Крещенские морозы… По утрам большое красное солнце расплывалось в студеной дымке. Розовато полыхали снега. Повитая куржаком, клонилась к заледенелой реке коряжистая угольноствольная ольха по берегам Талого Ключа. Звонки упругие выхлопы тракторных двигателей. Оторопь берет от яростного скрипа санных полозьев, доверху нагруженных парящим, резко пахнущим на морозе силосом.

Известное дело: солнце — на лето, зима — на мороз.

Холодно в коровниках. Чтобы окончательно не выстужать помещения, трактор-кормораздатчик не стали пускать вовнутрь. Потаскай-ка ведрами такую прорву кормов. Доярки сбились с ног, повыдергали руки. К тому же удои в последние дни упали, и бригада вся испереживалась. Хотелось год закончить на подъеме, но глупые животные ничего не понимали. «Лаской, бабоньки, лаской, девочки… Только лаской…» — говорила Вера. Но какая ласка от усталых рук, от простуженного голоса? И все же ласка и добавка «доппайка», как в шутку называют доярки концентрат, остановили падение удоев. Можно было, конечно, и не беситься из-за каждого килограмма молока, бригада и без того далеко оставила за собой другие фермы, но коль взялись за гуж, то и нечего землю носом пахать.

Только еще начал брезжить рассвет, Вера, как всегда, после дойки побежала домой. Морозный воздух резал ноздри, захватывал дыхание. Небо казалось зеленоватым от света обильной звездной россыпи. Таинственное свечение шло и от снегов, его нельзя было увидеть, но оно чувствовалось. И хотя мороз сковывает, леденит лицо, руки, щиплет коленки, но в теле удивительная бодрость, в голове ясность. После многих разговоров в бригаде, бесед с Бахтиным, с главным зоотехником, который с нового года станет начальником цеха животноводства, Вера видела свою бригаду на целый год вперед. И состав вроде уложился — в бригаду все вступили добровольно, и бригада своей волей приняла всех. Вера радовалась, что молодые доярки уже не глядят на сторону. И те, кто задумал учиться дальше, жалеют расставаться с работой, надумали стать заочниками. Ксюша Ветрова успела выйти замуж. Ее губастый Борис вернулся со службы в армии, сразу же пришелся ко двору в кормозвене, заменив прогульщика и выпивоху, за которого товарищи не проголосовали. Эх, жизнь, жизнь…

Не прожила Ксюша и месяца медового, как со страхом открылась Серафиме: уж понесла, что же делать? «Да ты что, еще не пригляделись друг к дружке, уже дите?» Дошло до Веры, та испугалась: неужто натворила что с собой Ксения? Конечно, отругала старую Серафиму, к молодухе подступила: «Смей только! Когда же, как не сейчас? Пройдет время: уже дети большие, а отец и мать как молодожены. Разве не радость, когда вся семья молодыми глазами на жизнь смотрит?» — «Да как же я его выращу, если ничегошеньки не умею?» — «Все не умеют, этому в школе не учат. А растят все. Да поможем, не убивайся. Первобригадник, любить будем».

Серафима потом каялась: чуть не сбила с панталыку Ксюшу. «Вот дура старая, вот дура…» Хотя теперь порушилось то, что держало раньше Серафиму и ее молодую подружку — перестала выпивать старая доярка, за два месяца ни одной дойки не пропустила, дружба их не распалась. Умелица в делах, она сильно подтянула Ксюшу. Как подумает об этом Вера, так и в мороз на душе тепло делается.

Удивляется себе Вера: как это не побоялась она тогда подряда? Теперь все фермы за ними тронулись, весь совхоз. Она, Вера Венцова, Степан Постник да еще бригада механизаторов — вот кто тропу топтал. Степан больше других хлеба поднял, и хлеб у него дешевле. А Кравчуков не удержался — простои, поломки, прогулы пьяниц. А их в цехе механизации скопилось, как хлама в чулане. «Вот и Ваня мой…» И подколенки будто струной у бабы подрезало. Укоротила шаг. К дому подошла озябшая. Родю разбудить, накормить, собрать, в школу отправить. Автобус ждать под окном не станет. Бибикнет раз-другой, напоминая о себе, и развернется. Выбежишь, а он красным глазом помаргивает аж под горой.

