Англичане славятся своей иронией, которую они нередко прилагают к самим себе. Самоуничижительный юмор – наша визитная карточка (по крайней мере, так считается). Пример тому – блестящий и весьма популярный комедийный сериал под названием W1A (таков почтовый код штаб-квартиры Би-би-си). Эту комедию делают люди, которые сами работают в организации, которую высмеивают – часто метко и остроумно. В одном знаменитом эпизоде менеджер средних лет пытается решить какую-то проблему с программой, а его мучает юная, дерзкая, энергичная и трудолюбивая сотрудница, специалист по пиару, которая преследует свои цели. Менеджер пытается объяснить ей, что она не понимает проблемы, а она пытается убедить его в том, что ее предложения решат все проблемы и сделают программу неимоверно успешной.

Наконец, утомленный разговорами, он говорит ей: «Да ты просто меня не слушаешь».

Она, вполне в своем стиле, отвечает: «Слушаю изо всех сил! Ну почему вы все всегда говорите не то, что нужно?!»

Я вспомнил об этом, когда думал о многочисленных людях, стремившихся понять, что такое искупление и каков смысл смерти Иисуса, которые при этом не обращали внимания на четыре Евангелия. Внутри Церкви давно обсуждаются эти вещи, тут возникают новые теории и схемы, объясняющие, что произошло в Страстную пятницу – и все это, особенно в популярной культуре, опирается на ложную предпосылку, о которой мы уже говорили, согласно которой суть христианства состоит в том, что оно поможет нам, грешникам, заслужившим того, чтобы гореть в аду, отправиться после смерти на небеса. И тогда у исследователей искупления в голове складывается своя программа: какими средствами можно достичь этой цели?

Четыре Евангелия почти ничего не говорят об этом. Тут никто не рассуждает о том, как «попасть на небо». Когда Иисус говорит о Царстве Небесном, он не имеет в виду некое место на небе, но правление «небес», то есть царствование Бога, которое должно установиться на земле. Почти никто в Евангелиях не пугает людей попаданием в ад. Суровые предупреждения в четырех Евангелиях в основном указывают на неотвратимые бедствия в этом мире: на падение Иерусалима и другие связанные с этим события. Отдельные высказывания выходят за рамки таких событий (скажем, Мф 10:28 и параллельное место у Лк 12:4–5), но, кажется, это измерение реальности просто принимается как данность, а не ставится в центр. И хотя рассказ о смерти Иисуса изобилует подробностями – их так много, что иногда Евангелия называли «рассказами о Страстях с длинными введениями», – ни одному из четырех евангелистов не пришло в голову дать в своем повествовании ответ на вопрос о том, как эта смерть помогает грешникам получить прощение и отправиться на небеса.

Можно себе представить разговор четырех евангелистов, написавших Евангелия, с группой «евангелистов» в современном смысле слова, которые привычно, неделю за неделей, в проповедях рассказывают о том, как крест решил проблему «греха» и «ада». Четверо древних писателей покачивают головами и пытаются снова рассказать ту историю, которую все они нам передали: историю о том, как Иисус объявил о наступлении Царства Божьего на земле, как на небе, и как его казнь стала ключом, поворотным моментом прихода этого Царства. Современные же евангелисты приносят свои теории, демонстрируют диаграммы и примеры из проповедей. Наконец, древние авторы говорят: «Да вы же просто нас не слушаете!» – «Слушаем, – отвечают современные проповедники (которые крепко «верят в Библию»), – просто все вы всегда говорите не то, что нужно!»

Разумеется, современные читатели и проповедники знают, как заставить евангелистов говорить «то, что нужно», независимо от того, что они в действительности написали. Мы умело берем какой-то один стих, какую-то фразу, которые соответствуют нашим схемам, даже если при этом нам приходится игнорировать контекст. Так, как мы видели, Марк 10:45 («Сын Человеческий… пришел… дать душу Свою как выкуп за многих») воспринимается как отсылка к гимну Исаии 53, который читается вне контекста, о чем я говорил ранее. Последнее восклицание распятого Иисуса в Евангелии от Иоанна 19:30 иногда переводят как «Совершилось!». Иисус, говорят далее об этом, сказал, что долг оплачен, что в бухгалтерии греха и воздаяния наведен порядок, – чтобы привести Евангелие в соответствие с их собственной теорией искупления, хотя разумнее было бы прислушаться к тому, что хотел сказать Иоанн – а он указывает на то, что Иисус во всей полноте осуществил свое призвание, подобно тому как Бог полностью завершил творение в Книге Бытия 2:2 (см. также Ин 17:4).

Гораздо реже цитируют слова Иисуса над чашей на Тайной Вечере, несмотря на то, что проповедники постоянно вспоминают о крови Иисуса, пролитой «для прощения грехов», что легко вписывается в «привычные» рамки. Возможно, проповедники протестантской или евангелической традиции побаивались фокусировать внимание на Тайной Вечере, опасаясь, что это вынудит их придавать таинствам больше значения, чем им бы хотелось.

В любом случае, когда в нынешних западных церквях люди говорят или проповедуют о «смысле креста», они редко всерьез обращаются к тем более широким историям, которые рассказали нам четыре евангелиста, – историям о Царстве, Храме (включая то, что Иисусу приписывали намерение его разрушить), Понтии Пилате, последователях Иисуса или о насмешливой толпе у подножия креста. В этой книге я, среди прочего, хотел бы предложить тем, кто спорит с евангелистами, потому что «они говорят не то, что нужно», немного помолчать и послушать историю (и истории, во множественном числе), которую они на самом деле рассказывают. В данной главе я не смогу подробно разобрать всю историю евангелистов – для этого не хватило бы и одного тома, – но лишь постараюсь показать некоторые направления, о которых говорят эти великие книги, когда ищут свой ответ на вопрос «Что же именно произошло в Страстную пятницу?».

Вопрос «Что же именно произошло?», разумеется, содержит в себе двусмысленность. На одном уровне на него можно ответить достаточно точно: это предательство, арест, ночное слушание, суровое римское правосудие, жестокость, избиение, бичевание, смерть, погребение. Но за этим стоит (это относится почти ко всякому повествованию: нам всегда следует думать о стоящих «за этим» мотивах и смыслах) другой вопрос: что там происходит с Богом и с миром? Что все это значит, если думать об исполнении (или крушения) надежд Иисуса? Если думать о приходе Царства, которого он ждал? Было ли это событие завершением его дела или крахом? Быть может, Иисус хотел и далее проповедовать, исцелять и учить на протяжении еще нескольких лет, но оказался в неподходящем месте в неподходящий момент? Или же этот ужасный конец был частью его призвания? И, наконец, какие бы ответы мы ни дали на все эти вопросы, что мы можем тут сказать о намерении Бога и о том, что ему удалось осуществить через крест?

