– Ты слышишь, что я говорю? Ты меня вообще слушаешь?

– Начну, как только прекратишь истерить, – задумчиво пробормотал Бессмертный, рассматривая разложенный на высоком столике мозг.

Марье захотелось садануть чем-нибудь брата. Он испытывал её терпение уже полчаса, категорически отказываясь оторваться от работы и только неопределённо хмыкая в ответ на все её сбивчивые взволнованные речи.

Он согласился встретиться и поговорить, но, несмотря на её просьбы, не стал прерывать занятия, от которых Марью уже начинало подташнивать. Она старалась не смотреть на соседний стол, где лежала обнажённая молодая покойница с обритым и вскрытым черепом. Прямо на её глазах брат вынул мозг девушки и уже несколько минут задумчиво рассматривал его, медленно раскручивая на вращающейся подставке и тыча в него, словно ножом, красным лучом какого-то странного фонарика размером с палец.

– Кощей, отвлекись, что ли, – попросила она, уже едва сдерживаясь. – Ты слышал, что я сказала?!

– Да, да, Маш, – рассеянно ответил он, по-прежнему не поднимая взгляда. – Ты всё очень хорошо и подробно рассказала. Только чего ты от меня-то хочешь?

– Для начала, чтобы ты прекратил заниматься ерундой и послушал уже меня. Ты понимаешь, что нас скоро ждёт? Ты понимаешь, что они там затеяли?!

– А я тебе говорил! – с ноткой назидательности произнёс Бессмертный.

– Что говорил?!

– Что не надо было отпускать Ивана. Отдала бы ему сразу Лику, и не было бы у тебя сейчас всего этого бардака.

– Ну, знаешь! – вспыхнула Марья. Она не могла сидеть и нервно ходила по светлой, ослепительно чистой лаборатории без окон, стараясь не смотреть на многочисленные препарированные мозги в банках с раствором и не думать, откуда брат их достал.

– Знаю, – миролюбиво кивнул он, всё так же не поднимая головы. – Ты тогда на взводе была, времени подумать у тебя не было. А сейчас Ивана с Гвидоном заперли в Клаудене и никого не пускают ни туда, ни оттуда. И связаться с ними нельзя. Если верить круглому и Матвееву с Босоволком. Так?

– Да! – воскликнула Марья. – Утром пришло письмо от Матвеева. Столица на карантине, какая-то зараза у них там. Они не могут доставить Ивану наши письма. Он не знает, что Лика беременна.

– И ты подозреваешь заговор?

Бессмертный разделил мозг лучом фонарика на две половины, отложил правую и увеличил левую в четыре раза. Марью опять едва не стошнило.

– Да, – она постаралась взять себя в руки. – Потому что круглый доносит: нет там никакой заразы. Ясное дело: карантин объявили, чтобы не дать никому подобраться к Клаудену. И круглый наконец выяснил, что за колдун объявился сейчас у Барлоогов.

– Колдун? – рассеянно переспросил брат.

Он вырезал маленький кусочек из мозга, отложил всё остальное и увеличил вырезанный в несколько раз.

– Точнее, колдунья, – поправилась Марья. – Наина Этерская, аббатиса монастыря на Рокасе.

Бессмертный хмыкнул.

– Знаешь её? – живо спросила Марья.

– Слышал кое-что. Но пересекаться не доводилось.

– Значит, доведётся. С чего она вдруг по нашу душу? Что мы ей сделали?

– Почему ты решила, что по нашу?

Бессмертный продолжал вырезать очередной кусочек из предыдущего и увеличивать уже его. Марья никак не могла понять, что он ищет. И не собиралась. У неё были свои заботы, а брат всё никак не хотел вникнуть в них, отмахиваясь с обидной беспечностью.

– Ну а как? А по чью же ещё? Если Этерская покровительствует Барлоогам, значит, она участвует в заговоре. И Лика призналась, чего Иван затеял, и, значит, у него всё получается.

– Да, Лика… – рассеянно пробормотал Бессмертный. – Как она там? Не надумала ещё?

– Нет, но… – Марья спохватилась. – Кощей, хватит уходить от темы. Ты мне поможешь?

– В чём?

– Остановить Барлоогов. Если они дадут Ивану войска…

– С войсками ты и сама справишься. Для этого я тебе не нужен.

