Снег падал густо и тихо. Федору чудился его шелест, будто где-то совсем близко текла большая река. Ее движение бесконечно и однообразно. В детстве он любил снегопад, не буранный, не метельный, а вот такой тихий. Можно, не закрывая глаз, поднять лицо и видеть, как на тебя обрушивается серая лавина, и чувствовать, как она касается щек, соскальзывает, оставляя холодный след. Если стоять долго, щеки начинают дубеть и уже не чувствуют царапанья снежинок.

Когда он вышел из автобуса, еще не был уверен, что ему надо идти к доктору Смагиной, и все же пошел в снегопад. Такая неуверенность владела им всю неделю, неделю борьбы с собой, когда он не знал, куда деваться от тяжелой тоски, когда строил из себя человека неуязвимого, беспечного и чуть ли не веселого. И никто не мог бы догадаться, какая черная тоска гложет его. Он знал, что нет на свете человека, который бы его понял. В его смутных, подавленных спиртным мыслях проходили тени людей, которых он узнавал и не узнавал, помнил и не помнил их имен и фамилий. Одни на короткий миг задерживались в его памяти, проясняли свои лица, он видел их глаза, одинаково пораженные его больной грустью. Другие же пролетали и гасли, как искры, неузнанные и остывшие. И хуже всего, когда они сливались в серую массу, как снег, когда на него смотришь снизу. Но когда-то, он уж не знает и не помнит, этот человек влез в его сознание и как откровение, и как погибель. Не зная его, он, однако, все время его чувствовал. И теперь вследствие обострения своей болезни он остался один на один во всем белом свете, этот человек потянул его к себе, и он уже знал, кто он, и сейчас, преодолевая себя, шел к нему. Кажется, тот человек был так же несчастен и одинок, как и он, и ему так же тоскливо без него, как ему.

Снег ложился ровно, ноги увязали в нем, точно в пуху. Какие-то люди выныривали из шевелящейся непроглядной серой мглы прямо перед ним и тотчас пропадали, другие неслышно догоняли его, опережали, постепенно расплываясь, растворяясь в снегопаде. Неожиданно перед ним встало старинное двухэтажное здание из красного кирпича с высокими узкими окнами. Он узнал его. Только раньше оно казалось запущенным, обветшалым, скучным, но сейчас же, опушенное снегом по крыше, карнизам, многочисленным выступам узорчатой кладки, оно выглядело помолодевшим и веселым. Снег скрыл его увечья и скорбную старомодность бывших монастырских строений.

— Здравствуйте, Екатерина Власьевна.

— Здравствуй, Звонарев.

Доктор ему обрадовалась, этого он не мог не заметить. Ее сухое некрасивое лицо осветилось вдруг ожившими карими глазами, усталыми и мудрыми. Они его понимали!

— Тоска, Звонарев?

— Тоска, Власьевна.

— Пришел бы пораньше. Чего ждал? Ведь знаешь, что не осилишь.

— Знаю. Все ведь надеешься.

— Надеешься — это хорошо. Надежда — чувство плодотворное. Рождает действие, — говорила Смагина, листая историю болезни, принесенную медсестрой. Лечится третий раз, а сам пришел впервые. Что бы это значило? Проявление воли? Боязнь смерти как результата запойной депрессии? Полный разлад с окружающей средой, когда остается только больница? Или расчет прокоротать зиму? Она сразу поставила перед собой эти вопросы, чтобы быстрее определить направление лечения. Ее не оставляла вера, что Федора можно вылечить. — Работаешь? — спросила она, отрываясь от истории болезни.

— Так, из пустого в порожнее. От полеводства отбили, как ягненка от овцы. Определили на лесопилку. Тоже близкое мне дело, но не в мою пользу. Круглогодичное, не сдюжу. Вообще-то, скажу вам, Власьевна, всех нас, кто самый умный, прикрепили к лесопилке. Сдали нам как бы под совесть: работайте и отвечайте. Бригада у нас: что заработаем, то и едим. А не заработаем — взять неоткуда. У других такое же положение: сдал — получил, не сдал — приветствуй жизнь голодным бурчанием желудка. Это называется подряд. Да, да, Власьевна, знать, не дождемся справедливости.

— Так тебя взяли в бригаду?

— А как же. Бригадир-то у нас — комендант совхоза Мирон Ануфриевич Вахромеев. Военный в отставке, а что толку, все равно не может удержаться, сильно, но тихо пьющий. Большого ума человек. На неделю запирается и глушит один на один. А потом к нему и не сунешься — светел, как стеклышко. Он и взял нас всех. Мир не без добрых людей. Да… Только во всем этом вижу руку Бахтина. Чую, он тоже наш, но еще под большим секретом.