Такой же двойной набор ответов можно дать на вопрос «Почему Иисус умер?» Можно говорить об исторических причинах: высокопоставленные священники были злы из-за того, что Иисус совершил в Храме; римляне подозревали, что он мог быть предводителем бунтовщиков; фарисеи ненавидели его, потому что он понимал некоторые аспекты Царства Божьего совсем не так, как они. Или, все еще оставаясь в рамках истории, можно сказать: Иисус умер, потому что последователи не смогли его защитить, а один из них даже выдал его властям. Вопрос «почему» даже на историческом уровне может оказаться довольно сложным. Но мы можем также задать его на уровне богословском. Какая божественная причина стояла за крестом? Уже в Деяниях мы находим такое странное сочетание: Бог замыслил это, но вы (иудейские вожди) совершили злодеяние, передав Иисуса язычникам (2:23; 4:27–28). И проблема заключается в том, что западные церкви, размышляя над «богословским» ответом на вопрос «почему?» («Каким образом смерть Иисуса позволила нам получить прощение грехов, чтобы мы могли попасть в рай?»), почти не обращали внимания на исторический ответ, а также и на исторические вопросы. Казалось, что это случайные детали, не имеющие отношения к сути дела.

Но так ли это? Конечно же, нет. Именно к историческим вопросам и ответам нам следует обратиться, если мы хотим найти ответ богословский. Если же мы его там не находим, это скорее всего говорит о том, что мы ищем ответ на неправильно поставленный вопрос. Если нам кажется, что Евангелия «говорят не то, что нужно», может быть, нам пора пересмотреть наши представления о том, «что нужно».

Эта проблема становится особенно яркой, когда мы задаемся таким вопросом (мы касались его, когда говорили о том, как сам Иисус понимал свое призвание): как весть о приходе Царства связана с распятием? Авторы популярных книг, учителя, проповедники и даже исследователи часто видят тут почти противоречие: сначала позитивная программа возвещения Царства, а затем негативный момент кошмарной смерти. Либо наоборот: когда позитивную ценность приписывают кресту («Он умер за грехи наши, так что мы теперь можем попасть на небеса»), что тогда значит вся эта тема «Царства»? Однако во всех четырех Евангелиях две эти темы нераздельны. Одна объясняет другую. Приход Царства есть результат всех деяний Иисуса, которые достигают задуманного завершения в его позорной смерти. На кресте оказывается «Царь Иудейский». Наши традиции, в том числе традиции богословия искупления, разделили две темы, которые неразрывно связаны.

Послушаем евангелистов

Все четыре Евангелия, среди прочего, говоря об Иисусе, рассказывают историю о долгожданном возвращении Бога Израилева. Эту тему долгое время игнорировали, но сегодня многие исследователи обращают на нее внимание. Марк начинает свое Евангелие с Иоанна Крестителя, в котором он видит предсказанных в Малахии 3 и Исаии 40 вестников, и суть дела в том, что эти вестники готовят путь не только для грядущего Мессии, но и для самого YHWH. В начале Евангелия Иоанна звучат отголоски книг Бытия и Исхода, его пролог достигает кульминации в стихе 14, где Слово становится плотью и откровением Божией славы, и в стихе 18, где Отец, которого невозможно увидеть, становится видимым в Сыне; так Иоанн дает понять читателям, что Иисус не просто «сын Бога» в том смысле, в каком таковым был царь из династии Давида в Псалме 2, во Второй книге Царств 7 и так далее. Для Иоанна Иисус есть живое воплощение единого Бога-Творца, Израилева Бога завета. Мессианское звучание слов «Сын Божий» прекрасно это выражает (можно думать, что этими словами пользовался и сам Иисус). У Матфея ангел говорит Иосифу, что у него родится «Эммануил», «С нами Бог», а в самом конце его Евангелия Иисус обещает ученикам, что пребудет с ними «до скончания века», – и это дает внимательному читателю ключ ко всей истории. Лука говорит о том же еще откровеннее: в утробе Марии находится «Святой», который станет «Сыном Божиим» (Лк 1:35). Когда же Евангелие от Луки достигает кульминации в момент входа Иисуса в Иерусалим, можно понять, что тут наконец Бог Израилев «посещает свой народ», то есть сам приходит сюда, чтобы судить и спасать (19:44). Конечно, это не все, что можно сказать на эту тему, но для наших целей сказанного достаточно.

Нас не должно удивлять то, что все четыре Евангелия, рассказывая об Иисусе, снова и снова подчеркивают, что он полон сострадания и любви – это, как мы уже говорили, его отличительная черта. В еврейском мире эпохи Второго Храма от пророка или потенциального мессии этого вовсе не требовали. Конечно, мы знаем меньше, чем нам бы хотелось, о тогдашних вождях, включая претендентов на звание мессии, которых мы встречаем в книгах Иосифа Флавия, или о Симоне Бар-Кохбе, возглавившем последнее неудачное восстание почти ровно через сто лет после времени общественного служения Иисуса. Но все эти люди нисколько не похожи на Иисуса, каким его представляют евангелисты. И если уж на то пошло, то и об Иоанне Крестителе трудно было бы сказать, что он «кроток и смирен сердцем», да он и не предлагал своим ученикам «обрести покой», который так им нужен (Мф 11:29).

Тут нас подводят традиции, изображающие романтического или сентиментального Иисуса. Мы привыкли к слащавому образу «кроткого, смиренного и доброго» Иисуса, а также к реакциям на такую картинку, когда люди указывают, что он мог быть суровым, обличать фарисеев и тому подобное, и не замечаем, насколько это странно: публичный деятель, стоящий на опасной грани между древней традицией, которую он поддерживает, и нынешними злоупотреблениями, которые он осуждает, способный при этом глубоко сочувствовать людям любого рода. Это важная черта всех четырех рассказов евангелистов, которую легко упустить из виду, но дело не только в этом. Все Евангелия сознательно и открыто рисуют смерть Иисуса так, что мы не видим там жестокого Отца, который мучает своего невинного и беззащитного Сына, но видим того, кто воплощает в себе Божью любовь, действует как ее олицетворение до момента своей смерти.

Если бы мы серьезнее относились к этой характерной черте Иисуса, которая просто встроена в рассказ о нем, а не дана в виде случайного «мазка», одной-двух ссылок на Писание или странной реплики, «лирического отступления» евангелиста, мы бы избавили свое «богословие искупления» от его нелепых особенностей, не связанных с Писанием, – а также от социальных и культурных последствий такого толкования. Как мы уже говорили, Иоанн начинает свой рассказ о событиях, приведших к смерти Иисуса, с того, что это было высшим проявлением любви Иисуса к людям (13:1). Но это не изолированное замечание евангелиста. Тут Иоанн открыто говорит о том, о чем косвенно свидетельствовали один отрывок его труда за другим, в которых Иисус менял жизнь самых разных людей; другие библейские образы, например образ «доброго пастыря», говорили о том же самом.

В то же время все евангелисты, рисуя портрет Иисуса, рассказывают и о том, как вокруг растет вражда, направленная на него самого, на его весть и его дела. В другом месте я подробно писал о том, что (в отличие от нынешней тенденции размышлять об истории Иисуса, изъяв ее из исторического контекста) все четыре евангелиста стараются связать историю Иисуса с более широкой историей Израиля, обращаясь к пророкам (Мк 1; Лк 1–2), Аврааму (Мф 1), Адаму (Лк 3) и первым дням творения (Ин 1). Но это вовсе не значит, что евангелисты (как некоторые наивно думают) просто говорят о «прогрессивном откровении», постепенном развитии, об истории, на вершине которой оказывается Иисус как ее кульминация. Никто никогда не думал так об истории Израиля, даже в позитивном ее пересказе, который мы найдем, скажем, в Псалме 104 (и в любом случае за ним следует Псалом 105, который откровенно показывает ее мрачную сторону). Рядом с историей избранного народа постоянно, шаг за шагом, иногда заслоняя первую, разворачивается мрачная и печальная история зла.