– Да, но если с ними явится Этерская… или ещё какие-нибудь колдуны… Мы же понятия не имеем, о чём они там сейчас договариваются.

– Маша, ты против меня отлично держалась несколько лет. А уж против каких-то вестланцев… Не понимаю, зачем тебе я? – пробормотал Бессмертный, пристально рассматривая очередной вырезанный кусочек.

– Мне нужны твои знания. Я не хочу рисковать людьми, не хочу посылать их на убой.

Бессмертный невнятно промычал, не поднимая головы.

– Кощей! – требовательно позвала Марья.

– Что?

– Ты мне поможешь?

– Нет.

– Нет? – возмутилась Марья. – Почему?!

– Потому что воины должны воевать. Зачем они нужны, если не будут делать свою работу?

– Уж поверь, я найду чем их занять, – желчно произнесла Марья.

– Не найдёшь. Если не будешь посылать людей воевать, рано или поздно потеряешь бойцов без всякой войны. Они у тебя сопьются, деградируют, потеряют боевой дух.

– Да, именно это я и скажу сиротам и вдовам, – саркастично скривилась Марья.

– Ну, сказать ты им что-нибудь другое скажешь, – Бессмертный продолжал копаться красным лучом в остатке мозга, разрезая, убирая лишнее и увеличивая оставшееся. – Но имей в виду именно это.

– Вот, значит, как! – с горечью сказала Марья. – Я к тебе за помощью пришла, а ты меня…

– Ага! – воскликнул Бессмертный. – Вот она, моя игла! Так и знал, что где-то тут должна была быть!

– Что ты там отыскал? – недоумённо нахмурилась Марья, останавливаясь возле столика. – Какую ещё иглу?

– Фигурально выражаясь, – брат выглядел загадочно-удовлетворённым. – Так я про себя называю любой исходник. Смотри. Видишь?

– Что «видишь»? – недовольно спросила Марья, чуть наклонившись над столиком. – На что мне смотреть?

– Вот! – Бессмертный навёл луч на странное решётчатое переплетение, похожее на спиральные лесенки. – То, из-за чего девица утопилась.

Марья недоумённо подняла взгляд на брата.

– Ты же сказал, что её жених перед свадьбой бросил? С другой изменил…

– Да, это стало спусковым крючком самоубийства. Но не настоящей причиной. Настоящей причиной стала вот эта вот крохотная иголочка в ДНК. У этой девицы шансов покончить с собой по жизни было гораздо больше, чем у прочих. Не будь измены, сработало бы что-то другое – смерть ребёнка, изнасилование, да просто плохое настроение. А не родись она с этой иголочкой, погоревала бы пару недель и оклемалась, как остальные брошенки.

– Кощей, ты серьёзно? – Марья недоверчиво прищурилась, рассматривая то крошечный, какой-то двухмерный узелок на почти прозрачной решётке, то довольного брата. – Из-за этой вот штуки… иглы, как ты говоришь… девушка решила утопиться? Она что, не понимала, что делает?

– Она понимала, что хочет умереть. Но не понимала почему.

– Да ты издеваешься! – воскликнула Марья, выпрямляясь. – Как такое может быть?!

– Сплошь и рядом, Маша. Сплошь и рядом. Большую часть своей жизни человек не понимает, что он делает и зачем. Живёт на автопилоте.

– Нет!

– Да! И я говорю не только о физиологических процессах, таких как дышать, есть, спать, но и о важнейших решениях, про которые человек думает, что принимает их сам. Но если спросить его, зачем и почему, он не ответит.

– Как это не ответит? Я что, по-твоему, не знаю, что делаю?

– Не знаешь, – Бессмертный улыбнулся, заложив руки за голову и потягиваясь. – Ты иногда объясняешь себе, зачем делаешь то-то и то-то, но по-настоящему ты понятия не имеешь, зачем тебе это.

– Кощей! – воскликнула Марья.

– Да это же очень легко доказать, Маша. Ну хочешь, я сыграю с тобой в пять вопросов, и сама убедишься?

– Какие ещё пять вопросов?

– Я немного поразвлёкся с ребятишками вначале. Но с них что взять – несмышлёныши. Забавно, однако, что ни ты, ни даже я не пройдём эти пять вопросов.

