Как же понимали смерть Иисуса первые христиане? Что они говорили о кресте, что о нем думали и как пришли к таким представлениям? Это подводит нас к самой центральной части нашего исследования. Я уверен, что мы не можем сразу перепрыгнуть сюда, опираясь на обычные западные представления о значении слов «умер за грехи наши» или даже «по Писаниям». Сначала нам нужно вернуться назад, как мы и сделали, и исследовать прежде всего то, что эти выражения могли значить для евреев I века, а затем то, как первые христиане воплощали это новое понимание в своей жизни на практике.

Но, совершив все это, нужно вернуться к одному вопросу, который за этим стоит. Уже во времена Павла первые христиане верили в то, что на кресте произошло нечто из ряда вон выходящее, нечто такое, что сделало иным весь этот мир. Это было начало революции. Стоит помнить, что, если мы хотим в полной мере понять смысл «искупления» – как мы уже могли убедиться, это более сложное слово, чем думают, – нам надо говорить о воскресении, вознесении, Духе, жизни веры, о последнем воскресении умерших и обновлении всего. Тем не менее мы все равно вправе задавать себе важнейший вопрос: что именно изменилось к шести часам вечера первой Страстной пятницы и как это произошло? И теперь мы будем заниматься именно этим вопросом.

И мы сразу столкнемся с одной большой странностью. Вы можете предположить, что христианские богословы, которые пытаются понять смысл смерти Иисуса, должны начать с самого Иисуса. Но они, как правило, этого не делают. У меня в библиотеке есть немало книг об искуплении. Лишь немногие из них уделяют должное внимание Евангелиям. И ни одна из них, насколько я знаю, не начинает с Иисуса. Рано или поздно их авторы обращают внимание на одно знаменитое речение в Евангелии от Марка 10:45 («Сын Человеческий… пришел… чтобы послужить и дать душу Свою как выкуп за многих»), но обычно этим и ограничиваются. Они крайне редко размышляют о том, как смерть Иисуса связана с его словами о наступлении Царства Божьего «на земле, как на небесах». Они редко обращают внимание на то, что Иисус намеренно отправился в Иерусалим и вступил (как кажется) в последнюю схватку с властями не в День искупления, не во время Праздника кущей, Хануки или какого-нибудь другого особого дня в священном календаре, имеющего особый смысл, но на Песах.

Обсуждая последнюю Пасху Иисуса, богословы обычно анализируют слова, которые Иисус говорит на этой трапезе в Евангелиях. Они действительно важны, и мы о них еще поговорим. Но тут все определяет более широкий контекст. И этот контекст привычно игнорируют, когда пытаются понять раннехристианское богословие искупления. Мне это кажется крайне странным. Ниже я постараюсь исправить этот недостаток; более того, в центре всей моей аргументации стоит тот факт, что Иисус избрал именно еврейскую Пасху со всем тем, что она значила.

Но сначала стоит поговорить о том, насколько в целом можно полагаться на Евангелия. Я буду опираться на те развернутые и сложные аргументы, которые приводил в других местах, в пользу того, что рассказы евангелистов об общественном служении Иисуса в целом историчны. Об этом не прекращают спорить исследователи раннего христианства, и тут было бы неуместным снова поднимать все эти вопросы. К счастью, это не касается самого главного: практически все исследователи, даже самые скептично настроенные, согласятся с тем, что Иисус действительно пошел в Иерусалим и умер там в пасхальные дни; что во время своего общественного служения он действительно провозглашал, что через его деяния Бог Израилев воцарится каким-то новым образом; что именно эта тема, о которой говорила и табличка над крестом, была отправной точкой для любого понимания потенциального «смысла» этой смерти; и что Иисус несомненно связывал приход этого Царства со страданиями. Кому-то такие слова казались загадкой, они могут казаться непонятными и для нас. Но перечисленные выше положения дают нам надежный фундамент.

Итак, работы, посвященные искуплению, как правило, игнорируют вопрос о том, как сам Иисус понимал свою приближающуюся смерть; в таком случае можно было бы ожидать от богословов большого интереса к тому, что думали о кресте и его последствиях евангелисты: Матфей, Марк, Лука и Иоанн. Но такой интерес также нечасто встречается у исследователей идеи «искупления». Богословы и проповедники цитируют не только Марка 10:45, но также Иоанна 3:16 («Ибо так возлюбил Бог мир…») и некоторые другие места. Но редко встретишь глубокое или подробное исследование, посвященное тому, как каждый евангелист, пересказывая историю Иисуса особым образом, помогает читателю понять богословское значение смерти Иисуса. Иногда исследователи даже утверждают, что у некоторых евангелистов просто не было своего особого понимания этого предмета. Долгое время было модно говорить подобное о Луке, хотя, как мы увидим, это очень странно, поскольку для Луки крест крайне важен – не меньше, чем для других авторов.

Как я понимаю, эта странность в очередной раз объясняется платонизированным пониманием цели спасительного деяния Бога. Если важно только лишь спасти грешную душу, чтобы она попала в рай, то не странно ли, что и евангелисты, и сам Иисус довольно мало говорят об этом? Уже одно это могло бы побудить богословов и других христиан поставить под сомнение свои основополагающие предпосылки, задаться вопросом: «А что если неверно само наше представление о спасении?» Но в целом этого не произошло. Разумеется, существует немало исключений, но в целом те люди, которые изучают искупление и пишут о нем, относятся к четырем Евангелиям просто как к предыстории. Разумеется, рассказывая о распятии, евангелисты ссылаются на Писание, но в других местах (как считают эти исследователи) они очень мало говорят о том, каким образом эта смерть дала миру спасение. Я опять-таки предлагаю другой подход к этой теме: нам стоит найти у каждого евангелиста с его уникальной манерой те важнейшие темы, которые помогают понять всю картину.