— Бахтин? Да ты что, Звонарев!

— Вижу, сочувствие у него к нам. Свободу нашу он понимает. Но его забота, чтобы все работали да других кормили. Вот и подряд выкопал. Ранее на Руси таким макаром церкви ставили. Неужто я в нем ошибаюсь, в Бахтине-то? А вдруг подряд он против нас обратил? Вот ведь какая жизнь пошла: только оглядывайся, кабы кто не изловчился да тебя по шее не огрел.

Смагина знала, как болезнь день за днем разрушает его психику, но все же отметила, что Федор еще «держится», непосвященный не увидел бы в нем ничего неразумного. Сильна русская натура. Вот только ей поменьше бы открытости, которая делает ее слишком уязвимой. А водка — разве она не использует эту слабость. «Слабость!» — осудила сама себя Смагина.

— Ты за это время не пробовал бросить?

Он покачал головой:

— Нет, Власьевна. Вы что, все еще верите в меня?

— А как же, Федор. Иначе не лечила бы.

— Мог бы, Власьевна. Даже прикидывал. А выходило: ни к чему. Свободы лишался…

«Спорить с ним без толку», — подумала она, удивляясь стойкой, продуманной его философии, конечно, философии не борьбы, а сдачи позиций.

— Не было бы счастья, да несчастье… — сказала она, раздумывая, куда его поместить. Не верящая в рок и приметы, а все же вспомнила, что позавчера больной с того места, на которое она собирается определить Федора, каким-то образом сумел забраться на крышу и, спрыгнув с нее, разбился насмерть. На почве алкоголизма у него развилась мания преследования. Она не сказала об этом Звонареву, но, чтобы понятней была ее присказка, объяснила, поправляясь: — Не было бы счастья, — повторила она, но Кошкарь не обратил внимания на присказку, и она договорила: — Мест нет, а вчера один больной выписался.

— К мастерским бы, за город, Власьевна.

— Знаю, Федор, да понаблюдать тебя мне надо. Палата спокойная. Первые дни будешь спать.

Смагина, отправив его в палату, занялась другими делами.

А Кошкарь, идя коридором, минуя холл, глядел на ненавистные стены и окна в решетках и чувствовал, что он тут все же свой, и приняли его по высшему разряду, и палата и место хорошие. Эта маленькая привилегия была дорога ему как участие.

В первый раз его лечили принудительно. Плевал он на всех, кому какое дело, что он пьет? Но его не стали спрашивать. Тем, что произошло, Кошкарь был глубоко оскорблен и подавлен. Никогда он не мог бы представить, что за ним пришлют специальную машину.

Изредка приходила к нему родная сестра с темным худым лицом, единственный верный ему на всей земле человек. Федор упрашивал ее сбегать в магазин за четвертушкой, пугал, если та отказывалась: «Повешусь, грех на твою душу». Боялась сестра, приносила забеленную молоком водку. Кошкарь выдувал ее, успокаивался и уже без злобы думал о врачах. Потом его стали лечить инъекцией. Провоцируя, давали выпивку, его всего корежило, и он мучительно страдал после этого. Легко было пить только во сне, во сне он пил красиво, весело, как в былые времена. Но так паршиво сыграла природа с человеком — всему приходит конец. Просыпался с улыбкой на лице, как у ребенка, а через минуту мучился, увидев мерзкие рожи своих однопалатников. Он ненавидел их, потому что не хотел на них походить. Он ведь выше их, лучше, и только страшная случайность ввергла его в этот содом.

В другой раз он нашел себе отраду в столярной мастерской загородного отделения, где алкоголиков, кроме всего, лечили трудом. Здесь для каких-то целей пилились, стругались доски. Кошкарь тоже стал пилить, стругать, но знал, для чего: он вырезал узоры, набивал свои поделки на стены. И скоро мрачные цехи заиграли, как изба, украшенная к Новому году. Больничные, кому не лень, прибегали поглядеть. Смагина изредка навещала мастерские, следила за Кошкарем, стараясь заметить все: как он работает, надолго ли хватает его сосредоточенности, физических усилий, часто ли ломает свои поделки и как относится к тому, когда другие пытаются перенять у него его искусство. Она не просто лечила больных, а хотела понять их самих.

И вот Звонарев пришел к ней сам. Так что же скрывалось за этим его поступком?..