– Каких вопросов? – потеряла терпение Марья.

– Ну, например. Почему ты не хочешь уступить трон Ивану?

– Что? – растерялась Марья. – Почему не хочу?

– Да.

– Ну потому что… потому что он ещё не готов к этому. Он приведёт с собой вестланцев, а я не хочу, чтобы они правили в моём городе.

– Почему?

– Потому что они насадят свои порядки… сломают всё, что я строила… подчинят Волхов империи…

– Почему тебя это волнует?

– Ну а как? – опять растерялась Марья. – Кому приятно, что чужаки устанавливают свои порядки?

– Это не ответ, – возразил Бессмертный. – Повторю ещё раз: почему тебя это волнует?

– Потому что я отвечаю за моих людей. Я не хочу, чтобы им было плохо.

– Почему?

– Потому что тогда будет плохо мне.

– Почему?

– Да не знаю я почему! – взорвалась Марья. – Заладил как попугай: «почему, почему». Плохо – и всё!

– Вот видишь! – удовлетворённо хмыкнул Бессмертный. – На пятом «почему» или «зачем» ломаются все. А в большинстве случаев хватает и одного. Почему ты любишь… так, ладно, к тебе это не относится. Но, допустим, спросила бы ты меня – почему я полюбил Метелицу? И я бы тебе не ответил.

– Как не ответил?! – воскликнула Марья.

– Очень просто. Я бы не знал, что сказать. Да, она красивая, умная, добрая, замечательная – всё так. Но вокруг было много таких же красивых, умных и добрых. А меня потянуло к ней. Почему?

– Почему? – механически повторила Марья.

– Не знаю. Я же говорю, большинство ломается на первом же «почему». И что это значит?

– Что?

– Что мы не знаем – базово, фундаментально не знаем, – зачем делаем то-то и то-то. Мы даже не знаем, зачем живём.

– Ты… ты это сейчас серьёзно? – запинаясь, спросила Марья.

– Абсолютно. В конце концов, Маша, если бы ты была повнимательнее, ты могла бы указать мне, что все поступки, решения, действия человека сводятся к двум простым базовым основам – желанию жить и желанию жить хорошо. Всё остальное, что называется, вариации на тему. И если желание жить хорошо понятно и так – кому же хочется плохо?! – то желание жить непонятно совершенно.

Марья смотрела на брата остановившимися круглыми глазами и не знала, что сказать. Он был не прав, конечно же, не прав. Но как ему возразить?

– Хочешь поспорить? – усмехнулся он. – Но согласись, Маша, жить ведь гораздо труднее, чем не жить. Зачем же тогда мы живём? Более того, не только сами живём, но хотим, чтобы и другие жили. Женщина девять месяцев мается, вынашивая плод, потом много часов страдает, корчится от боли, кричит, иногда умирает. Но, даже заранее зная всё это, даже догадываясь, сколько ей ещё потом возиться и переживать с этим ребёнком, всё равно хочет зачать и рожать. Почему? Зачем? У тебя есть ответ? У меня – нет.

– Дети – это счастье, Кощей! – глухо сказала Марья. – Ради этого счастья мы готовы пойти на многое.

– Зачем, Маша? Ты меня слышишь? Или мне с тобой опять поиграть в пять вопросов? Дети приносят радость родителям, но почему? Ведь с практической точки зрения от детей гораздо больше проблем, чем удовольствия.

– Мы должны продолжать наш род.

– Зачем?

– Да что ж такое! – Марья всплеснула руками, гневно встряхнула чёлкой. – Опять ты об этом – зачем да зачем!

– Ну да. Я тебе и пытаюсь это объяснить.

– И ты всё пытаешься это понять, да? Зачем тебе это, Кощей?

– Мне интересно. Но если спросишь почему – я не отвечу. Я сам не знаю.

– И что, неужели даже в том мире ты так и не понял? Ты же рассказывал, как там далеко пошли.

– Да, по сравнению с нашим миром далеко. Но до начала начал пока так и не добрались. И там не было тех возможностей, какие у меня есть здесь. Здесь я справлюсь, здесь я найду.

– Что найдёшь?

– Начало. Начало всего сущего. Взять человека хотя бы. Где первый человек?