И тут уместно сделать еще одно отступление. В некоторых кругах можно сравнивать описания жизни Иисуса в четырех канонических Евангелиях с другими текстами. Скажем, так называемое «Евангелие Фомы» и другие подобные документы сопоставляют с книгами Матфея, Марка, Луки и Иоанна, и порой исследователи отдают предпочтение первым. Конечно, это естественная реакция на то, как Церковь, оказавшись в шатком положении, начала отчаянно защищать себя, настаивая на решительном приоритете канонических книг. Но любовь исследователей к «другим евангелиям» отражает не только такую реакцию. Она не в последнюю очередь связана с философией Просвещения. Многие отмечали, что гностицизм, древняя философия, нашедшая отражение в тех самых «других евангелиях», перекликается с самой идеей «просвещения» и с некоторыми культурными проектами западного мира последних двух-трех столетий. И вот в чем суть дела: «Евангелие Фомы» и большинство других документов такого же рода ничего не говорят о распятии Иисуса, а если и упоминают о нем, дают ему совершенно иную интерпретацию. И некоторые исследователи считают, что такое понимание креста предшествовало тому, которое мы видим в канонических Евангелиях.

Иногда при этом вспоминают и о материале из источника Q (параллельные тексты у Матфея и Луки, но не у Марка). Q, по определению, не включает в себя повествования о Страстях, поскольку тут между Матфеем, Марком и Лукой есть множество пересечений. Отсюда некоторые сделали вывод, согласно которому Q отражает веру самых первых христиан, для которых смерть Иисуса не имела большого значения. Этот вывод содержит и логическую, и историческую ошибки. Из того, что повествования о смерти Иисуса у Марка, Матфея и Луки во многом совпадают, они делают неправдоподобный вывод: значит, гипотетический документ, который состоит только из параллелей у Матфея и Луки, либо ничего не знал о смерти Иисуса, либо не придавал ей большого значения.

Что же касается истории, то нам надо очень серьезно отнестись к словам Павла в Первом послании к Коринфянам 15:11 о традиционной формулировке, которая начинается так: «Мессия умер за грехи наши по Писаниям», – формулировке, которую знали все первые христиане. Коринфяне видели и других учителей, кроме Павла, быть может, в чем-то еще несогласных с ним. И Павел не мог бы этого написать, если бы ожидал, что христиане Коринфа ему ответят: «Извини, Павел, но ведь есть христиане, читающие Евангелие Фомы? Или читающие Q? Похоже, для них смерть Иисуса ничего не значит». Нет. Павел говорит: «Я ли, они ли, – мы так проповедуем, и вы так уверовали».

Почему Иисус выбрал Пасху?

Некоторые события жизни Иисуса не вызывают сомнений у любого рода историков. Во-первых, он был казнен римлянами, причем с ним поступили так, как поступали с бунтовщиками, рабами и теми, кого римляне хотели не просто уничтожить, но опозорить. Во-вторых, над головой Иисуса к кресту была прибита табличка. Обычно на таких табличках была указана вина преступника, из-за которой его казнили. В случае Иисуса использовали три понятных зрителям языка; власти хотели, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. На табличке было написано «Иисус из Назарета, Царь Иудейский».

О чем это говорит? Быть может, это просто неверный титул? Или, как некоторые думали, Иисус был безобидным учителем, который оказался в неподходящем месте в неподходящий момент, когда римские солдаты выбирали для себя жертву? Считал ли он сам себя «царем»? Или все это кто-то придумал? Подобные вопросы игнорируют еще один надежный исторический факт: что во время своего краткого публичного служения Иисус из Назарета постоянно говорил о «Царстве Божьем», причем он связывал эту могущественную и чреватую бунтами тему со своими делами и своим учением.

Хотя современным интерпретаторам, внутри Церкви или вне ее, кажется неуловимой связь Царства Божьего в понимании Иисуса с ожиданиями древних евреев, а также, с другой стороны, его связь с необходимостью умереть, для меня обе эти связи очевидны. Иисус, несомненно, провозглашал, что Бог Израилев наконец воцарится в том смысле, в каком об этом ясно говорили древние пророчества в Псалмах, у Исаии, Даниила и в других местах. Это, несомненно, должно было выглядеть как призыв к бунту (и в каком-то смысле было таковым), а потому не могло не привлечь внимания встревоженных имперских властей. Хотя представления Иисуса о Царстве во многом изменились, потому что он читал эти древние тексты по-новому, в свете своего призвания, так что это вызывало больше вражды со стороны еврейских групп со сходной программой, чем подозрений со стороны официальных властей, таких как Ирод или римский правитель, все-таки Иисус пробуждал соответствующие ожидания. И мы не погрешим против истории, если скажем, что в том или ином смысле «Иисус возвещал Божье Царство и умер как претендент на роль Мессии». И все, что мы знаем об Иисусе, заставляет меня предположить, что он так же хорошо понимал эту связь, как и мы, и что он, через молитву и размышления над Писанием, стал видеть тут свое призвание.