Чего-чего, а уж этого Бахтин никак не ожидал — в совхозе оказался избыток рабочей силы, но не хватало квалифицированных рабочих. Люди умели все и ничего, и потому многие затруднялись определить себя в какую-то специализированную бригаду. На совете бригадиров он то краснел, то белел, не понимая, как это раньше он ничего не видел. Слепой, что ли, был? На тех же советах бригадиров его рвали в клочья: тому дай, другому дай. Считалось: если кто не выпросит хотя бы одного человека, тот не бригадир. Теперь бригадиры давали список: «Вот эти согласились, и их приняли. На объем работ хватает». Жесткое это дело — подряд. В те дни заговорили о Венцовой. За неполный год подряда она, худо ли, хорошо ли, переучила всю бригаду. Девчонки, которые боялись подойти к коровам, а тем более подступиться к доильным аппаратам, теперь делали все, что от них требовалось. А главное, молодые доярки входили в профессию, она день ото дня захватывала их, поддавалась и через это делалась близкой, своей. Так возникала привязанность, когда человек еще слепо чувствует неопределенную тягу, а потом и новое состояние души — не может без нее обходиться. Это уже любовь. Вспомнили и Постника, который сам учился и других учил экономике подряда, убеждал в том, чего еще никто не видел. И только по окончании сезона, когда был собран и подсчитан урожай зерна, соломы, половы и под расчет в среднем вышло еще по восемьсот рублей на брата, многие пожалели, что принимали слова Степана за сказку. А те, кто поверил, кто выкладывался, с учетом трудового участия получили накидку: еще по двести-триста рубликов. Кому они лишние?

Начальники цехов доложили на совете о планах обучения рабочих своим специальностям, о повышении квалификации среднего звена кадров. Бахтин слушал, и одна мысль все время отвлекала его. Черт этот Вавилкин, замутил голову. Да, он, как ни ворочай, прав: нужна большая цель и преодоление себя, своей мелкости, чтобы достичь результата. Он остановил себя и стал внимательно слушать, кто и чему будет обучать людей. Программ, конечно, нет. Никто ведь и не думал об этом. Почему же не думал? Наверняка где-то в России такие же, как они, маются. Почему же мы не знаем, что вокруг нас делается? И тут он прав, Вавилкин. Он говорил о нашей провинциальности, замкнутости. Ну, Петр увидел, выход стал искать. А мы и привыкли — как будто так и надо. Островитяне!

Бахтин опять отвлекся и, волнуясь, пропускал меж ушей то, что говорили бригадиры, звеньевые, начальники цехов, и не знал, о чем он будет говорить сегодня, и потому злился. «Корытники чертовы, срам один…» И уже к концу подходил разговор, никогда еще такими долгими не были заседания совета бригадиров. Что скажет в заключение директор? А он все еще не знал, что сказать.

— Мы не подумали… — сказал Бахтин, все еще точно не зная, как это выразить, — чем будет заниматься управленческий аппарат, наша интеллигенция, когда оперативная хозяйственная и экономическая работа перейдет в бригады. Главные специалисты, а теперь начальники цехов, вы еще не думали об этом?

Создание условий для бригад, забота о перспективе. Чтобы человек мог выложить все: свою силу и душу. И постоянно рос, чтобы не было у нас такой пестроты: одни — хорошие, другие — средние, третьи — плохие. Со стороны на нас смотришь: передовой совхоз! А внутри? Чересполосица. Выровняться нам надо! Оценка по конечному результату и трудовому участию откроет нам глаза: кого надо учить и у кого учиться. Вот основа. Партийная организация уже работает над тем, как в новых условиях руководить людьми, воспитывать их. Будем брать опыт у тех, кто уже поднаторел в подряде. Ну и учить других. У нас ведь тоже кое-что есть. — И вдруг обратился к Венцовой: — Вера Никитична! Сколько ты получила писем? Ну да, не личные, конечно, — улыбнулся он, — насчет семинара. А ведь всего заметочка была в областной молодежной газете: «Молодые доярки учатся…» Так?

— Да писем двадцать было. Все с вопросами, — ответила Вера, смущаясь и краснея.