Писание Израиля представляет зло в самых разных видах. Оно наглядно явлено в рассказах о глубоко порочных людях до и после потопа и о надменности строителей Вавилонской башни. Но после призвания Авраама, похоже, Библия вовсе не говорит о том, что зло находится только лишь вне его большой семьи. И сам Авраам, и его потомки глубоко затронуты злом – взять хотя бы Иакова, чье новое имя, «Израиль», стало именем для всей его семьи во всех поколениях. Моисей начинает свое общественное служение с преднамеренного убийства. Книги Иисуса Навина и Судей нисколько не боятся показать, насколько глубоко испорчен новый народ. И даже самые великие цари – Давид, Соломон, Езекия и Иосия – страдали неисправимыми пороками. То же самое можно сказать и о священниках. Что же касается пророков – на одного пророка, который действительно хотел услышать слово YHWH и возвестить его другим, приходилось несколько сотен таких, которые говорили то, что приятно было услышать людям, особенно облеченным властью. Все это, как мы говорили, повлекло за собой изгнание. Зло не было случайностью или проблемой, которая легко решается или в которой можно обвинить другие народы. Оно было везде. Сами священные книги Израиля говорят о том, что зла в Израиле было не меньше, чем где-либо еще.

Четыре Евангелия видят, что все зло собирается в одной точке. В начале Евангелия от Матфея Ирод пытается убить Иисуса, пока тот еще остается ребенком, что влечет за собой бегство в Египет. У Марка довольно рано фарисеи с иродианами думают об убийстве Иисуса; у Луки жители Назарета хотят столкнуть его в пропасть. У Иоанна люди обращают внимание на Иисуса уже после инцидента в Храме во 2-й главе и исцеления в субботу в 5-й. Не было никакой «галилейской весны», которая бы соответствовала фантазии XIX века о счастливом начале общественного служения Иисуса, прежде чем над его головой начали собираться грозовые тучи. Гроза была близка к нему с самого начала. Так евангелисты дают свой ответ на вопрос «почему?». Весть Иисуса о Царстве Божьем не соответствовала тому, что от этого ждали его еврейские современники. Даже его рождение несло в себе угрозу (неуверенной в себе) правящей элите. Его деяния, связанные со святым местом (Храмом), со священным законом (Торой) и святым днем (субботой) казались людям опасными и подрывными – и не просто казались, но и были таковыми. И нельзя сказать, что Иисус нажил себе врагов только среди властителей и в официальных органах. С самого начала фарисеи, популистская группа давления, строго придерживавшаяся отеческих преданий, что входило в их программу ожидания нового века, спорили с Иисусом, возвещавшим Царство Божье. И это не должно никого удивлять.

Нам тут поможет одна аналогия. В Шотландии люди привыкли слышать, как политики борются за независимость. Допустим, вы принадлежите к политической партии, агитирующей за независимость, и тут появляется другая партия, члены которой говорят: мы тоже движение независимости, но для нас совершенно неважны национальная одежда (килт), шотландская еда и напитки (хаггис и виски) или национальный музыкальный инструмент (волынка). Предположим, эта новая партия пользуется большой популярностью. Вы будете чувствовать смесь ревности и справедливого негодования («Кем они себя возомнили?»). Именно это произошло с Иисусом. Он говорил о Царстве Божьем, но при этом игнорировал все те вещи, которые показывали, что евреи и есть народ Бога! И за этим стоит – как то показывает реакция людей в назаретской синагоге и подобные события – устойчивое сопротивление этому новому учению о Царстве и нежелание слушать Иисуса, когда тот говорит о мире, о примирении, призывает подставить другую щеку, пройти вторую милю и тому подобное. Это не то, чего люди ожидали или хотели. Когда Иисус предупреждает Иерусалим о грядущих бедствиях, которые навлечет на себя этот город, отказавшийся от пути мира (Лк 19:42), мы чувствуем, что неумолимо враждебное отношение к новому способу существования народа Божьего, предложенному Иисусом, достигло наивысшей точки. Это опять же повторяют все евангелисты, и это выглядит не как случайные реплики или ссылки на Писание, но как суть всей этой истории. Зло собирается и концентрируется, оно поднимается и достигает полной высоты, так что смерть Иисуса связана с этой гигантской волной зла не просто богословски, но как следствие с причиной.

И тут есть одна важная тема: Иисус уже давно ведет сражение с невидимыми (хотя порой они подают голос очень даже громко) силами зла. Удивительно, что, если исключить пару эпизодов из Деяний, подавляющее большинство раннехристианских описаний экзорцизма мы найдем у Матфея, Марка и Луки. И эти враждебные силы не только портят и разрушают жизнь тех несчастных людей, в которых они вселяются. Они также стремятся разоблачить Иисуса, тем самым ставя его и его миссию Царства Божьего под удар; так, в одном случае злой дух восклицает: «Знаю Тебя, кто Ты, Святой Божий!» (Мк 1:24). Евангелист описывает это столкновение с бесом так, как будто тут на Иисуса набросились все силы зла в мире. И когда Иисус изгоняет одного демона за другим и исцеляет страдающих, евангелисты показывают, что пока силы зла собираются, чтобы в буквальном смысле убивать, Иисус намерен совершить еще один великий акт освобождения, который покажет, кто он такой. И этот акт «экзорцизма» навсегда ослабит ту железную хватку, с которой эти невидимые и туманные, хотя и очень могущественные силы, как будто наделенные личностью, держат в плену не только Израиль, но и весь мир. Именно таким образом евангелисты показывают, что Иисус одержал уникальную победу над силами зла: в своем повествовании они не говорят прямо о победе, но дают возможность идее победы появиться и стать предельно яркой в самой рассказанной ими истории.

Стоит нам понять, что четыре Евангелия рассказывают не только историю о том, как на землю пришло Царство Божье, но и о том, как злые силы собрались и предельно сконцентрировались, чтобы Мессия мог их сокрушить в битве, мы понимаем, что об этом говорят не только четверо евангелистов (и Павел, в чем нам скоро предстоит убедиться), но и Деяния апостолов. В 4-й главе Петра с Иоанном тащат туда, где, из-за исцеления хромого и последующей проповеди об Иисусе, собрались высокопоставленные священники и старейшины. Властители читают апостолам нотации и велят им более не говорить во имя Иисуса, что, разумеется, нисколько не пугает Петра с Иоанном. Они возвращаются к своим, рассказывают о случившемся, а затем все вместе молятся, вспоминая слова Псалма 2:

Далее в псалме говорится о том, что Бог поставил своего Мессию, который будет судить весь мир и призовет всех властителей к ответу, – это хорошо известный отрывок, о котором размышляли другие еврейские группы того времени. Тут молящиеся явно держат в уме весь псалом, который приобретает специфическое значение. Зло – олицетворенное Иродом и Пилатом – собралось воедино, как о том говорит псалом, а в ответ Бог воздвигает своего истинного царя, который дарует справедливость всему миру. И это произойдет, среди прочего, через удивительные исцеления с помощью силы имени Иисуса:

И теперь, Господи, взгляни на угрозы их и дай рабам Твоим со всяким дерзновением говорить слово Твое, простирая руку Твою так, чтобы были исцеления, знамения и чудеса именем Святого Отрока Твоего Иисуса (4:29–30).