Разумеется, нелегко судить о призвании других людей. Сердце и воображение человека глубоки и загадочны. Но если человек постоянно говорит определенные вещи и в подходящий момент совершает решительные и рискованные действия, которые точно соответствуют его словам, у нас есть надежное основание для суждений. И к надежным историческим фактам о смерти Иисуса относится то время года, когда он умер. Это случилось на Песах, в дни еврейской Пасхи, и очевидно, что Иисус сознательно выбрал это время. Он избрал для своего последнего и судьбоносного столкновения с Иерусалимом и его властями тот момент, когда все его соплеменники вспоминали об Исходе из Египта и молились Богу, чтобы он снова избавил свой народ, как и в те древние дни, и чтобы новый Исход был еще более великим, чем первый.

Это имело смысл. Приход Царства Божьего означал, что Бог наконец победит силы мрака, угнетающие его народ. Приход Царства Божьего означал, что Бог восстановит свой народ, спасет его, даст ему новую жизнь и новые задачи. Приход Царства Божьего означал, что, как о том говорит Исаия 52:7–12, сам Бог вернется к народу и зримо явит свою Славу. Все эти три темы окрашивали проповедь и дела Иисуса, его исцеления (в частности, изгнание бесов), его праздничные трапезы с изгоями и грешниками, призвание им двенадцати учеников (что явно указывало на восстановление народа Израилева вокруг Иисуса) и его притчи, которые говорили о том, как действует Бог, объясняя при этом, что делает Иисус. Несомненно, многие из этих вещей оставались непонятными – и по-другому и быть не могло. Нам не следует, проигнорировав исторические исследования, забыв об иудейском контексте и мессианском фоне, попытаться сразу перейти к Иисусу, который «считал себя Богом». Многие богословы и проповедники шли этим путем, из-за чего они даже не задавали себе важнейших вопросов и уж тем более не искали на них ответов, а также слишком легко обращались к совершенно иному повествованию. Но если мы соединим недостающие части паззла, мы ясно услышим отзвуки Исаии 52 во многих местах, особенно там, где во время своего последнего путешествия в Иерусалим Иисус рассказывает истории об отлучившемся господине – несомненно, указывая на долгожданное возвращение Бога Израилева после долгих лет изгнания.

Для наших же целей важно, что Иисус избрал Пасху, чтобы сделать то, что надо было сделать, и претерпеть то, что надлежало претерпеть. Это уже само по себе говорит нам, что он думал о драматичной кульминации своего служения, которое стало бы завершением древних историй – иными словами, он думал, что таким образом Бог Израилев станет царем. Контекст еврейской Пасхи и постоянные столкновения с враждебными силами – человеческими и другими – во время его публичного служения дают нам все основания предположить, что Иисус хотел совершить нечто подобное освобождению Израиля из египетского рабства, которому предшествовали столкновения с фараоном и его окружением и «казни», насланные на Египет.

Нам не стоит искать точные типологические соответствия между элементами рассказа об Исходе и делами и словами Иисуса. И если этим заняться, можно упустить из виду главное. Важно, что весь пасхальный контекст придает смысл всему событию, которое было на уме у Иисуса, когда он в последний раз отправился в Иерусалим. «Свобода – сейчас! Царство – сейчас!» – вот о чем говорила еврейская Пасха.

Похоже, именно об этом хотел заявить Иисус или, точнее, он верил, что именно это произойдет. Он пришел не с какой-то новой теорией, которая бы увлекла умы людей. Он провозглашал, что сейчас происходит и вот-вот совершится нечто такое, что сделает свободу и Царство реальностями в новом смысле слова. Он начинал революцию.

То, что он делал в Иерусалиме, говорит именно об этом. Его драматическое действо в Храме само по себе можно было бы интерпретировать по-разному, что и происходило. Когда люди пытались превратить движение Царства Божьего в «религию» Иисуса, они видели тут попытку очистить «религиозных» вождей, противостоять коммерциализации и тому подобное. Все это достойные и порой необходимые вещи, но они не имеют практически никакого отношения к той новой Пасхе, неповторимому моменту Исхода.

Если же рассматривать храмовую акцию Иисуса (Мк 11:12–18) в контексте Песаха, мы сразу же вспомним о столкновении Моисея с фараоном. И эта связь станет еще сильнее, если мы добавим сюда сказанное Иисусом о скором разрушении Храма (Мк 13:1–31 и другие места), что перекликается с библейскими пророчествами о падении Вавилона. В частности, если понимать действо в Храме как предсказание о его скором разрушении в стиле Иеремии (эта параллель наиболее очевидна), можно понять, что Иисус как бы говорит: Бог Израилев, вернувшись к своему народу, найдет Храм непригодным и создаст нечто иное вместо него.