Доктор Смагина бегло взглянула на гостей. Красное от мороза, толстощекое лицо Бахтина больше меры оживлено: как же, он рад встрече! Но доктора не обманешь; в глазах-то, таких искренних и открытых, усталая озабоченность. Без большой нужды разве ж нашел бы время навестить ее? «Эх, Васек, всю жизнь играешь, но все это видят и, наверно, жалеют тебя».

— Здравствуй, здравствуй, Екатерина Власьевна! Не ожидала? Нежданно к тебе, негаданно, прими уж за ради бога. И познакомься, сын моего старого друга и мой молодой друг Арсений Петрович Прохоров, в званиях и в служебных мундирах ты, надеюсь, разбираешься…

— Спасибо, Василий! С капитаном мы знакомы. — Смагина поздоровалась с ними, пригласила присесть. Гости взяли по стулу и поставили к ее столу, заваленному папками, журналами, историями болезней. Суховато-строгое, красивое лицо капитана выражало внимательную готовность. Такие крепкие, здоровые люди нравились Екатерине Власьевне. Она старалась подольше задержать на них взгляд, как бы отдыхая от своей больничной повседневности. — Ну, что же, Василий, будешь просить, чтобы я пораньше выписала твои любимые кадры? — обратилась она к Бахтину. В голосе ее прозвучала ирония, но Бахтин будто не заметил ее.

— Нет, нет, Екатерина, ты уж лечи их. Мы посоветоваться. Дела такие, требуют совместных действий.

— Что, гром грянул? Иначе что бы заставило тебя перекреститься? До чего дожил, Василий? Какую славу совхозу заработал? Алкогольный заповедник…

— И до тебя дошло? Ох-хо-хо! И все из-за твоего невоздержанного языка, Арсений! — Но, говоря вроде с обидой, Бахтин не мог притушить в глазах веселые искорки — его предложения на этот раз должны заставить бывшую одноклассницу иначе подумать о нем. Та заметила, что Бахтин не заходится в крике, а принимает упреки, и заинтересовалась искренне:

— Уж не понял ли ты, Василий, что милосердие — это удел медицины, что чужие методы — твои беды?

— Что-то вроде этого, — сказал он и замолчал, собираясь с мыслями.

Мрачноватое лицо Смагиной осветила мгновенная, такая редкая для нее улыбка, но улыбка тотчас погасла, и лишь далекий отблеск ее едва подрагивал на тонких, чуть подкрашенных губах.

— Рассказывайте! — уже строго попросила она. — Вы деловые люди, да и я не бездельная. Помнишь, Василий, когда я начала специализироваться по наркологии, ты однажды при встрече сказал с большой опаской: «А без пациентов не останешься?» К большому сожалению, не осталась… Так я слушаю…

Бахтин рассказал, что с переходом на бригадный подряд в совхозе оказалась излишняя рабочая сила. Все, как один, отринуты выпивохи. Никто их не хочет принимать. Будто сговорились.

— А просто не оказалось дураков работать на них… — вставил Прохоров.

— Арсений Петрович прав, а тебе, Василий, вроде их жалко?

— Так я же всех их знаю. Семьи их знаю. Это не просто выпивохи, это люди. Долго думал, как с ними быть. У Арсения вон решение простое: собрать их всех в кучу да на остров. Пусть живут там, работают, сами себя кормят.

— Ни один из них не даст себя оседлать… значит, не будет захребетников, — снова подал голос Прохоров.

Смагина внимательно посмотрела на него. Опустила глаза, сказала:

— Что ж, неравнодушие ищет выхода, равнодушие примиряет.

— Идею я у него взял, правда, островов на наших землях нет… — И Бахтин рассказал о замысле собрать в подрядную бригаду всех выпивох во главе с авторитетом из их же общества — такой есть в совхозе, поручить им заготовку и разделку древесины. Для застройки села ее много потребуется.

Доктор внимательно слушала его, заинтересованно, потом нетерпеливо спросила:

— Это что, твоя фантазия, Василий, или ты уже что-то делаешь?

— Со скрипом, но делаю. Шесть человек — механизаторы хоть куда, но из-за малой надежности полеводы не взяли их в свои бригады. Это люди негиблые, нет, считаю, что возьмутся за ум. Вот только не сплю по ночам, думаю: приеду утром, а там ни одного станка нет — все развинчено и продано…

Смагина рассмеялась, мрачноватое лицо ее оживилось и посветлело:

— Но ты же добрый, пусть развинчивают… — Она опять быстро погасила свою улыбку. — Что ж, попробуй. Хлипкое дело, запоздалое, но надо что-то делать. А на лесозаготовках как они у тебя будут? Не представляю. Они тебя интересуют только как работники или как люди, которым ты хочешь помочь?

— Работой лечить. А куда им деваться?