О том же самом – о том, как зло объединяется, а затем терпит поражение – ясно говорит и одна яркая параллель между словами сатаны, искушающего Иисуса у Матфея 4 и Луки 4, и насмешками толпы в момент распятия: «Если Ты Сын Божий…» (Мф 27:40; 4:3, 6; Лк 4:3, 9). Евангелисты, несомненно, хотели, чтобы мы, читая о распятии, поняли, что тот тихий шепот искусителя теперь превратился в громкие голоса издевающихся священников и зевак. Иисус уже говорил о победе над «сильным», которая позволяет ему разграбить его дом – вероятно, он имел в виду начальную победу в схватке с сатаной, которая позволила ему изгонять бесов, когда он после этого вышел на проповедь (Мф 12:29). И теперь настал новый решительный момент этой битвы. «Теперь ваше время, – говорит Иисус вооруженным людям, пришедшим его арестовать, – и власть тьмы» (Лк 22:53).

С этим прямо связано заявление сатаны о том, что ему дана вся власть над царствами этого мира, которое косвенно звучит у Матфея 4:9 и прямо у Луки 4:6, после чего у Матфея 28:18 Иисус открыто заявляет, что всякая власть на небе и на земле была дана ему. Что-то произошло, в результате чего сатана был низвергнут, а Иисус занял его место. Евангелисты хотели рассказать нам, как это случилось.

Любопытно, что у Иоанна мы не найдем ни одной истории изгнания злых духов – как не найдем и многих других вещей, важных для остальных евангелистов: скажем, крещения Иисуса (хотя Иоанн Креститель в четвертом Евангелии вспоминает о том, как Дух сошел на Иисуса) или Тайной Вечери (где Иисус моет ноги ученикам, но ничего не говорится о хлебе и чаше). Но, как отмечали многие комментаторы, смысл крещения и Тайной Вечери Иоанн рассеял по всему Евангелию, так что можно думать, что и смысл актов экзорцизма присутствует в его повествовании, чтобы потом эта тема зазвучала с новой силой в момент распятия. С главы 12 по главу 19 это становится все более и более явным: «князь мира сего» (другое наименование дьявола из Лк 4:6) изгоняется вон, так что теперь люди из любого народа могут прийти к Иисусу (12:31–32). Но далее становится понятным, что «князь мира сего» – более сложная фигура, чем мы могли бы себе представить. Когда Иисус готовится покинуть иерусалимскую горницу, он знает, что «князь мира сего идет», чтобы схватить его (14:30). Сатана входит в Иуду (13:2), делая его обвинителем в чистом виде – тем, благодаря кому прозвучит самое отвратительное обвинение во всей истории человечества, обвинение против Иисуса. И в результате действий Иуды силы империи поднимутся на Иисуса, так что в главах 18–19 карты будут раскрыты. Это часть внутренней динамики рассказа Иоанна.

Затем Иисус уверяет своих последователей в том, что Дух, которого он пошлет, поможет им не только сопротивляться давлению, с которым они столкнутся, но и даст им возможность призвать мир к ответу (16:8–11). Но так называемая Прощальная беседа (главы 13–17) много говорит о предстоящей схватке и потому также о ее смысле. Иисус (как я показал в прошлой главе), желая объяснить ученикам, как он понимает смысл надвигающейся смерти, устроил трапезу, Иоанн же передает свою интерпретацию этого события через беседу за той же трапезой. И когда наконец собираются вооруженные люди и поспешно тащат Иисуса в дом первосвященника, а затем к Понтию Пилату, читатели Иоанна уже понимают, хотя бы в общих чертах, значение происходящего.

И те события – не просто «повествовательный фон» для смерти, смысл которой определяет абстрактная схема, созданная где-то еще – в Посланиях Павла в I веке или в трудах позднейших христианских богословов. Для Иоанна сама эта история и есть ее «смысл», потому что тут представлена самая суть смерти Иисуса: именно в тот момент, когда достигает кульминации история творения благого мира, где тьма не может угасить свет, Иисус сталкивается с «князем мира сего» в лице Понтия Пилата. Свет сияет во тьме, и тьма не в силах угасить его – хотя какое-то время кажется, что ей это удалось сделать. Иоанн позволяет своему повествованию развертываться, вплетая туда самые разные темы, а читатель понимает, что смерть Иисуса – победа, о которой говорилось в главе 12, но также и победа любви начала главы 13. «Больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих» (15:13), и именно это, как показывает Иоанн, используя множество намеков, рассыпанных по его повествованию, Иисус и совершает. Победа и любовь, обе растущие из самой истории Иоанна, – вот как этот евангелист понимает смысл креста.

Во всех четырех Евангелиях Пасха, конечно же, становится кульминацией повествования. Я уже говорил о том, что сам Иисус избрал этот нагруженный значениями момент, чтобы сделать то, что он намеревался. Иоанн говорит об этом откровеннее других евангелистов, когда отождествляет Иисуса с пасхальным агнцем (1:29, 36; 19:36). Но тут мы видим переход от Пасхи, когда была одержана победа, к Пасхе прощения грехов: агнец «уносит грех мира» (1:29). Как во вступительной части у Матфея, когда ангел предлагает назвать младенца «Иисусом» («YHWH спасает»), потому что, как он объясняет, «он спасет народ свой от грехов их», так и у Иоанна тема «долгожданного окончания изгнания», соединенная, как это всегда и бывает, с темой «долгожданного возвращения YHWH», входит в более широкую тему истинной Пасхи. Так евангелисты, сплетая темы, которые соединил сам Иисус, каждый в своем стиле, рассказывают о великой победе над силами зла, одержанной через избавление от греха.

Такое же сочетание тем – когда великая победа над силами мрака достигается через преодоление греха, а потому становится окончанием изгнания – мы видим в Евангелиях там, где Иисус называет себя «сыном человеческим». Мы не можем тут подробно говорить о смысле этого выражения, вызывающего споры. Оно указывает – нередко прямо, а порой косвенно – на сценарий Книги Даниила 7. Там из моря выходят четыре чудовища, и это достигает кульминации, когда у четвертого и последнего из них вырастает «маленький рог»; тут сцена меняется: мы оказываемся перед престолом Бога, где вершится суд и «некто подобный сыну человеческому» предстает перед Древним Днями и садится рядом с ним, чтобы судить. И этому персонажу даны были «власть, честь и царство, и все народы, племена и народности ему покорились» (7:14). «Рог» умолкает, чудовища осуждены, и начинается Царство Божье, причем оно вступило в силу через того, кто имеет вид человека.