– Где? – послушно спросила Марья.

– Он в нас. Надо только найти его. И я найду.

– Как в нас?! – воскликнула Марья. – Кощей, ты что? Ты о чём говоришь?

– А чего ты так возмущаешься, Маш? Сама подумай – мы с тобой кто? На базовом, фундаментальном уровне мы прежде всего дети наших родителей. Мы их частица, частица отца и матери. Мы несём в себе их ДНК. Они – часть своих родителей, те – своих. Разматывая миллиарды, миллиарды, миллиарды звеньев этой цепочки, можно найти исходник. То самое звено, с которого начался человек. Без которого человека бы не было. Понятно, что это не вполне частица, которую можно было бы потрогать. Скорее, базовый элемент кода, программы человеческой матрицы.

– Программы? Матрицы?

– То, что в одной известной книге называется словом. «В начале было Слово…», помнишь? Вот я и хочу найти это слово. Которое было в начале.

– Как?

У Марьи голова шла кругом. Она не понимала почти ничего из объяснений брата, но картина, развёрнутая им, начинала завораживать уже против воли. Однако её всё никак не отпускал полузабытый липкий страх перед бездной, в которую предлагал заглянуть брат. Она сбежала от его учёбы замуж именно потому, что поняла – дальше по этой дороге ей не пройти. Его планы и опыты уже тогда выглядели пугающе, а сейчас и вовсе казались немыслимыми до того, что холодели пальцы.

– Пойдём! – Бессмертный встал, одним взмахом вернул разрезанный мозг в прежнее состояние и убрал в подписанной стеклянной банке на полку к прочим экземплярам.

– Куда? – Марья растерянно повернулась за ним.

– Покажу тебе кое-что. Думаю, оценишь. Кстати, – он небрежно кивнул, проходя мимо, на золотую брошку, – могла бы и не вешать своего скорпиона. Я и так понял, что ты сегодня не в духе.

Марья недовольно фыркнула. Они вышли из лаборатории, как брат называл комнату, спустились на пару этажей. Марья с интересом рассматривала знаменитую уже Башню брата, в которой впервые оказалась сегодня. Если бы она не была так занята своим делом, то сама бы попросила брата устроить прогулку и осмотр. Но сначала было не до того, а теперь уже…

Кощей провёл её в комнату так же без окон, как и предыдущая, но вместо стен здесь были бесчисленные чёрные экраны и непонятные столики с кнопками и рычажками.

– Аппаратная, – пояснил Бессмертный, щелчком пальцев зажигая свет и кивая на кресло. – Устраивайся. Ходить по всей башне неудобно, к тому же не везде и стоило бы. Так что я тебе сейчас всё отсюда покажу.

– Что покажешь?

– Ну, сначала вот это вот, например, – Бессмертный сел в кресло рядом, взмахом придвинул к себе столик с наклонной панелью. Нажал пару кнопок, выведя изображение на экран.

Марья сначала не поняла, что происходит. Только через пару секунд до неё дошло, и она вскрикнула, стыдливо отвернувшись и прикрыв глаза ладонью.

– Кощей, ты с ума сошёл! Ты что творишь?! Убери это немедленно!

– Маша, если тебя шокирует всего лишь половой акт мужчины и женщины, то что будет дальше? – хмыкнул Бессмертный. – Я ж не для своего удовольствия за всем этим смотрю. Не для того удовольствия, о котором ты могла бы подумать. Самое главное тут не снаружи, а внутри.

– Внутри?!

– Ага. Гляди.

Марья боязливо покосилась на брата, стараясь не смотреть на экран. Кощей протягивал на кончике указательного пальца какую-то тончайшую прозрачную плёнку, похожую на роговицу глаза.

– Это мой глазок. Точнее, глазки. Что-то типа видеокамер, до которых ещё не скоро дойдут в том мире. Здесь у меня ограничений нет, и мы сможем наконец увидеть это вживую, в прямом эфире и во всех подробностях.

– Что увидеть?

– Зачатие. Оплодотворение. Появление нового человека.

Марья заворожённо смотрела на экран, на котором сменилась картинка и появилось в десятикратно увеличенном размере то, что обычно стараются скрыть, а брат выставлял во всех подробностях.