— Воровать пойдут.

— У нас есть строгий страж, — и Бахтин взглянул на молчаливого Прохорова.

— Ты прав, труд лечит. Но они же не будут круглые сутки с пилой да под деревом. Отдых сделай им интересный, полезный. В лесу охота, лыжи, баня, телевизор. Чтобы не было и часу пустого. — Она задумалась. — Что ж, Василий, попробуй. Если работа придется им по вкусу, дело будет. Как они отблагодарят тебя потом. Считай, второе рождение человека. Ваш Федор Звонарев, он же бывший строитель, все дни торчит в мастерской. Такие узоры режет по дереву, диву даюсь. В пору оставить его тут.

— Сам пришел? — поинтересовался Прохоров.

— Да, сам, в первый раз. Глубокая депрессия… Ну а что будем делать с Венцовым? Мне о нем говорил товарищ Вавилкин. Пожалуй, я впервые встретила руководителя, столь озабоченного тем, как алкоголь физически и нравственно уродует людей. На судьбе Венцова он увидел это особенно отчетливо. «Никогда бы не подумал, — говорит, — что такое может случиться с человеком за какой-то десяток-полтора лет». Да за год случается! Я вызывала Венцова — не явился. Испугался, видно. А жена его, Вера, была у меня. Жалею таких и сужу. Женщина должна уметь влиять на мужчину своей любовью. Об этом мы боимся говорить, не то что писать. А мы должны внушить женщине чувство долга перед мужем и семьей.

— Иван Венцов… уверен, поднимется, — проговорил Бахтин. — Придет его час.

— Вместо двух обещаний сделай хотя бы одно дело… — Смагина до конца оставалась суровой по отношению к своему давнему однокласснику. — А Вавилкин меня обрадовал — увидел беду. Он умный, обратил внимание не только на следствие явления, но и на его истоки…

— Где же истоки?

— Где? В формировании личности в детском возрасте; Две стороны влияют на этот процесс. Первое — эмоциональное подавление, жестокость, черствость. — Она вытянула руку, сжала в кулак. — Это искажает в восприятии ребенка реальную действительность, отношения между людьми в обществе, принижает значение личности, ее место в жизни. И понятно, закладывает в характер ребенка злобу, ненависть ко всему окружающему, агрессивность при всякой попытке закрепить свое «я». Но, увы, его не понимают. И неустойчивая, с подавленной волей личность находит утешение в выпивке.

«Ах, вот зачем она бегает по школам», — подумал Бахтин, ожидая, что скажет доктор дальше. А она говорила:

— Ничуть не лучше детство заласканное, чрезмерно опекаемое. Оно — почва для эгоцентризма в мышлении, для стремления к высоким желаниям, требованиям. Так вырастает личность претенциозная, она всегда ждет легкого, доступного удовлетворения всех желаний. Но мир взрослых, реальный мир не дает ей ходу, и человек разочаровывается, дает волю разрушительным желаниям. Алкоголь оказывается самым доступным средством, чтобы успокоиться, удовлетворить сжигающее душу чувство недостижимости. Так и появляется среди людей алкоголик — ущербная, несовершенная душа. У него слаба приспособленность к жизни и затруднены межличностные связи. Чтобы компенсировать свою несовершенность, он и прибегает к помощи извне. И тот же алкоголь снимает напряжение от столкновения с жизнью, облегчает контакты и в конце концов подавляет угнетающее чувство собственной несостоятельности…

— Значит, важнейшие звенья в формировании личности — семья и школа? Правдивое, честное, умное воспитание? Подготовка человека к реальной жизни, к трудностям? — подытожил Прохоров. Ему были созвучны мысли доктора. — А что сегодня, что завтра делать нам с теми, кто уже, так сказать, сформировался?

— Остепениться. В первую голову самим. И людей своих не спаивать…

— Екатерина, говори, да не заговаривайся! — сразу же встал в позу Бахтин: что это она, на самом деле?

— А я в своем уме, Василий. Ты подсчитай, сколько у тебя праздников в году? Только своих, совхозных? «Березка» — это что, окончание сева? «Ромашка» — конец сенокоса, так? «Дожинки» — понятно. А на фермах? Там свои праздники. Ну а профессиональные. О государственных я уж молчу. Хотя их тоже можно праздновать без пьянства, без последующих прогулов. Ну а ты с твоим характером везде — живой пример.

— Угадала! — Бахтин сердито пыхтел, недовольный проработкой.