Это снова заставляет нас обратиться к истории Исхода. Моисей постоянно говорил фараону, что израильтяне должны покинуть Египет для того, чтобы поклониться своему Богу (Исх 3:12, 18; 4:23; 5:1–3; 7:16; 8:1, 20; 9:1, 13; 10:3, 24–26). Кульминация Исхода – это не дарование Закона в главе 20, но создание скинии, «микрокосма», маленького мира, который символизирует новое творение, место, где небеса соединяются с землей, как то и было задумано изначально. Если Иисус говорил и делал такие вещи, которые указывали на «новый Исход», многие его современники могли думать, что сюда входит обновление нынешнего Храма или даже установление чего-то вместо него. Так, создатели свитков Мертвого моря считали иерархию нынешнего Храма безнадежно испорченной и думали, что они сами являются истинным храмом, тем местом, где сейчас пребывает Бог Израилев и где ему поклоняются и служат. Подобные вещи можно было себе представить в ту эпоху, даже если попытка осуществить их на практике и была крайне опасной.

Верил ли Иисус во что-то подобное? Все факты позволяют нам ответить на этот вопрос утвердительно – при этом данная тема для него была также связана с Пасхой.

Кроме того, на последней неделе в Иерусалиме Иисус организовал странную торжественную трапезу для себя и учеников, и если мы хотим понять, какой смысл он сам видел в тех событиях, что последовали сразу после нее, нам надо искать ключ именно тут. Я писал об этом в другом месте, но здесь стоит повторить: когда Иисус захотел объяснить последователям смысл своей близкой смерти, он предложил им не теорию, не модель, не метафору или что-то подобное, он предложил им еду, пасхальную трапезу – или по меньшей мере то, что они считали пасхальным ужином, но что оказалось чем-то иным. На этой трапезе должны были вспоминаться великие события Исхода, произошедшие примерно за полтора тысячелетия до того, – о чем, разумеется, в те дни думали все – Иисус же все перевернул: его трапеза была направлена на будущее, на то, что произойдет завтра. Вскоре мы поговорим о тех словах, которые Иисус в Евангелиях тут произносит, но мы и без того имеем веские исторические основания думать, что Иисус связывал свою приближающуюся смерть с наступлением Царства.

Он верил, что его смерть каким-то образом станет победой над теми силами мрака, с которыми он непрерывно боролся на протяжении последних лет. Как Бог Израилев одержал победу над силами Египта и даже над силами моря (для иудеев море было мифологически нагруженным символом), так, думал Иисус, Бог использует грядущее событие, чтобы преодолеть силы мрака, которые держат в плену не только Израиль, но и все человечество. Это будет моментом величайшего освобождения. «Говорю вам, – обращается Иисус к своим друзьям, когда те пьют из общей чаши, – что не буду пить отныне от плода лозы виноградной, доколе Царство Божие не придет» (Лк 22:18; у Мф 26:29 более длинная версия того же речения). Евангелисты, писавшие много лет спустя после тех событий, несомненно, считали, что это предсказание исполнилось. Победа совершилась. Бог низложил все силы этого мира и освободил свой народ раз и навсегда – такой и должна была стать последняя Пасха.

Именно это, по моему мнению, позволяет нам судить о том, как сам Иисус понимал то, что с ним произойдет, в свете древней еврейской традиции празднования Пасхи. Его смерть должна была стать началом царствования Бога. Общественное служение Иисуса уже ярко и наглядно показывало, что Бог царствует. Но Иисус думал, что через его смерть эта царская власть одержит решительную победу, которая принесет освобождение не только Израилю, но и всему миру – искупит и исцелит этот мир, восстановит его и даст ему прощение.

Темы Песаха и Исхода удивительным образом сплетаются тут в цельную картину: исполнение древних обетований, освобождение от рабства, переход через Чермное море, Бог, шествующий в столпе облачном и огненном, обетование о наследии. Об этом Иисус говорил перед толпами и приватно, эти темы отражены в его притчах, обетованиях и предостережениях, а также в исцелениях. И теперь они все соединились в великой картине.

Мы можем понять, что сам Иисус видел в своей смерти только лишь великую победу, несущую освобождение. И эта тема в самом деле звучала всегда: от того момента, когда Иисус после крещения заговорил о Царстве Божьем, до загадочных слов о скором приходе Царства, сказанных им за последней трапезой. Но как эта смерть должна была стать победой? Каким образом крест стал освобождением от сил мрака?

И тут мы подходим на шаг ближе не только к тому, как Иисус понимал свое призвание, но и ко всему тому, что Новый Завет говорит о богословском смысле первой Страстной пятницы. Иисус сознательно выбрал праздник Пасхи как нужный момент для своих последних ярких символических действий – включая смерть, которую, как он считал, ему нужно претерпеть. Он выбрал именно это время, а не другие праздники: в частности, не великий и торжественный День искупления. Тем не менее, как мы говорили во второй части книги, во времена Иисуса продолжительная история Израиля достигла такой точки, где совместились или хотя бы могли совместиться две темы. Победу над силами зла Иисус мог одержать, устранив грехи народа.

Вспомним о том, как связаны эти две темы. Израиль находился в непрекращающемся изгнании с тех пор, как Вавилон разгромил Иерусалим: об этом говорил Даниил 9 и многие другие поздние тексты. С тех пор произошло обновление жизни народа, проводились реформы и даже совершилась революция, но бедственное положение сохранялось, о чем в пасхальные дни в Иерусалиме наглядно напоминали римские солдаты и римский наместник, который покидал свою резиденцию на берегу моря в Кесарии, чтобы лично контролировать происходящее во время опасного праздника, посвященного освобождению.

