Поздно вечером у дома Бахтина сверкнули автомобильные фары, свет пробежал по стенам и окнам: значит, машина развернулась и встала. Василий Спиридонович был на кухне. Отблеск света, скользнувший по посуде, привлек его внимание. Когда он взглянул в окно, фары уже погасли. Но хлопнула дверца машины, и он понял — к нему гости.

— Заскучал по Талому Ключу. Извини, что поздно, — входя, оправдывался Вавилкин. — Да ты, гляжу, один и тоже скучаешь? — Гость снял о себя и повесил на крючок вешалки шапку и кожаную черную куртку.

Они вошли в зал — большую комнату на первом этаже, где стоял длинный стол, за которым принимали гостей, а по вечерам собиралась вся большая бахтинская семья на ужин. Широкие окна выходили на пруд, и в зале было еще светло от снега.

Вавилкин стоял у окна, едва улавливая за спиной движения хозяина. Тот, видимо, хлопотал насчет ужина.

— И что ты там увидел, никак не дозовусь? — наконец дошел до него голос Бахтина.

— Вспомнил, как ты сажал тут яблони… Дают урожай? — спросил Вавилкин, отойдя от окна.

— Как же, дают. Хотя какой еще с них спрос, молоды, — сказал Бахтин и, ставя на стол бутылки и кувшин с молоком, добавил: — Извини, Петр, все домочадцы в отъезде. И Анисья тоже. Общий выезд в московские театры, а мне пришлось поддежуривать по дому. Слышишь, вещает? — Сверху долетал, будто катился по крутой лестнице вниз, звонкий крик чем-то недовольного ребенка. Бахтин, не скрывая радости, прокомментировал: — Во защищается. Этот постоит за себя. Ну, так что, чем отметим наше свидание? «Столичная»? Молоко?

— Молоко! Работа еще сегодня. — Вавилкин тихо засмеялся чему-то.

— Ладно. Молоко так молоко…

— Вот и отлично, Спиридоныч. А заехал я, понимаешь, посоветоваться.

Налив из кувшина молока, Бахтин пододвинул поближе к гостю хлебницу с пирогами и шанежками, приговаривая:

— Ешь, ешь. Домашние. Анисья, знаешь ведь, ох хитрюга. Чтобы скрасить мое положение, напекла всякой всячины и улизнула.

— Театр — это хорошо. Знал бы, присоединился. А то никак не выберемся с женой.

— Учту. Помню твои слова: не жить бирюками…

— Так вот… — Вавилкин на мгновение задумался. — А что ты скажешь, Спиридоныч, если мы вас на бюро послушаем?

«Ах вот почему он нас толкнул на райисполком!» — запоздало прозрел Бахтин.

— По какому вопросу?

— А что, нечем поделиться? — Вавилкин отпил молока, пощелкал языком от удовольствия. — Оформили коллективное членство в Обществе советско-чехословацкой дружбы?

— Как же, оформили. Об обмене делегациями условились. В следующем году мы поедем в один словацкий городок, кстати, за него я воевал и там меня пуля немецкая подцепила.

— Интересно.

— Но не только с этим нам идти на райком. Ты уж открывай карты: что тебе от нас надо?

— Открою, а как же! — Вавилкин встал, снова подошел к окну, пригляделся к лежащим на снегу теням. Обернувшись, продолжил: — Понимаешь, Спиридоныч. Жизнь родила соревнование как средство воздействия на души людей, на сознание. Мы же зачастую превращаем его в метод голого выколачивания плана. И только. А как человек преодолевает в себе лень и вялость, инертность, трусость, в общем, качественно растет — мы этого не замечаем. На следующий месяц, квартал, год опять: «Давай, давай!»… Что, не так?

— Так-то так. Но куда ты клонишь, Петр?