— Во! — радостно воскликнул Бахтин. — Интерес друг к другу. Значит, нужно общение.

Его так и не поняли до конца, да и он еще не совсем ясно представлял, что это общение, кроме практического обмена опытом, еще что-то значит. И Бахтину и другим еще предстояло понять глубинное значение внутреннего и внешнего общения народа, нации, общения экономического и политического, психологического и нравственного, без чего они обрекают себя на провинциальность, теряют чувство потребности единства. Странный этот Вавилкин, он это понял раньше их.

А Бахтин, как ни был он уместен в роли работника своего уровня, он все же трудно поднимался над практическими делами своими. Сейчас, выйдя из агрономической лаборатории, где, как всегда, работал совет бригадиров, щурясь от ослепительного блеска снегов под морозным ясным солнцем, он уже думал, что ему делать с лишними людьми, особенно с теми из них, кто был как бельмо на глазу. Их безжалостно отринули вчерашние же товарищи. Никто не хочет войти в их положение. Бахтин понимал, что с подрядом люди не стали хуже, просто не хотят содержать за свой счет ненадежных работников. Постник так и сказал: «За счет всех раньше проходило, выводили. А за счет бригады? Кто раскошелится? Пусть сами заботятся, не маленькие». Так, наверно, все думают, но не говорят. А Постник — он прямой. Уж не создавать же в совхозе фонд помощи семьям алкоголиков?

Бахтин не успел отъехать — к машине подбежал Степан Постник.

— Спиридоныч, по графику мой отпуск. Ничего не предвидится?

— Предвидится, — сказал Бахтин. — Едем в Чехословакию: ты, Венцова и я. Есть решение райкома. Караси от тебя не разбегутся… Ну, что растерялся. Садись, куда тебе?

— Забегу домой. Надо все отменить.

— Лошадок мы нашли, — сказал капитан Прохоров. Поздоровавшись, он вернулся к столу, как всегда, подтянутый, одетый по всей форме, в ремнях, с пистолетом на боку. Директор, признаться, уже отпел лошадок, списал, так что новость застала его врасплох, и он не сразу даже обрадовался. И тотчас подумал не о лошадях, а опять же о капитане: «Не отступился, вот ведь». А потом действительно обрадовался: лошадь как транспортное средство находила, особенно на фермах, все большее применение. Уже Вера Венцова поняла, что трактор бывает далеко не загружен, да и стоит дорого. Лошадь, которая обслуживает бригаду, они и кормят сами.

— Ну, спасибо, ну, спасибо! — произнес Бахтин, снова хватая руку капитана. — День-то какой, придется пометить красным.

— Что у вас, свои праздники? — удивился капитан.

— Да нет, это я для себя. В настольном календаре удачливый день обвожу красным. Минует год — подсчитываю. Забавно выходит! Ну, это еще с детства, со школы. А лошадки где же? Как их получить?

— Получить! Еще доказать надо, что ваши. Метки вроде сходятся, да и воры признались, но кто знает. Я сегодня вас разыскивал, сказали, что на совете бригадиров. Не стал беспокоить.

— Кто же увел? Цыгане?

— Не греши против них. Мальчишки. Да, да. Племя молодое, да уж знакомое.

— Мальчишки?

— Да. Взяли вроде для хорошего дела — проехать по следам боев своих отцов, а во что это превратилось? Вот и думаю: чего тут больше — чистого душевного порыва или подростковой разболтанности?

Бахтин скинул полушубок, бросил на стулья.

— Давай, Арсений, по порядку. Что-то я не улавливаю.

— Ну ладно. — Прохоров взглянул на часы. — Весной группа старшеклассников из Талого Ключа собралась в поход, как я тебе уже говорил, по следам боев армии, той, что у нас тут формировалась. Вначале решили: на велосипедах. Но у одного велосипеда не было. Купить? Тогда ничего не оставалось на дорогу. Пешком? По лесам и болотам? Не тот вариант. Трех лошадок они у тебя и увели. Ну, куда-то двигались, а потом осели в заброшенной деревне. Заморили их чуть не до смерти и оставили. Так они оказались в совхозе за триста километров отсюда.

— Да! Вот так штука. А как же ты напал на след?