Флавий говорит, что в I веке евреи восстали против римлян из-за одного пророчества; вероятнее всего, он имеет в виду Книгу Даниила. Во второй главе Даниила есть мессианское пророчество о «камне», который разбивает идолопоклонническую статую и становится великой горой. В Книге Даниила 9 мы находим пророчество о продолжающемся изгнании, в конце которого «отторгнут будет Помазанник» (стих 26), хотя в это время «забыта была непокорность, заглажен грех и искуплена вина» (стих 24). Стоит соединить это с главой 7 Даниила, и мы получим именно такую составную картину, которую предлагают нам все евангелисты. Иисус есть истинный Мессия, который, воцарившись, ниспровергнет всех властителей этого мира. И это станет, если использовать другие слова, новым Исходом, хотя и окрашенным яркими красками мифологической метафоры. И это станет возможным из-за избавления от греха, что, как мы не раз говорили, равноценно окончанию изгнания и возвращению YHWH.

На основании всего сказанного выше мы уже можем понять, что все четверо евангелистов представляют смысл смерти Иисуса через большую картину своих повествований, в котором Иисус начинает с возвещения Царства и идет на крест, где над головой его повесят табличку с надписью «Царь Иудейский». Все они, каждый в своем стиле, сознательно связывают Царство и крест. Лука тем или иным образом несколько раз говорит о том, что через Иисуса Бог освободит Израиль, хотя и не совсем так, как люди того времени ожидали или как они бы хотели. И, как я говорил, эта всеобъемлющая тема победы, вслед за которой наступает Царство, связана с вторичной, но также крайне важной темой прощения грехов, что постоянно подчеркивал сам Иисус и что неизбежно вызывало споры в его аудитории.

Представительное замещение

И теперь настало время поговорить еще об одной вещи. Как я полагаю, в рамках этой большой картины евангелисты также стремились объяснить, как именно произойдет такое «прощение грехов» и «возвращение из изгнания». Оно произойдет в силу того, что один станет представителем многих. Когда умирает ни в чем не виноватый Иисус, он несет на себе то наказание, которое, как он сам считал, должно пасть на его соплеменников евреев в целом. С самого начала, говоря о природе Царства Божьего, Иисус связывал его с радикальными самоотдачей и самоотречением, и, похоже, это всегда было не просто этическим требованием, но по сути личным призванием. Во время своего общественного служения Иисус пересмотрел значение самой власти, и его насильственная смерть показала на практике это ее новое значение. Четыре последних предложения кратко описывают некоторые темы Иоанна, Луки, Матфея и Марка, и о каждой из них нам следует поговорить подробнее. (Разумеется, каждой из них можно было бы посвятить как минимум по главе. Но тут я хочу дать просто набросок, не вдаваясь в подробности.)

У Иоанна первосвященник Каиафа провозглашает важную истину, хотя для него самого это просто политический трюк: «Лучше для вас, чтобы один человек умер за народ, а не весь народ погиб» (11:50). Иоанн отмечает, что Каиафа, будучи на тот момент первосвященником, оказался пророком, хотя сам о том не подозревал. Это означало, говорит евангелист, «что предстояло Иисусу умереть за народ, – и не за народ только, но для того, чтобы и рассеянных детей Божиих собрать воедино» (11:51–52).

О той же истине другими словами говорится в главе 12. Иисус узнает, что его хотят видеть некоторые греки, и говорит, что когда он «будет вознесен от земли», он «всех привлечет к себе» (12:32). Когда «князь мира сего» будет «изгнан вон», это станет освобождением для тех, кто находился под его гнетом. Тут евангелист опирается на одну предпосылку, которая коренится в Писании Израиля: то, что Бог совершит для Израиля, будет иметь значение для всего мира. Такова глубокая основа миссии к язычникам, которая доселе была недоступна, но, когда темные силы побеждены, становится открытой возможностью. Раб умрет за народ, но тем самым совершит для всего мира то, что призван был, но не смог совершить Израиль, – он освободит все народы от древнего угнетения, так что они смогут стать частью единого народа Божьего. Ту же логику мы видим в Первом послании Иоанна: «Мы имеем… Иисуса Мессию, Праведного… умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и за грехи всего мира» (2:1–2). Об этом же постоянно вспоминает Павел.

Вернемся от Послания Иоанна к его Евангелию: тут в разных местах евангелист намекает на то, что Иисус разделяет судьбу других людей. Иоанн вплетает такие намеки в большое повествование о победе Иисуса над «князем мира сего». Так, в начале главы 8 толпа готова побить камнями женщину, совершившую прелюбодеяние; в конце той же главы люди уже хотят побить камнями самого Иисуса. Когда Иисуса хватают, он требует, чтобы отпустили всех, кто был с ним (18:8; Иоанн объясняет это, ссылаясь на слова Иисуса в 17:12 о том, что он не потеряет ни одного из тех, кого дал ему Отец). И все это объединяет одна более широкая тема, которую отражает странный библейский образ:

И как Моисей вознес змею в пустыне, так должен вознесен быть Сын Человеческий, чтобы каждый верующий мог в Нем приобщиться к жизни Божьего нового века (3:14–15).

Это ссылка на Книгу Чисел 21:4–9, где израильтян, которые непрестанно ропщут на Моисея, жалят ядовитые змеи. Моисей велит сделать змея из меди и водрузить его на шест, чтобы всякий, укушенный змеей, мог взглянуть на него и сохранить свою жизнь. Таким образом, медный змей был знаком как проблемы, так и того, как Бог ее решил. Нам сейчас неважны те предпосылки и мифологические смыслы, которые окружают как ту древнюю историю, так и то, как на нее ссылался Иисус у Иоанна. Важно, что и тут мы видим такой же способ решения проблемы. Грех и смерть, поразившие все человечество, должны быть собраны вместе в Иисусе на кресте, чтобы все, глядя на него, могли понять, что проблема их змеиных укусов, их греха и смерти решена. И это прямо подводит нас к самой знаменитой формулировке Иоанна о смысле всей рассказанной им истории: «Ибо так возлюбил Бог мир, что дал Своего единственного, особого Сына, чтобы каждый верующий в Него не погиб, но приобщился к жизни Божьего нового века» (3:16). Таким образом, у Иоанна великая победа достигается через личное и глубокое взаимодействие, где один умирает за многих.

В Евангелии от Луки эту идею выражает ряд ярких сцен, которые объясняют, какими средствами достигается цель Царства Божьего. Иисуса обвиняют в тех преступлениях, которые, как прекрасно понимают читатели Луки, он не совершал, но которые были характерны для многих революционных групп того времени (23:2). Так что ему предстоит умереть смертью разбойника, повстанца вместо всего бунтующего Израиля. Чтобы это передать, Лука подробно описывает «обмен» Вараввы на Иисуса:

Но они всей толпой закричали: смерть Ему, а отпусти нам Варавву. (Варавва был брошен в тюрьму за какой-то происшедший в городе мятеж и убийство.) …И Пилат решил исполнить их требование: отпустил сидевшего в тюрьме за мятеж и убийство, которого они требовали, а Иисуса предал в их волю (23:18–19, 24–25).

И если мы упустили это из виду, Лука снова об этом напоминает через странный разговор двух разбойников, распятых рядом с Иисусом:

И один из повешенных злодеев хулил Его: «Разве Ты не Мессия? Спаси Себя Самого и нас».

Другой же, укоряя, сказал ему в ответ: «Не боишься ты Бога, ведь сам ты приговорен к тому же, что и Он. И мы-то – справедливо, ибо достойное по делам нашим получаем. Он же ничего дурного не сделал» (23:39–41).

