с концами сводит в своем фермерстве. Спасибо, что хоть харчи подбрасывает! Малой Тараско когда сам пошел ножками, Василь телевизор старикам справил. Сам приволок в хату, сам же и антенну по-над трубой приладил.
И Пылып Галушко старого Голову не забывает. У него тоже хозяйство. Пылып деду огород и пашет, и засевает, и убирает по осени. Так что у деда с бабкой и в это проклятое лихолетье в погребе и картошка, и цыбуля, и всякие соленья бабкиного производства не переводятся.
А уж тогда, когда внук Тарас к деду в хату привьюжил, Голова шибко справно жил. Да и сам, к слову сказать, был покрепче, и бабка Ганна еще прыгала, ровно цапа. Тарас-то приехал в аккурат летом. Потому справлял дед встречу во дворе. Хлопцы вытащили из хаты столы. Да сосед Петро стол доставил. А скамейки уж так соорудили, из досок. Фонарь прямо от столба протянули. А внучатый племянник завклубом Иван Галушко притащил свою гармонь. И пошла плясать губерния! Аж на утренней зорьке расползлись гости. Последний Иван Галушко со двора ушился с гармонью под кренделем. А молодой Тарас старикам объявил:
— Я у вас тут, деда, поживу маленько. Захворал я. А врачи велели в деревню податься на молоко, фрукты, свежий воздух, ну, и всякое другое.
— А що за хвороба, внучок? — поинтересовалась бабка.
— Да так, на нервной почве, — отмахнулся внук.
— Ну, на нервной, так на нервной, — сказал Голова. — Якщо трэба, так и живи. Пущай, раз молоко и фрукты, и всякое другое. Этого добра у нас навалом. И места в хате для тебя завсегда готовое. Хоть всю жизнь. И нам весельше будет.
Насчет молока и фруктов бабка Ганна шибко все наладила: через месяц Тарас раздобрел, загорел, прожилки под рыжим пухом попрятались. А что касается всякого другого, то тут хлопец сам справил. А что? Дело житейское. Молодой, сам собой видный, справный, погулять, поплясать душа требует. В городе, видать, не до плясок было: вон, какой тощий да хлипкий приехал. А тут село. И тебе воздух, и кущи, и всякие звезды-месяцы. Да еще дивчата по-над хатою завьюжились. Прямо срам один! Тарас-то, конечно, парубок, да, к тому ж, дюже ловкий. А все-таки приставать к хлопцу срам. Тоже, свиристелки бесстыдные: то одна до хаты прилетит, то другая! Бабка им понадобилась, как же!
А Тарас ровно пивень перед ими! Чего удумал, стервец. В аккурат по-над забором соорудил перекладину на двух столбах и по утрам, когда обыкновенно дивчата и молодички выгоняют коров в стадо, принялся выпендривать на этой вертелке свои куролеса. Покрутился этак неделю, а потом в клуб на танцы подался.
Как он там, в клубе прохлаждался, то ни деду, ни бабе Ганне не ведомо было. Только гульба гульбой, а в селе в самую страду, ежели ты не хворый да не старый, бездельничать грех. Срамота и распущенность! И стал дед к внуку с разговорами подбираться. Дескать, не гроши твои нужны, а перед людьми стыд: здоровый парубок, а без работы гарцует.