И беда Израиля объяснялась тем, что он все еще пребывал в своих грехах. Так думали Исаия, Иеремия, Иезекииль и Даниил – не говоря уже о Ездре и Неемии, которые после так называемого возвращения из изгнания продолжали печалиться о грехах Израиля и об их последствиях – о том, что Израиль продолжал жить в рабстве. И если народ Божий продолжал терпеть гнет враждебных сил, ему нужен был новый Исход, но поскольку рабство было результатом грехов Израиля, надо было как-то избавиться от них. Именно такое сочетание тем – пасхальная победа, с одной стороны, и прощение грехов, которое означает, что изгнание кончилось, с другой, – характерно для многих текстов Нового Завета.

В этой книге я намерен показать, что такая комбинация тем восходит к самой Тайной Вечере и к тому, как сам Иисус понимал свою смерть. А это позволит нам освободить важнейшие элементы раннехристианского богословия «искупления» из языческого рабства. Тогда в центре всей картины окажется не гневный Бог, желающий кого-либо убить, жаждущий крови, но верный завету Бог (я намеренно использую такое выражение), берущий все бремя греха на себя.

Это отчасти объясняет ту удивительную силу, которой до сих пор обладает история смерти Иисуса. И этой силой обладает именно история, а не теория – особенно тогда, когда различные теории теряют связь с историей, особенно с историей Израиля, куда вписана история о кресте, и связывают себя с иными историями, образами, примерами и тому подобным, так что центральные темы незаметно подменяются другими, окруженными совершенно иными смыслами. И она сильна потому, что она воспроизводится, так что ученики Иисуса снова «делают это в память о нем». И это подводит нас к так называемым «установительным словам». Именно тут тема «завершения изгнания» сплетается с более широкой темой Пасхи, влекущей за собой наступление Царства, и объясняет ее.

Слова, произнесенные над хлебом, содержат отголоски нескольких разных тем. «Это есть тело Мое, за вас отдаваемое» (Лк 22:19; Мф 26:26 и Мк 14:22 не содержат слов «за вас отдаваемое»; в 1 Кор 11:24 стоит «за вас»). Если мы начнем спрашивать, отождествлял ли себя Иисус с кусочком традиционного пресного хлеба, или с самим пасхальным агнцем, или с тем и другим, или с чем-то еще, – то мы не постигнем сути дела. Символические действия «работают» не так. Суть же дела состоит в том, что пасхальная трапеза говорит обо всех событиях первого Исхода, что эта ежегодная еда соединяла участников с тем первоначальным событием. И хлеб, в частности, был символом поспешного бегства из Египта, агнец же, чьей кровью мазали косяки дверей, напоминал о сложной и быстрой последовательности действий, полных символического смысла, которые говорили израильтянам, что сам Бог освобождает их из рабства и посылает в путь, чтобы они нашли обещанное им наследие. Еврей, который сидел за этой трапезой, понимал: это однажды произошло, и мы принадлежим к народу, с которым это произошло. Слова Иисуса над хлебом изменили этот смысл и теперь значили: скоро совершится новая Пасха, и те, кто участвует в этой трапезе, позже станут тем народом, для которого это свершилось и через который это совершится в более широком мире.

То же самое верно и относительно чаши. «Эта чаша, – говорит Иисус, – есть новый завет в крови Моей, за вас изливаемой». Так, во всяком случае, эти слова звучат у Луки (22:20). У Матфея мы читаем: «Это есть Моя кровь завета, за многих изливаемая для отпущения грехов» (26:28). У Марка же просто написано: «Это есть Моя кровь завета, изливаемая за многих» (14:24). А Павел, когда он рассуждает о проблемах вокруг евхаристии в Коринфе, передает слова Иисуса так: «Эта чаша есть новый завет в Моей крови: всякий раз, как вы из нее пьете, делайте это в воспоминание обо Мне» (1 Кор 11:25).

Есть множество объяснений тому, почему у разных евангелистов мы видим разные версии слов Иисуса. Хуже того: во многих надежных ранних рукописях можно также найти некоторые вариации. Это несложно объяснить: переписчики, которые помнили не только то, как это место звучало в других Евангелиях, но и то, как эти слова звучали за богослужением, могли изменить или опустить слово или фразу. К счастью, это не влияет на наши выводы. Возможно, лучшее объяснение звучит так: поскольку в ту же ночь случилось множество событий (не говоря уже о количестве съеденного и выпитого), не удивительно, что разные версии могли возникнуть уже среди самых первых учеников Иисуса. Он произнес странные и неожиданные слова, вручив их без предупреждения ученикам в напряженный момент ожидания. Учитывая то, что вся трапеза была воспоминанием об Исходе, и помня о том, что произошло на другой день, можно сделать такой вывод: Иисус говорил, что вот-вот состоится новый Исход, и освобождающая победа будет достигнута через прекращение изгнания, которого все так долго ждали. Эта новая Пасха совершится через прощение грехов. Рассмотрим связь этих тем подробнее, в чем нам поможет понимание того, как грех относится к призванию человека, о чем мы говорили выше.