Тут Лука совершает огромный шаг вперед. Иисус умирает такой смертью, которую заслужили другие, но не он. И злодей, понявший эту странную, но сильную истину, обращается к Иисусу:

И говорил он: «Иисус, вспомни обо мне, когда Ты станешь Царем» (23:42).

В ответ он слышит знаменитые слова Иисуса, который обещает, как он обещал ученикам на Тайной Вечере, что Царство Божье наступит раньше, чем кто-либо думает, потому что его приход повлечет за собой смерть Иисуса. «Рай» тут, разумеется, не окончательное место обитания Иисуса или обратившегося к нему злодея. И «Царство» не означает «отправиться на небо после смерти», хотя этот отрывок многие неверно понимали именно так. Лука постоянно подчеркивает – и в своем Евангелии, и затем, снова и снова, в Деяниях, что в конечном итоге народ Божий должен воскреснуть из мертвых. Но «рай», временное состояние, блаженный сад, где можно набраться сил перед последним местом назначения, станет доступен уже в этот самый день для всех тех, кто верит в Иисуса, потому что через его смерть, смерть невинного за виновных, Бог начнет править в мире совершенно новым образом и вся жизнь изменится – и на личном и внутреннем уровне, и на космическом и глобальном:

И сказал ему Иисус: «Истинно говорю тебе: сегодня со Мною будешь в раю» (23:43).

О том же, наконец, говорит и еще один эпизод, когда центурион у подножия креста, глядя на умирающего Иисуса, заявляет, что Иисус невиновен, а потому «прав» (23:47). И в очередной раз, возражая тем, кто утверждает, что у Луки нет богословия креста – потому что у него нет таких «формулировок» или «догматических утверждений», как у Марка 10:45, – мы можем сказать: у Луки крест делает, среди прочего, две вещи. Во-первых, он служит средством для победы над силами тьмы (см. снова 22:53), так что Божье Царство, новое суверенное управление миром, может наконец наступить. Во-вторых, это совершается потому, что невинный Иисус умирает смертью виновных. И хотя у Луки нет слов о «выкупе», он вкладывает в уста Иисуса очевидную ссылку на Исаию 53:

Ибо говорю вам: нужно, чтобы совершилось на Мне это слово Писания: «И к беззаконным причтен». Ибо и то, что обо Мне, приходит к завершению (22:37, цитата из Ис 53:12).

В свете всего этого можно только удивиться тому, почему многие утверждают, что у Луки нет богословского понимания креста.

Мысль о том, что Иисус отождествляет себя с соплеменниками, которых ждет неотвратимый суд, вставлена во все Евангелие Луки в целом. В частности, начиная с главы 9 и далее Иисус постоянно предупреждает свой народ о великом бедствии, которое скоро на него обрушится. Его весть о Царстве Божьем предлагает людям иной путь, но они решительно отвергают путь мира, о котором говорит Иисус, обрекая себя на катастрофу. Да, говорит он, Пилат устроил резню в Храме, жертвой которой стали галилейские паломники, но это событие не уникально: «Если не будете каяться, все подобным же образом погибнете». Восемнадцать человек погибло при падении башни в Силоаме: «Если не будете каяться, все так же погибнете» (13:1–5). Так же, таким же образом. Что это значит?

Иисус не говорит тут, что люди рискуют попасть в ад (геенну?) после смерти. Эту реальность также не стоит игнорировать, но Иисус не часто говорит об этом (мы уже упоминали о таком исключении, как 12:5). Скорее он тут имеет в виду римские отряды и падающие здания Иерусалима, о чем он снова во весь голос говорит в 19:42–44 и на что указывает символическое действие в Храме (19:45–46), а также то объяснение этого действия, которое содержится в последующих двух главах. На народ Божий должен обрушиться суд, как он должен обрушиться на тех виноградарей, которые не послушали не только пророков, но и сына хозяина виноградника (20:9–19). Но кульминация этой притчи сама рассказывает собственную историю. Сына хозяина, Иисуса, действительно убьют – и Лука рассказывает свою историю так, чтобы показать: и в этом более широком сценарии, и в меньших, таких как эпизоды с Вараввой и разбойником на кресте, Иисус примет смерть, которая, как он предсказывал, ждет непокорный народ. Каким-то образом в насыщенных и парадоксальных резюме Книги Деяний порочность народа, отвергшего весть Иисуса, соединяется со всеобъемлющим спасительным замыслом Бога Израилева, так что Иисус умирает той смертью, о которой предупреждал своих соплеменников.

Это сочетание само по себе очень многое говорит о богословии креста у Луки. Размышляя об этом, мы внезапно обнаруживаем, что оказались в конце 5-й главы Послания к Римлянам: зло сконцентрировалось в одном месте, но где умножился грех, там изобилует и благодать. Иисус был бы подобен наседке, пытающейся защитить цыплят ценой своей жизни (13:34). Он был бы подобен зеленому дереву, которое плохо горит, но принимает ту судьбу, которая весьма подобает окружающим его сухим ветвям (23:31). Через все свое повествование, не пользуясь приложенными к нему извне догматическими формулировками, Лука показывает, что и с исторической, и с богословской точки зрения тут один человек несет грехи многих.

Мы можем при желании использовать старые формулировки, если только понимаем, что они просто условные знаки, за которыми стоит определенное повествование. Иисус как Мессия Израиля стал представителем своего народа, и потому он и только он может занять его место, его заместить. И такое замещение, и на уровне народа (о чем говорит все Евангелие), и на личном уровне (о чем говорят эпизоды главы 23), влечет за собой более масштабное событие. Взвалив на себя вес грехов Израиля и тем самым грехов всего мира, Иисус умирает под действием сил зла, собравшихся в одном месте, так что теперь Царство может наступить во всей своей полноте. Он предвидел это раньше во время своего общественного служения. Теперь же, через свою смерть царственного представителя вместо других, он «входит в славу свою» (24:26), то есть начинает править всем миром.

Мне кажется, Матфей не стал бы спорить со всеми этими вещами, хотя у него труднее их заметить. Но зато у Матфея (что в очередной раз не слишком отличает его от Луки, разве что они по-разному расставляют акценты) первоначальная весть о Царстве уже указывает на смысл креста. Матфей, как и другие евангелисты, понимает, что вся деятельность Иисуса и его царственная смерть связаны с приходом Царства Божьего, которое должно установиться «и на земле, как на небе». Но, быть может, именно Матфей яснее всего говорит о том, на что похоже это Царство, которое Бог намерен установить в Израиле и во всем мире (мы бы могли назвать это «теократией»).

Если Бог Израилев (непохожий на любых других богов) станет царем, как это будет выглядеть? Богу не понадобятся полицейские или солдаты, которые будут вводить его правление с помощью голой силы. В том Царстве используется власть радикально иной природы:

Этот знаменитый пассаж («блаженства») обычно понимают так: тут просто говорится о том, что получат такие-то категории людей. Но стоит задуматься об этом на секунду, и вы поймете, что это далеко не все. Вот в чем тут суть дела: это такие категории людей, через которых (а не только для которых) придет Царство Небесное. Нас также не должно тут смущать прилагательное «небесное». У Матфея выражение «Царство Небесное» – эквивалент «Царства Божия», о чем ясно говорит в том же Евангелии молитва Господня (6:10) и последнее заявление воскресшего Иисуса (28:18). Божье Царство – не место под названием «небеса», отделенное от «земли», но правление небес, пришедшее на землю. И потому «великая награда на небесах» в стихе 12 не означает, что люди ее получат, когда «отправятся на небо». Это значит, что та великая награда надежно хранится у Бога до того момента, пока его Присутствие не станет явным на земле.