— Долгая история, Василий Спиридонович. Вначале Кошкарь мысль подбросил. Вроде в лесу видел мальцов с лошадьми. И совет дал — ищите в пустых деревнях. Сколько их позарастало в нашем крае! И тут еще инвалид из Холодов — знаешь, пить бросил, говорит: стыдно солдату. Да, Иволгин его фамилия. Пригласили его на слет памяти. Ребята делились, кто что нового узнал о героях войны в дни летних каникул. Трое так рвались, что никому слова сказать не давали. Прошли, дескать, не одну сотню километров, окопы видели, обвалившиеся блиндажи, обелиски, даже у Вечного огня постояли. Но больше всего воспоминаний у них было о каких-то лошадках. А я как-то говорил с Иволгиным о ваших потерях. Вот он припомнил — и ко мне. Ребята ему не понравились. Шалопуты, говорит, и вруны. Толком ничего не разыскали, да и не искали, видать. Ну я и прицепился. — Прохоров помолчал, договорил горестно: — Неужто так духовно не развиты наши школьники, что святое и подлое у них рядом, а? Чему они учатся в школе, из жизни что берут?

Это волновало обоих с той лишь разницей, что Прохоров считал виноватой саму молодежь, рано усваивающую соблазны бездумной и беструдной жизни и убеждение, что свобода от всего лучше, чем несвобода хотя бы от малости. Бахтин же в силу своего характера считал, что главная вина лежит на старших, да, да, на тех, кто задергал молодых вечным недоверием, видишь ли, еще маленькие, даже в старших классах: то не делай, туда не ступи. Плохую мы оставим по себе память в таком случае.

Бахтин уже забыл, зачем приехал к начальнику милиции, уже схватил шапку, руку уже сунул в рукав полушубка и тут вспомнил. Сложив все обратно на стул, снова подошел к столу.

— Арсений, я ведь к тебе по делу. За советом. Эх, нет счастья без беды, беды — без счастья. Не знаю, куда деть свою рабочую силу, лишней оказалась!

Прохоров догадался, о чем речь. Он этого ждал. Подрядная система не могла не ударить по выпивохам и лодырям: никто не возьмет на себя иждивенцев. Можно было бы посмеяться над Спиридонычем — вот к чему привело его потворство. Людей лишают работы, хотя сначала они сами ее лишились. Но как бы там ни было, права свои они знают, постоять за них не преминут. Что правда, то правда — пожар-то лучше тушить вначале.

— Остались не у дел… И сколько?

— Десятка полтора…

— Бригада! — Было над чем задуматься. Самый строгий администратор не осмелился бы на это, а народ вот и не охнул. Поднадоели обществу разные вымогатели.

— Цех Кравчукова, главный цех — механизации — раздет и разут. Берем пэтэушников, а они еще цыплята в яйце. Когда и какими станут рабочими? — Бахтин остановил себя, услышав в своем голосе нотки растерянности, жалобы.

Прохоров взглянул на директора, вспомнил, как в детстве часто видел его в своем доме. Бахтин приходил к отцу с какими-то делами, и они подолгу обсуждали их. Теперь старый друг отца пришел к нему посоветоваться. А что он ему скажет? Какой ответ они вместе найдут?

В который раз Арсений подумал, как рано погиб отец и как мало успел он у него поучиться. Был мал — неинтересны да и непонятны были заботы отца, а когда подрос, то стал думать, что в жизни все будет решать сам. Но оказалось, что есть чему поучиться у стариков, да вот и старики приходят к нему. Но что он может посоветовать Бахтину? Чтобы отвергнутые поняли, что люди не по злобе их отринули, не оттого, что у них нет милосердия, и что они сами должны показать себя?

— Преодолеть себя! — в тон его раздумьям сказал Бахтин. — Как раз это к месту в данном случае. Что ты скажешь, если мы всех «отринутых» соберем в одну бригаду? Подрядную. Поставим ее на лесопилку и заготовку леса. Видел, село начинаем строить, лесу много потребуется. Как ты думаешь, законно это будет или нет? Я тебе уж откроюсь: все дело на мази. С десяток заливал уже работают на лесопилке. И вроде ничего.

— Я давно об этом талдычу. Надо только к Смагиной съездить, что она скажет? Есть же у медицины какая-то практика.