Как же должно было совершиться это прощение грехов? Упоминание о крови предполагает, что смерть Иисуса понимается как жертвоприношение. Конечно, это должно было шокировать, потому что ни один добрый еврей не мог бы себе представить, что он «пьет кровь». Можно вспомнить, как раньше царь Давид отказывался «пить кровь» трех своих отважных воинов, которые отправились принести ему воды из колодца в Вифлееме (2 Цар 23:17) – там это, несомненно, метафора, которая говорит: если бы Давид попил воды из колодца, он использовал бы для своей выгоды тот факт, что трое смельчаков рискнули ради этого жизнью. Но когда кровь упоминается рядом с заветом, мы сразу в первую очередь думаем о том обновлении завета, о котором говорится в 31-й главе Иеремии, которая ссылается на первоначальную церемонию заключения завета в Исходе 24:3–8.

Тогда приносились жертвы, а их кровь собирали в сосуды. Половину крови вылили на алтарь, а другой половиной окропили народ со словами: «Вот кровь завета, который заключил с вами YHWH в соответствии со всеми этими словами», – в конце речь идет, разумеется, о словах Торы. Снова нам не обязательно копаться в деталях. Основный смысл вполне ясен. Во время своего общественного служения Иисус говорил и поступал так, как если бы верил, что призван участвовать в великом обновлении, заключить великий новый завет, который был обещан еще в Книге Второзакония 30 и о котором так или иначе упоминали многие пророки и Псалмы. И нас не должно удивлять, что он, понимая, что его служение подходит к ужасному завершению, прямо заговорил о том моменте возобновления завета. Поразительно, что он напрямую связывал это со своей смертью, так что даже говорил о своей крови так, как если бы это была кровь жертвенных животных в Исходе 24. (И снова стоит заметить, что ссылка на жертвоприношение вовсе не предполагает, что животных «наказывали» вместо израильтян. И потому слова Иисуса о крови не имеют здесь такого значения. Нам не следует искать правильный ответ в неправильном месте – так мы получим лишь неправильный ответ.)

Пока мы стоим на надежных исторических основаниях. Иисус выбрал Пасху для окончательного момента Царства, потому что Песах всегда был связан с Царством, а теперь должна была произойти последняя реальная победа над силами зла. И, взяв в руки чашу, Иисус произнес слова, которые говорили, что эта новая Пасха, новый Исход будут обновлением завета, который приведет к реальному «возвращению из изгнания», к окончательному прощению грехов. Эти две вещи происходят вместе. Освобождение народа от грехов и их последствий станут средствами для достижения такой победы. Но это подводит нас к последнему вопросу в этой цепочке. В каком смысле и каким образом смерть Иисуса повлечет за собой прощение грехов?

Ответ нам даст только лишь то, как сам Иисус понимал Священное Писание Израиля. Тут историческая почва под нашими ногами стала менее надежной. Первые христиане, как мы твердо знаем, верили, что смерть Иисуса совершилась «по Писаниям», в согласии с Библией, а потому, вероятно, пересказывая историю его смерти, первые последователи слышали в ней отголоски тех текстов, которые, как они думали, в ней осуществились. Но это не значит, что нам не дано проникнуть в намерения Иисуса. Тут мы видим некоторые линии, которые сходятся в одной точке, образуя правдоподобный сценарий.

Начать можно с ряда библейских отрывков, уже знакомых нам, которые в совокупности отражают представление о «мессианских бедствиях» (если воспользоваться емким выражением Альберта Швейцера). Начиная от пророка Осии VIII века до н. э. и до кумранских текстов мы находим тут и там представление о том, что окончательное искупление совершится после периода страданий. Некоторые тексты, как мы видели, относят это к небольшой группе. Один совершенно особый текст, Исаия 52:13–53:12, относит эти страдания к одной фигуре, к «Рабу», который совершит за Израиль то, что сам Израиль не мог совершить, а потому сделает для всего мира то (как в 49:6, что, возможно, перекликается с 52:13), что призван был сделать для мира Израиль. Прошлое поколение исследователей, которое понимало, какой вред приносит изъятая из контекста картина заместительных страданий (пропитанная, как я говорил, языческими представлениями), пытались говорить о призвании Иисуса, игнорируя Исаию 53. Я же вместе со многими другими исследователями уверен (и приводил свои развернутые аргументы в других трудах) в том, что этот отрывок из Исаии, если поместить его в полноценный и адекватный контекст прихода Царства, возвращения YHWH и обновления как завета, так и творения, совершенно точно описывает представления Иисуса о том, как он должен осуществить свое призвание. Он первым из всего народа примет на себя страдания, которые иначе должны были бы пасть на других.

В следующей главе мы сможем убедиться в том, что эта тема особенно ясно звучит у Луки – несмотря на расхожее мнение о том, что у этого евангелиста нет богословия искупления, достойного внимания исследователей. Но мы можем думать, что так думал сам Иисус, о чем свидетельствует ряд событий и высказываний, которые, как мы можем судить, не имеют прецедентов в иудейском мире до Иисуса и о которых первые христиане, если оставить в стороне рассказавших об этом евангелистов, не пытались размышлять дальше. Скажем, это слова о курице и цыплятах (Лк 13:34): Иисус желал бы собрать птенцов под своими крыльями, чтобы защитить их, как курица-мать, но они того не желают. Или высказывание о зеленом и сухом деревьях (Лк 23:31): Иисус – зеленое дерево, он не мечтал о насильственной революции, из-за которой гнев Рима падет на еврейский народ, но он окружен легко вспыхивающими юными бунтовщиками, которые подобны сухим ветвям для грядущего пожара. Церковь со времен Павла не пользовалась этими образами, не вспоминала о них, не размышляла о них, говоря о значении смерти Иисуса. Эти вещи сохранились вопреки (а быть может, благодаря) тому, что у них не было прецедентов ранее и о них не думали позже.