И в любом случае суть этих «блаженств» состоит вот в чем: они показывают, как именно Царство Божье действует. Оно действует через нищих духом, скорбящих, кротких, жаждущих справедливости, милосердных, чистых сердцем, миротворцев, тех, кто готов переносить клевету и преследования ради верности Иисусу, который первый выбрал именно такой путь. Некоторые свойства более «активны» – это касается жаждущих справедливости, милосердных или миротворцев, – но тут важно все вместе. Бог будет единовластно править миром через таких людей. Они смогут стать солью земли, светом для мира (5:13–16). Они поймут, как прощать и мириться (5:21–26), как хранить подлинную чистоту (5:27–32), как быть правдивыми (5:33–37). И они также (об этом говорится в кульминационной части главы 5) научатся, отказавшись от насилия, любить врагов и молиться за гонителей (5:38–48). Они готовы подставить другую щеку, пройти вторую милю, они отдадут всю свою одежду. И тем самым они покажут, что действительно считают себя детьми Отца Небесного (5:39, 41, 40, 45).

Среди многих прочих вещей, о которых говорится в Евангелии от Матфея, несомненно то, что программа Царства главы 5 не просто говорит об этике для последователей Иисуса, но о самом призвании Иисуса. Он не сопротивляется тем, кто бьет его по лицу и над ним смеется. Римские солдаты заставляют его нести перекладину креста на Голгофу. С него сдирают одежды, чтобы поделить их. И кто-то из тех самых воинов при кресте заявит в момент его смерти, что Иисус действительно был Сыном Божьим (26:67; 27:30–32, 35, 54). И это не случайные детали. Через них Матфей хотел сказать нечто и о кресте, и о Царстве.

Матфей показывает, что через страдания и смерть Иисуса Бог становится царем, а Иисусу дается «всякая власть». Это основа не просто «новой этики», хотя и это верно, но основа нового поведения, нового образа жизни, через который в этот мир входит спасительное правление Бога. И все это становится возможным потому, что Иисус осуществил свое уникальное царственное призвание, взяв на себя презрение, вражду и ненависть этого мира, чтобы исполнить то, что на самом деле мог совершить только Эммануил. Длинная история Израиля, которую Матфей кратко представил в виде родословной, начинающейся от Авраама, ведущей к Давиду и через изгнание к Мессии, нашла свое завершение. Вот как Бог Израилев осуществил свой спасительный план. Израиль понес на себе судьбу мира; Мессия понес на себе судьбу Израиля; его смерть призывает иродов и пилатов этого мира к ответу; так наступает Царство Божье – его характеризуют те самые «блаженства», отраженные в жизни последователей Иисуса.

И наконец Марк: принято думать, что у него есть «богословие искупления», правда при этом часто ссылаются на один-единственный стих, который часто читают вне контекста. Стоит поставить его на место, и мы действительно получаем потрясающее объяснение смысла той смерти, которую Иисусу надлежит претерпеть в Иерусалиме. Но это часть куда более широкого целого. И в очередной раз и это целое, и то место, которое занимает в нем этот стих, подтверждают правоту моих аргументов. Новый Завет постоянно говорит не о том, что Иисус умер, дабы спасти людей от этого мира, дав им возможность избежать попадания в «ад» и отправиться на «небо», но о том, что его смерть совершила мощную революцию – стала торжеством силы нового рода – внутри самого этого мира.

Теперь мы готовы рассмотреть это знаменитое место в Евангелии от Марка. Иаков и Иоанн обратились к Иисусу с просьбой (у Матфея в параллельном месте за них это делает их мать). Они хотели бы сидеть рядом с Иисусом, справа и слева от него, когда Иисус будет «в славе» (Мк 10:37) – то есть когда Иисус станет царем в Иерусалиме, сокрушив сопротивление всех враждебных сил на земле. Они все еще думают о грядущем Царстве Божием так, как обычно думали евреи I века; хотя Иисус постоянно пытался предложить им иную картину, это никак на них не повлияло. Иисус, думают они, станет царем (быть может, после великой битвы), так что ему понадобятся помощники – не только тот, кто будет его «правой рукой», но и тот, кто будет «левой». Такие верные люди, которым можно доверять, будут в какой-то мере разделять его власть и, разумеется, пользоваться определенными привилегиями.

Можно думать, что это была (среди прочего) борьба за власть. Все Евангелия показывают, что ближе всего к Иисусу стоял Петр, а у него был брат Андрей, и можно было предположить, что в любом грядущем царстве именно эти двое займут самые почетные места. Иаков с Иоанном пытаются заранее договориться о том, чтобы эти места достались им.

Но эти братья, охотящиеся за престижными позициями, совершенно не понимают сути дела. Во-первых, Царство придет не таким образом, как они ожидают. Иисусу надлежит пройти через некое крещение (10:38) – похоже, речь тут идет о страданиях, на которые указывало крещение в начале Евангелия. Ему также надо испить «чашу» – это указывает на его призвание, которое окажется на первом плане позднее, в сцене в Гефсиманском саду (14:36); ему надлежит допить до дна «чашу гнева Божия», чтобы ее не пришлось испить его народу (см., в частности, Иер 25:15–17; 49:12; 5:7; Плач 4:21). Удивительная вещь: если «крещение» связывается со смертью Иисуса в одном или двух местах Нового Завета (приходят на ум такие тексты, как Римлянам 8 и Колоссянам 2), то идея «чаши» встречается исключительно в Евангелиях.

Как бы то ни было, Иаков с Иоанном, похоже, думают, что Иисус тут таинственно говорит о грядущей битве или борьбе, и они заявляют, что и сами готовы это пережить. Да, соглашается Иисус, быть может, их и в самом деле ждут великие страдания (10:39). Но Иисус говорит – а градус иронии в этом отрывке становится все выше и выше, – что не в его власти распределять места по правую и левую стороны от него, когда он будет «в славе». Это уже было решено заранее (10:40). И только тут, в момент такой нелепой развязки, читатели понимают, о чем говорил Иисус. Иаков с Иоанном хотели оказаться по правую и левую сторону от Иисуса тогда, когда он со славою приведет Царство Божье на землю, победив все те силы, которые держат в плену человечество. Но эти два места уже заняты – они предназначены для двоих злодеев, распятых рядом с Иисусом, который висит на кресте с табличкой «Царь Иудейский» над головой.

Но думал ли об этом сам Марк? Разумеется, думал. Вот какая тут логика. Смерть Иисуса приводит на землю Царство Божье, потому что он отдает свою жизнь вместо грешников, как «выкуп» за многих. Иисус объясняет это, говоря о двух совершенно различных видах власти:

Вы знаете, как это бывает у язычников. Подумайте, как действуют так называемые начальники. Они господствуют над своими подданными. Важные и могущественные повелевают остальными. Однако не так должно быть между вами. Но кто хочет стать великим между вами, пусть будет вам слугой, и кто хочет между вами быть первым, пусть всем будет рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему послужили, но чтобы послужить и дать Свою жизнь как «выкуп за многих» (10:42–45).