– Я разместил эти камеры-глазки по всей репродуктивной системе будущей мамочки. Не переживай, она ничего не почувствовала. Вот тут у нас влагалище, вот мы проходим в матку, а вот здесь, в фаллопиевой трубе, будет происходить оплодотворение. Вот она, наша красавица-яйцеклетка, ждёт уже самого шустренького. Как думаешь…

– Кощей, прекрати! – прервала Марья, опять отворачиваясь и прикрывая глаза. – Выключи. Как ты можешь на это смотреть?!

– Кому-то же надо, – возразил Бессмертный, скрывая, однако, изображение. – Надо же понять, как зарождается жизнь. Конкретно эта, но и вообще тоже интересно. Что происходит в этот момент, что передаётся от отца и матери будущему ребёнку, в какой момент клетка становится плодом, а в какой – человеком. Где настоящее начало – вот что я хочу понять. И что происходит при этом. В чём заключается качественный скачок. Когда появляется новый человек – в момент родов или ещё в утробе матери?

Марья слушала, болезненно наморщившись.

– Зачем тебе это?

– Я же сказал – интересно. Но и сверх того куча всяких побочных эффектов. Начиная с лечения бесплодия до куда более интересных вещей. Вот, смотри! – Бессмертный заставил Марью поднять глаза на изображение, выведенное с очередного экрана. – Вот у нас очередная мамочка, вот мы у неё в матке. Вот её плод – совсем крошечный ещё, три месяца только. Но уже видно, что девочка, и уже видна патология развития. Какая?

Марья напряжённо всматривалась, пытаясь понять, на что указывает брат. Нет, подобного они с ним не проходили. До таких уровней тогда он ещё не поднимался (или не опускался).

В конце концов она вздёрнула плечи, покачала головой.

– Не знаю. Кощей, что ты мне хочешь показать?

– Да, тут нужна практика, – кивнул Бессмертный. – У этой девочки явно не развиты конечности. Если совсем грубо – она родится без рук и без ног. Как, по-твоему, сказать это будущей мамаше?

Марья потрясённо посмотрела на брата.

– Это точно? Она вправду родится без рук и без ног?

– Да.

– Но почему? В смысле, что с ней пошло не так?

– А не так с ней, Маша, вот что, – Бессмертный щёлкнул кнопкой на панели, вывел ещё одно изображение. На экране разворачивалась решётчато-лестничная спираль, похожая на ту, что брат демонстрировал ей, разобрав мозг. – ДНК здорового человека. А вот, – он щёлкнул ещё раз, выведя очередное изображение, – соответствующий участок ДНК девочки. Видишь разницу?

Марья подошла к экранам и, напряжённо рассматривая то одно, то другое изображение, не понимала, на что конкретно смотрит, но знала, что брат не станет морочить ей голову просто так.

– Вот! – она ткнула рукой, заметив наконец разницу. – Вот здесь по-другому. Ты об этом?

Она повернулась к нему. Он кивнул, улыбнувшись.

– Да. Верно. Вот этой вот, по-простому говоря, ступеньки ДНК-лестницы, отвечающей за развитие конечностей, у девочки нет.

– И что же делать? – взволнованно спросила Марья.

– Ну вот опять! – поморщился Бессмертный. – Опять ты задаёшь неправильный вопрос. Начинать нужно с «почему». Почему нет этой ступеньки? Если поймём почему, будем знать и что делать.

– И ты пока не понял?

– Пока нет. Правда, в данном конкретном случае это не так уж и важно. Я всё равно мог бы помочь этой девочке, если бы обнаружил аномалию плода в самом начале развития.

– Как?

– Добавив недостающий участок ДНК. Но сейчас уже поздно.

– Поздно?

– Да, скорее всего, поздно. Конечности не успеют развиться. Хотя… – Бессмертный задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику, – если добавить гормон роста и белок эйч-ай пятнадцать… может сработать… хотя и рискованно. Надо будет поговорить с мамашей…

– Кощей! – позвала Марья.

– Да, – он вышел из задумчивости. – Да, Маша, видишь теперь, какая практическая польза от всех этих наблюдений? Но это всё побочка, это не главное и не самое интересное…

– Нет?