Стоит вспомнить также о том, что случилось в Гефсиманском саду во время ареста Иисуса. Он просил троих своих учеников побыть и помолиться с ним, «чтобы не впасть в искушение» (Лк 22:40). Тут мы близки к теме Швейцера – к теме «искушений», то есть «испытаний» или «бедствий», которые в будущем падут на Израиль, которые станут суровыми страданиями, приближающимися, как волна цунами. Иисус хочет, чтобы его ученики не пострадали вместе с ним. Это легко могло произойти: близкие люди человека, которого считают предводителем бунтовщиков, могли ожидать, что их схватят и что с ними поступят так, как то делали в I веке и делают в XXI-м. Каким-то образом в мрачной суматохе той кошмарной ночи всплывает тема «испытаний»; о том же повествует Евангелие от Иоанна (18:8), где Иисус говорит: если вы пришли арестовывать меня, отпустите остальных.

Скептики, разумеется, вольны оспаривать любой элемент такой реконструкции (это касается любой реконструкции мотивов любого исторического персонажа). Но в центре нашей картины есть надежная историческая опора – что Иисус выбрал Пасху, – и тогда отдельные элементы легко укладываются в цельную и даже правдоподобную картину. Вот как, вероятно, Иисус понимал свое призвание уже, быть может, с момента крещения у Иоанна, когда с неба прозвучали слова («Вот Сын Мой возлюбленный, он Мне угоден», Мф 3:17), в которых царственное призвание Псалма 2:7 («Ты Мой сын, Я сегодня родил тебя») соединялось с призванием «Раба» из Исаии 42:1 («Вот раб Мой – Я с ним, это избранник Мой – тот, кто угоден Мне!»). Даже если считать, что тут евангелисты использовали позднейшие идеи, все равно придется объяснять, почему первые христиане начали думать именно так, если Иисус не давал к тому никакого повода своими словами и делами.

За всем этим стоит одна заметная особенность портрета Иисуса, каким его представили евангелисты, о которой забывают, когда размышляют о смысле креста. Встречаясь с разными людьми, путешествуя из селения в селение, Иисус остается верен себе: куда бы он ни пришел, он празднует наступление Царства Божьего, так что часто садится за стол с такими людьми, с которыми мало кто хочет оказаться рядом из-за их дурной нравственной репутации. Куда бы он ни пришел, Иисус исцеляет людей от болезней всякого рода, в том числе от той порчи, которую связывали с присутствием темных сил зла. (Как бы мы ни пытались это понять, Иисус, несомненно, был успешным экзорцистом, если только мы не скажем, что он сам состоял в сговоре с темными силами [см., например, Мф 12:24], – такого обвинения сами по себе первые христиане явно не смогли бы придумать.) И куда бы он ни приходил, Иисус возвещал прощение грехов, а мы уже знаем, что это выражение означает две вещи: то, что может получить отдельный человек в Храме, и краткое указание на более широкое благословение возобновленного завета, возвращения из изгнания и тому подобного.

Во всех этих ситуациях и во многих других Иисус – и это удивительно цельный образ, несмотря на то, что он представлен четырьмя весьма несхожими авторами, – выглядит человеком могущественного сострадания или, как мы могли бы сказать, он обладает властью сочувствия. Слово «любовь» слишком часто употребляется в современном языке, так что оно легко порождает сентиментализм, нередко связанный с благочестивым образом Иисуса. Но когда мы читаем сложную главу, в которой Иисус умело обходит предназначенную для него политическую ловушку, упрекает учеников, которые отгоняют от него детей, и снова упрекает их, когда те спорят о своем социальном статусе, снова зовет к себе детей, обнимает и благословляет их, а затем разговаривает c искренним, но потерявшимся искателем, которого он, поглядев на него, полюбил (Мк 10:16, 21), мы видим совершенно убедительный портрет Иисуса.

Когда, упрекнув своих амбициозных учеников, Иисус говорит: «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему послужили, но чтобы послужить и дать душу Свою как выкуп за многих», – в этих словах звучит тот же смысл, что и в повествовании в целом, как в 10-й главе Марка, так и во всех Евангелиях. Это не просто богословский принцип, наложенный на исторические события, которые могут его подтвердить или нет. Это был ключ ко всему, что Иисус делал и говорил, кем он был. Когда, в начале длинного отрывка, ведущего к смерти Иисуса, евангелист Иоанн говорит, что теперь Иисус, который всегда любил своих людей, «до конца возлюбил их» (13:1), Иоанн подводит итоги одной из своих важнейших тем. Но ни один читатель Евангелий не подумает, что Иоанн слишком резко выделяется, что этот портрет Иисуса противоречит тому, какой нам дали другие евангелисты. Он имеет смысл. Он звучит правдоподобно. Мы сопоставляем эти слова с лихорадочно меняющимися сценами, которые ведут нас из горницы Тайной Вечери в Гефсиманский сад, оттуда в дом первосвященника, на суд к Пилату и на жуткий холм под названием Голгофа, и вместе с Павлом можем воскликнуть: «Сын Божий возлюбил меня и отдал Себя за меня» (Гал 2:20), – или сказать вместе с Иоанном: «Иисус, возлюбив Своих, находящихся в мире, ныне до конца возлюбил их» (13:1).