— Не нравится? Ну, конечно. В совхозе тебе никто не скажет: вместе выпиваете. Да и сверху кто скажет? Всем ты нужен. Ну, ну, не корчись. Я ведь знаю: каждую пятницу тебе звонок из области. Ты уж, наверно, боишься этих звонков: «Ах, Василий Спиридонович, как твое драгоценное? В норме? Чудесно! А совхозные прудики не обмелели? И караси, наслышан, нагуляли вес. Так приедем. Да, да, снасти у нас свои и о наживке позаботимся». И вот привалят порыбачить. А у тебя походный стол уложен, барашек только что прирезанный, лучок зеленый, огурчики… Ты постой, дай уж я выскажу тебе все. Выпиваешь с ними, хотя душа болит — с семьей-то сколько выходных не бывал. Пьешь и волнуешься. Петр-то Семенович «Посольскую» любит, а Семен Петрович к «Зверобою» пристрастен, будто бы эта настойка желудок лечит. Ты же не можешь с ними не выпить, они твои гости и будущие протеже в областных инстанциях. Я уж не говорю, что это безнравственно, а еще и здоровью урон. А сколько людей постепенно втягиваются? А в районе что, лучше?.. Иные комиссии тем и тешат себя, что ждут отходной пирушки — выезда на природу или в ресторан.

— Ну, знаешь!

Но доктора остановить было уже нельзя.

— Ты бы, Василий, оглянулся, что это у вас все без конца празднуют? Юбилей какой-нибудь или юбилейчик: свой, жены, дочки, сына, внука — пьют. Поминки — это святое. Проводы, встречи. Наши шайбу забили — стопочку. И пошло. Да что это — как с цепи сорвались! От пьяниц родятся уже предрасположенные к алкоголизму. Хотя бы подумали о будущих поколениях. Кого мы оставим после себя? Какое это будет поколение? Какое потомство оно способно будет дать? Надо внушить людям веру, веру в свое бессмертие.

— Катерина, ты в уме? Что, снова бога призываешь? — попытался отшутиться Бахтин.

— Ординарно ты мыслишь, Василий. Бессмертие — в детях. Если бы ты, Василий, внушил себе и детям, что ты и они никогда не умрете, и внуки твои не умрут, и внуки твоих внуков, потому что в них твое бессмертие, ты не стал бы убивать в себе и в детях здоровье, физическое и духовное. Бессмертен-то, в конце концов, не ты, не капитан Прохоров, а наше здоровье. Быть здоровым — это подвиг человека.

Доктор Смагина, рассерженная не на шутку, почти разъяренная, уже не могла сидеть. Она встала, подошла к окну, задумалась.

Прохоров видел, как ей было трудно говорить, ведь для нее это не просто слова, за ними — судьбы, страшные судьбы людей, которые прошли перед ней за эти годы.

Екатерина Власьевна не слышала, когда ушли гости. Повернулась — кабинет пуст, будто Бахтина и Прохорова вовсе не было. Это огорчило ее, вызвало неприятное чувство одинокости. Вот и они ушли, не сказав ни слова. Ишь ты какие корректные, не хотели, видимо, отвлекать ее от размышлений. Хорошенькое дело? А она-то, она как глубоко отвлеклась… Ну а Василий, он ведь только одну половину усваивает. Нет бы браться всерьез, а половинчатость и поражение ходят рядышком, рука об руку.

Она оглядела кабинет. Шкафы полны историй болезней, ее наблюдений над больными. Скольких она вылечила, а еще больше — не сумела. Они прошли перед ней и исчезли, бесследно. Когда-то она была увлечена подготовкой диссертации, но вдруг остановила себя: не кощунство ли на трагедиях людей делать науку? Теперь-то она знает, что была неправа. Надо было сказать людям всю правду, предостеречь новые поколения от ошибок их отцов. Теперь нет, не отступится и напишет диссертацию, чего бы это ни стоило.

В окно она видела, как вышли из подъезда Бахтин и Прохоров. Первым порывом ее было остановить их, досказать то, что не досказала, но не остановила. Если у Васьки что-то засело в голове, то он не успокоится. Кто-кто, а она-то уж знает его еще по школьным временам. Председатель ученического комитета, он был напорист на пути к цели, умел увлечь ребят. Еще бы — с таким веселым, неунывающим характером можно горы свернуть. По вот и он где-то не устоял против сложностей времени и теперь намерен выкарабкаться. Хорошо, если сумеет.

Они, двое, постояли у машины, поговорили, видимо, неравнодушно — иначе Бахтин не стал бы так сердито размахивать руками. Вот нырнули в «уазик» и умчались. Екатерина Власьевна отвернулась от окна. В кабинет тихо входили врачи и рассаживались. Начиналась утренняя пятиминутка.