– Нет, Маша, я же сказал тебе. Главное – это начало и конец. Где начинается и где заканчивается человек. Пока человек. Миром займёмся потом.

– Кощей, а как же Книга? Как же твой Автор?

– Видишь ли, Маша… Не всё так просто с этим Автором. Мы всего лишь резервная, запасная копия того мира. Чуть более пластичная и гибкая, но в целом та же самая. Я пока не буду вдаваться в детали, это сейчас не так важно. Суть в том, что базовые основы нашего мира те же, что и у того, параллельного. И до этих основ не добрались ещё ни здесь, ни там.

– Ты же твердил, что мы – создание этого Автора?

– Мы – да. Человечество в целом – нет. Костя, например, не отсюда. Кошкина с Савостьяновым тоже. Хотя на базовом уровне различий между нами нет. Ну или я их пока не нашёл.

– Пока?

– Да, дешифровщик ещё работает. – Бессмертный опять сменил изображение. Теперь на шести экранах вращались спиралевидные лестницы, вспыхивая точками разноцветных огоньков. Справа и слева от загадочных спиралей ползли сверху вниз колонки бесчисленных строк с непонятными цифрами и символами.

– Что это? – Марья растерянно бегала глазами от экрана к экрану.

– Дешифровщик, – повторил Бессмертный. – Работает ещё довольно медленно, мощностей не хватает. Да и калибровку я пока не закончил. Но кое-что уже умеет.

– Что за дешифровщик? – недоумённо вздёрнула плечи Марья. – Для чего он?

– Расшифровывает нашу ДНК, – Бессмертный покосился на сестру со странной усмешкой и снова повернулся к экранам, по очереди ткнув в каждый из них. – Вот ДНК Кости, Кошкиной, Савостьянова. Моя ДНК, Олега и Яны. Машина вычисляет не просто общие элементы, а самые, что называется, первородные. То, без чего не было бы всего остального. Первооснову жизни. По крайней мере, человеческой.

– И как это происходит?

– Сначала вычисляются базовые элементы, общие для всего человечества. А потом они убираются, один за другим. Пока не найдётся тот главный, первый или последний, без которого человек перестаёт быть человеком. Как кирпичики из стены дома, понимаешь? Вот выбили один кирпич – это всё ещё дом? Дом. Убрали второй, третий и так далее. В какой момент дом перестаёт быть домом? Или, точнее, что делает дом домом? Фундамент? Стены? Крыша?

– Человек, Кощей! Дом делает домом человек.

– Неплохо подмечено, – хмыкнул Бессмертный. – Но тут важно не промахнуться с метафорой. Если человек на минуту вышел из дома, дом же не перестаёт быть домом?

– Нет…

– А если ты потеряешь сознание на минуту, ты ведь тоже не перестанешь быть человеком?

– Нет, конечно же.

– Вот видишь. Значит, твоё остроумное сравнение не вариант. И нам всё-таки надо найти ту самую базовую клетку, ту иглу, с которой начинается человек и без которой он перестаёт им быть. Может, найдём и ту проклятую обезьяну, которая первая слезла с дерева и решила, что она человек. Убил бы её…

– Что? – опешила Марья. – Какая ещё обезьяна?

– Знаешь, Маша, – Бессмертный улыбнулся, закинул руки за голову, – мы здесь до этого ещё не добрались, но в том мире есть теория, что люди произошли от обезьян.

Марья издала звук глубочайшего отвращения и недоверия.

– Нет! Кощей, ты серьёзно?!

– Вполне. Кстати, рабочая теория, вполне себе многое объясняющая.

– Что объясняющая?

– Пальцы на ногах, например. Зачем тебе пальцы на ногах?

Марья автоматически опустила взгляд на кончики туфель.

– Н-да, пальцы на ногах, – повторил Бессмертный. – Согласись, если бы мы происходили от Адамы и Евы, совершенных людей, созданных самим Творцом, наверняка у нас всё было бы идеально. Строго по делу, и ничего лишнего. Пальцы на ногах человеку не нужны. А вот обезьянке нужны, и даже очень. Лазить по деревьям удобнее, цепляясь и передними и задними лапами. И только много веков эволюции укоротили длинные когтистые обезьяньи пальцы на лапах в маленькие прелестные пальчики на твоих ножках. Которые до сих пор, между прочим, с суставами и то и дело норовят скрючиться, словно вцепиться в ветку. Но, думаю, через несколько веков человечество избавится и от этого атавизма.