— Куда, куда! Да я и сам еще не знаю. Только выполнение любой задачи — это преодоление человеком самого себя и его рост в этом процессе, в том числе и духовный рост. Вот тут мы упускаем дело из рук. Меня это давно мучает: всякий раз мы начинаем работу с человеком с нуля, не учитывая, что дал ему предыдущий опыт, а значит, его расхолаживаем и сами много теряем, ибо работаем впустую. А надо бы как делать? Вот передовые люди, они широко шагают. Скажем, Постник. Его бригада собрала по двадцать пять центнеров с гектара зерна. Небывалый урожай! А может он дать больше? Наверняка! Значит, надо изучить, как он добился, как люди в этом участвовали, какие есть резервы. На следующий год, скажем, его бригаду надо ориентировать на двадцать семь центнеров. Шажок вперед заметный! И вот чтобы не было это с потолка, а обоснованно, надо подготовить материальную базу будущего успеха. Но этого мало. Изучить возможности каждого человека, особенно отстающих. Чтобы шажок этот сделали все. А что для этого надо? Учить! Агрономии, машинам, связи дела с природными условиями. Политический и культурный уровень поднимать. Вот тогда вы лучше используете возможности каждого, конкретно поможете побороть слабости тому, кто отстал.

— Как ты каждого оценишь в подрядной бригаде?

— Ну, Спиридоныч! По трудовому участию. Как в зеркале! — Вавилкин замолчал, наморщив лоб. — Давно я мечтал подобраться к этому делу, да все не получалось. А теперь вижу зеленый свет в коллективном подряде, в оценке труда по конечному результату…

— Я и сам думал, что как-то надо перестраиваться. Подряд, он что, руки развязывает, дает время и к человеку, к его сути поближе.

— Угадал! Меня это и беспокоит в первую очередь: чтобы опять не ушло в общие слова, призывы. Да и, чего доброго, вдруг руководители почувствуют, что облегчение им пришло: народ в подряде все на себя берет…

«А верно. Разве я не думал об этом?» — опомнился Бахтин и сказал:

— А чем плохо? Будем людей изучать: кто есть кто?

— А для чего? Вот, опять же вопрос, Спиридоныч. А для того, чтобы тот, кто хорош, стал лучше, делал (делал, имей в виду!) больше и добротнее, а кто средняк — делался хорошим или плохой — средним, а потом поднимался до хорошего. Вот зачем тебе теперь развязанные от мелочных пут руки. Жизнь так создана, Спиридоныч, что в ней доброе не дается легко. Человеку все время приходится преодолевать себя.

Наверху снова раздался отчаянный крик внука, хозяин и гость замолчали прислушиваясь. Бахтин извинился: «Я сейчас!» И стал подниматься по лестнице. Но вот он скоро сбежал обратно, улыбающийся.

— Мать подстригает ногти, а он протестует. Ну, молодец! — И попросил: — Давай продолжай твои фантазии.

— Это не фантазии, Спиридоныч. Это наука руководства людьми: знать каждого, его возможности и слабости и правильно их использовать. От общих призывов пора отойти. Ценить труд каждого его продуктивностью. Чем труд продуктивнее, тем он интереснее. Понимаешь, какая цепочка тянется? Это живая потребность времени. За коллективным подрядом не должен потеряться человек. Впрочем, пока это, может быть, и фантазия. Даю срок: поработайте так с годик, поищите. Прикрепим к совхозу двух-трех толковых райкомовцев, они помогут. Может, эту работу пока и назовем условно: «Преодолей себя!» Есть ясность? — И сам ответил: — Есть! — Помолчал. — А ну-ка на дорожку налей еще молочка. Ароматное, вкусное. Ну и корова у тебя… — Вавилкин выпил кружку, поднялся. — Ну, бывай.

— Провожу, погоди, оденусь.

— Да, о Савушкине. Вот и пройдет проверку делом ваш парторг. Не захочет, не поймет… Вы же в силах избрать, кто потянет.

Бахтин закрывал лицо воротником полушубка — с севера дул пронизывающий ветер. Под светом фонаря струйки поднятого снега плескались через асфальт, торопливо скрываясь на той стороне дороги.

— Будь здоров, Спиридоныч. Позванивай. Редко звонишь! — укорил Вавилкин. — Совет один прими. Отнесись серьезно к нашему разговору.