Тут мы видим полное единство двух элементов, которые считались ключевыми для понимания смысла креста. В мир входит новая власть, и это власть отдающей себя любви. Это самая суть переворота Страстной пятницы. Нельзя победить обычную власть обычными средствами. Такая победа все равно оказалась бы победой «силы». Но Бог побеждает всех властителей мира через жертвенную любовь, которая, в соответствии с древними пророчествами, призвана отдать себя «как выкуп за многих». Эта фраза содержит аллюзию на Исаию 53, где происходит ровно то же самое: смерть одного ради многих позволяет победить иные силы и ведет к установлению Царствия Божьего (так что стражники на стенах Иерусалима своими глазами видят славное Присутствие YHWH) и обновлению завета, а творение восстанавливается в соответствии со своим исходным предназначением.

Текст Марка 10:35–45 в той или иной мере содержит в себе все сложное, но цельное представление Нового Завета о том, как смерть Иисуса, который был призван стать Мессией Израиля, стала победой над темными силами, поработившими мир, потому что Иисус занял место грешников. Новая Пасха стала возможной из-за «прощения грехов», которое стало концом изгнания, а прощение было дано потому, что один занял место многих. Если бы мы хотели кратко сформулировать мысль Марка в этом отрывке (хотя у нас не было времени его внимательно изучить) и в его Евангелии в целом, мы могли бы сказать: «Мессия умер за грехи наши по Писаниям».

Это, разумеется, подводит нас к Павлу, у которого звучит такая формулировка и который разъясняет ее значение. Скоро мы к нему обратимся, а пока подведем итоги тому, что говорят о смерти Иисуса Евангелия.

Во-первых, важно понять, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн не просто раскрывают через свои повествования то, что «на самом деле» является богословской формулировкой. Ровно наоборот. Такая формулировка есть повествование в сжатом виде, свернутая история. Эта история реальна – она говорит о реальных событиях, об исторической реальности, о реальности плоти и крови, реальности Израиля, реальности жизни и смерти. Христианское богословие под влиянием платонизма стало понимать под целью «искупления» не Царство Божье на земле, как на небесах, но избавление от земли в раю, а потому оно преуменьшает значение евангельских повествований, которые тогда становятся просто средством для передачи чего-то еще, иллюстрацией «истины», а не ее раскрытием, не историей о том, как, по словам Иоанна, «Слово стало плотью».

Для четырех евангелистов смысл смерти Иисуса – не просто богословская теория, которую можно отделить от повествования или наложить на него извне. Смысл креста не есть «небесная» истина, для которой «земная» история служит просто аналогией или «образом». Описанные ими исторические события не служат просто задником для «сверхъестественной» или внеисторической драмы. Многие богословы, думающие об «искуплении», почти не обращаются к Евангелиям, и это не случайность. Это следствие того, что под «искуплением» привычно понимали некую сделку, совершающуюся, так сказать, в воздухе, так что оно само не слишком сильно соприкасалось с реальной жизнью людей, с продолжающейся историей человечества.

Поскольку под «целью» искупления понимали «рай», а Евангелия почти не уделяли внимания этой теме (хотя евангелисты, разумеется, помнили о будущей жизни после смерти), но говорили о Царстве Божьем на земле, как на небе, их отодвигали в сторону или, в лучшем случае, искали в них загадочные фразы, которые, лишенные контекста, подкрепляли идеи позднейших богословов. В результате, как мы уже говорили, призвание человека оборачивалось морализмом, а богословие искупления пропитывалось язычеством. Такие стихи, как Марк 10:45, содержащий аллюзию на Исаию 53, извлекали из контекста, так что они поддерживали представления о «договоре дел», а не библейские представления о «завете призвания», согласно которым освобождение от грехов позволяет людям носить образ Божий и участвовать в замыслах Творца. Четыре Евангелия показывают нам крест так, что мы не вправе довольствоваться абстрактным и внеисторическим пониманием как Царства, так и искупления.

Во-вторых, мы еще не дошли до Павла, но уже понимаем вызов креста в совершенно новом свете. Это понимание действительно революционно. Ничто не потеряно. Нам не надо (разумеется!) отказываться от утверждения о том, что Иисус «умер за грехи наши». Это утверждение по-прежнему стоит в самом центре. Но оно обретает новую ясность, иной контекст в истории – это не рассказ о раздраженном божестве, но история верной Божьей любви, любви завета, воплощенной в одном реальном человеке, в жизни, действиях и учении Иисуса. А это значит, что для приобщения к этой истории, для усвоения ее недостаточно верить в ту или иную абстрактную доктрину, объясняющую, как именно действует «искупление». Конечно, такие доктрины помогают, хотя, как мы видели, в силу абстрактного характера они искажают видение.

Нет, Евангелия призывают нас принять эту историю как нашу собственную, жить в этом повествовании со всеми его зигзагами, присутствовать в толпе рядом с Иисусом, смотреть, как он через свои дела являет Царство, а также найти свое место в продолжении этого повествования, которое мы, со страхом и трепетом (зная, насколько там все двойственно), называем жизнью Церкви. В частности, как то понимали ученики Иисуса с самого начала, мы делаем эту историю собственной, регулярно собираясь за трапезой, которая позволяет нам стать участниками Тайной Вечери. Если Иисус хотел, чтобы его последователи не только поняли смысл его смерти, но и жили ей как своей историей, нам необходимо серьезно относиться к евхаристии как к знамению и предвкушению окончательного торжества Царства, которое убеждает нас в том, что мы участвуем в «прощении грехов». А кроме того, Евангелия дают тем, кто их читает, энергию и ориентиры для того, чтобы жить заповедями блаженств в этом мире, зная, что на кресте действительно произошла победа, что Иисус действительно стал подлинным правителем вселенной и что его путь мира и примирения оказался более сильным, чем все прочие силы на земле.

Есть один особый момент в Евангелиях Матфея и Марка, к которому нам еще предстоит вернуться, поскольку только в свете более полной картины мы можем понять его во всей его сложности. Это вопль оставленности на кресте: «Боже мой, Боже мой, зачем Ты оставил меня?» (Мф 27:46 и Мк 15:34). Как я уже говорил, все четверо евангелистов видели в Иисусе живое воплощение YHWH, Бога Израилева, и понимали, что дело Иисуса, включая самый главный момент его крестной смерти, было делом Бога, желавшего установить свое Царство. Это не было человеческой попыткой заставить Бога вмешаться, когда Иисус (это знаменитый образ Альберта Швейцера) бросился под колесо истории и заставил его вращаться в другую сторону. Тут сам Господь истории, став человеком, представлявшим в своем лице народ, который помнил об обетованиях, делал то, что надлежало сделать. Как же этот воплощенный Бог может взывать к «моему Богу», который его покинул? Когда мы вернемся к этому вопросу, мы, я надеюсь, не только найдем на него ответ, но и увидим, как этот ответ может действовать в жизни и трудах последователей Иисуса среди мрачных событий и проблем нашего мира.