– Атавизма? Эволюция? – Марья ошеломленно мотала головой, пытаясь прийти в себя. – Что это, Кощей? Ты о чём всё это?

– Или, допустим, волосы, Маш, – Бессмертный проигнорировал её вопрос. – Зачем тебе волосы? Зачем вообще человеку волосы?

– Волосы? Зачем?

– Да.

– Ну… ну, это красиво.

– На голове.

– Да.

– Потому что привыкли.

– Да.

– А привыкли бы с детства видеть вокруг себя только лысых людей, считали бы их красивыми. Но на голове-то ладно. Зачем в остальных местах?

– Ну… – Марья опять запнулась. – Ну и зачем?

– Незачем. Это остатки шерсти. Обезьяне шерсть нужна защищаться от холода и ран. Человеку – нет, не нужна.

– Кощей! – воскликнула Марья.

– Да, знаю. С непривычки шокирует. Извини. Но что есть, то есть. Первый наш предок произошёл не от Адама и Евы, а от какого-то существа, весьма сильно напоминавшего обезьяну. А потом, со временем избавившись от хвоста и прочих атавизмов, эволюционировал в нас с тобой. Проблема в другом. Никак до сих пор не найдут движок эволюции. И её спусковой крючок. А без этого всё провисает.

Марье очень хотелось бы, чтобы всё это не только провисло, но и обрушилось. Она не знала, что возразить брату, но понимала, что всё это настолько запредельно неправильно, что даже слушать опасно. Ей хотелось закрыть себе уши ладонями, как только что закрывала глаза.

Она ещё пыталась цепляться за остатки здравого смысла, ещё пыталась следить за его мыслью.

– Какой движок? Что ещё за эволюция, Кощей?

– Развитие организмов от простейших к сложнейшим, – он отвечал ей, но думал о чём-то своём. – Это тема доказанная, но пока не найден движок. Что толкает эту эволюцию, что двигает её – вот что непонятно. Естественный отбор – это всего лишь ОТК, это не движок и уж тем более не причина…

– Кощей! – позвала Марья.

– А? А, ну да. Как тебе объяснить, Маш? Ну смотри – ты можешь надувать паруса корабля с его же палубы? Поставь хоть сотню мехов, он у тебя не сдвинется с места.

– Почему?

– Потому что источник движения всегда извне. То есть он может быть и внутри, но тогда должен пополняться внешней энергией. Лошадь не будет возить тебя просто так. Если её не кормить, она сдохнет.

– Ну… ну да, – Марье показалось, что она начинает улавливать мысль брата.

– Ну вот так же и с эволюцией. Источник и движок эволюции не может находиться внутри системы, он должен быть только извне. И он должен объяснять не просто движение системы, а её усложнение. Самопроизвольные мутации – это оксюморон. Самопроизвольно ничего не усложняется, самопроизвольно всё только разрушается.

– Кощей, можно попроще? – взмолилась Марья. – Я ничего не понимаю.

– О-ох! – протяжно выдохнул Бессмертный. – Да, Маш, если уж даже ты здесь не успеваешь, то что с остальными будет? Ладно, смотри. Любая замкнутая система без подпитки извне подвержена энтропии – проще говоря, упрощению и разрушению. Возьмём опять дом для примера. Представь себе два одинаковых дома, построенных в одно время. В один заселились люди, в другой – нет. Какой простоит дольше?

– Смотря какие люди заселились.

– Резонное замечание, – хмыкнул Бессмертный. – Ну допустим, рачительные и хозяйственные.

– Обитаемый дольше простоит, – подумав, сказала Марья.

– Естественно. О нём заботятся, за ним ухаживают, чистят, моют, ремонтируют. Проще говоря, поддерживают систему с затратой энергии. Дом без этой поддержки только разрушается, только деградирует. Понимаешь теперь?

– Нет, – призналась Марья. – Ну то есть догадываюсь…

– Догадываешься, догадываешься, – кивнул Бессмертный. – Всё ты понимаешь, Маша. Человек и человечество в целом – такой же обитаемый дом. Который поддерживается, усложняется и развивается уже много тысячелетий. За счёт чего?