Именно это мы видим в Иисусе. Он провозглашал наступление Царства Божьего и на земле, как на небе. Ярким символом этого была еврейская Пасха, так что Иисус выбрал Песах, чтобы заявить через символы и слова, что Бог Израилев теперь наконец избавляет свой народ от темных сил, угнетавших его, – от тех сил, в отношении которых вооруженные оккупанты были просто видимым знаком. «Кровь завета», как в Исходе 24:8, похоже, отражала новое понимание крови пасхального агнца, и это соответствовало заявлению Иисуса об установлении нового завета, о котором говорится у Иеремии 31:31. Однако эта новая Пасха должна была стать победой над силами зла (несмотря на то, что это была победа через смерть Иисуса от рук оккупационных властей, что не похоже на символ великой победы!) по той причине, что то же самое событие, смерть Иисуса, должно было стать началом заключения нового завета в духе Иеремии, такого завета, благодаря которому будут прощены грехи и потому, разумеется, наконец-то закончится изгнание.

Обновление завета объясняется принципом представительного замещения, тем, что «Раб», израильтянин из израильтян, берет на себя судьбу народа, всего мира, «многих». И этот принцип просто сводится к верной любви, которую человек по имени Иисус снова и снова проявлял, когда прикасался к прокаженному, или к нечистой женщине, или к мертвому телу на носилках. И когда у того же Иоанна Иисус говорит: «Больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих» (15:13), – это не кажется чем-то радикально новым, это просто краткое описание того, каким Иисус был все время. Теории искупления не нужно накладывать как нечто внешнее на абстрактную историю Иисуса, как часто пытались делать. Они вырастают из тех историй жизни Иисуса, которые у нас уже есть. Поразительно, как мало создатели «богословия искупления» обращались к четырем евангелистам.

Лишь позже, оглядываясь назад, первые последователи Иисуса поняли, что именно происходило в ту последнюю волнующую неделю, что означали Тайная Вечеря и крест. В частности, только задним числом они осознали, что главным элементом Пасхи, главным фактом Царства, которое возвещал Исаия («Воцарился Бог твой», 52:7), было славное личное присутствие Бога Израилева и что они, сами того не понимая, были тому свидетелями. Иоанн говорит о том прямо (слава Божья открылась через дела Иисуса, а особым образом на кресте), но и трое других евангелистов также по-своему это показывают, как то, разумеется, делает и Павел. И именно этот элемент связывает все концы воедино и придает всему событию тот уникальный смысл, которое оно в конечном итоге обретает. Стоит от этого отказаться, и мы в очередной раз получим окрашенную язычеством доктрину, в которой некто бросается под колесо истории, чтобы оно начало крутиться в другом направлении.

Это был образ Швейцера. Он сильный и передает какую-то правду. Но тут легко представить себе слишком человеческого Иисуса, который героически старается изо всех сил вынудить Бога Израилева вмешаться в события, хотя за всем этим стоит непонимание. Мы вправе думать, что первые христиане не находили нужных слов, когда говорили о смысле креста, как и нам тут не хватает нужных слов. Но если мы говорим о Пасхе и новом Исходе, если говорим о возобновлении завета и прощении грехов, что у Исаии сопровождается возвращением славного Божьего Присутствия, если говорим о «Рабе» из гимнов Исаии, который странным образом воплощает в себе «руку YHWH», если, не заботясь о богословских тонкостях, простым языком рассказываем о человеке, который был поразительным и в то же время поразительно знакомым сочетанием силы, мудрости и, прежде всего прочего, сострадания – тогда мы снова можем обратиться к Павлу, кратко выразившему смысл всей этой истории. Стоит убрать этот элемент – и, как и в случае предложенного Швейцером образа, мы скатимся к язычеству иного рода. Стоит о нем вспомнить, и ответ на вопрос «Что произошло в Страстную пятницу?» будет звучать просто, хотя трудно себе вообразить, какие великие последствия он имеет: «Бог примирил с Собою мир в Мессии» (2 Кор 5:19).

Это, конечно, далеко не все, что тут можно сказать. Значит ли это, что Бог страдает? Что означал вопль распятого Иисуса, который почувствовал, что Бог оставил его? Мы еще к этому вернемся. Но мощное историческое впечатление, которое дают четыре Евангелия в целом, таково: Иисус совершил то, что должен был (как он сам сказал) совершить Бог Израилев; этот человек олицетворял собой, воплощал в себе то, каким Бог Израилев (как он сам постоянно говорил в Писании Израиля) должен был быть. Новая Пасха произошла потому, что столп облачный и огненный – хотя теперь в странном и незабываемом виде, в подобии избитого и сломленного человека – снова явился, чтобы избавить народ. Завет был обновлен по причине крови, которая была знаком предельной верности Бога своему народу, несущей в себе жизнь крови, которая говорила о божественной защите и о жертвенной любви Бога. В Деяниях 20:28 Павел говорит о «Церкви Божией, которую Он приобрел Себе кровию Своею». Прощение пришло потому, что тот, кто был «рукой YHWH», «был изранен за наши грехи, терпел мучения за нашу вину» (Ис 53:5). Крест стал и символом, и реальным делом умирающей, а потому бессмертной любви Бога Израилева.