– Не знаю.

– Я тоже. Но намерен выяснить, случайное ли мы скопление атомов, непонятно зачем скопившихся именно так, или это всё-таки управляемый процесс? А если управляемый, то кем? И куда направляемый?

Он помолчал, задумавшись. Марья взволнованно ходила по комнате, пытаясь осознать сказанное.

– Мы – звери?! – она расстроенно качала головой, раз за разом возвращаясь к самому болезненному. – Неужели мы правда звери, Кощей?! Я не могу в это поверить. Это какая-то ошибка.

Бессмертный рассмеялся.

– Маша, почему тебя это так потрясло? Ну ладно неокрепшие семинаристы позапрошлого века, но ты-то колдунья! Когда ты оборачивалась в русалку, в дельфина – в кого ты там ещё любила? – ты же не переставала считать себя человеком?

– Нет! – воскликнула Марья, хватаясь за спасительную подсказку брата. – Конечно же нет.

– Ну вот, обратись в обезьяну и представь, что ты решила стать человеком. Зачем?

– Ну как… – растерялась Марья. – Это же… это же…

– Никакими логическими причинами этого не объяснить. С какой точки зрения ни посмотри, выгоднее было оставаться обезьяной. Если бы мне предложили выбор, я бы точно предпочёл остаться на дереве, есть, пить, сношаться, драться и больше ни о чём не заботиться. Не сидеть сейчас здесь с тобой, пытаясь разгадать эту тайну.

Марья не сдержала смешка, представив нарисованную братом картину.

– Что же тебе мешает?

– Не знаю. Маша, я это и пытаюсь тебе объяснить уже второй час. С рациональной, логической точки зрения желание жить необъяснимо. Всё остальное можно объяснить этим желанием, но вот именно оно непонятно. И пока мы не поняли, не разобрались в его основе, всем остальным заниматься изрядно бессмысленно.

– Как это бессмысленно? – запротестовала Марья. – Ты что, Кощей?!

– Конечно, бессмысленно, Маша. Без ответа на этот вопрос мы живём как игроки в кости – повезёт, не повезёт? Поставлю-ка я на этот вариант, вдруг сыграет. А если нет? Тогда что?

– Ты о чём?

– На сегодняшний день существуют две равновеликие картины мира. Всё многообразие научных теорий и религиозных учений сводится, в сущности, к двум. Первая, преимущественно религиозная: мир и человек возникли по воле Творца и существуют для некоей цели. Вторая, преимущественно научная: мир и человек возникли самостоятельно, спонтанно и бесцельно. Просто так получилось. Что первая, что вторая картина мира равно убедительны, дают ответы на одни вопросы и не дают на другие. И обе до сих пор не доказаны. По сути, человеку предлагается выбирать между двумя равновеликими, но принципиально разными вариантами, исходя не из знаний – мы до сих пор точно ничего не знаем, – а из веры. Что и значит играть наугад. Только ставки разные. При одном раскладе на кону жизнь земная, при другом – жизнь вечная. Точнее, посмертная. Согласись, что строить свою жизнь, исходя из одной картины мира, совсем не то же, что исходя из другой. Это же важнейший вопрос в жизни, а мы решаем его, опираясь лишь на свои догадки и предпочтения. А хотелось бы знать точно.

– Кощей, не надо! – взмолилась Марья. – Не лезь в эту тайну, пожалуйста. Не богохульствуй!

– Напротив, Маша, – усмехнулся Бессмертный. – Если Бог есть, я прямо исполняю его заветы. Ищите – и обрящете, стучите – и откроется вам, просите – и дано будет вам.

– Ты же сказал, что не веришь?

– Нет, не верю. Я хочу знать. Как я уже сказал, религиозная картина не отвечает на множество вопросов. Научная, впрочем, тоже. И это не частные вопросы, это фундаментальные.

– Какие, например? – с надеждой спросила Марья.

– Ну, например, страх смерти. Совершенно непонятный, иррациональный страх. С точки зрения эволюции смерть естественна, неизбежна и необходима. Тогда откуда этот неестественный страх? Что любопытно – равно переживаемый и верующими, и неверующими, и даже высокоорганизованными животными.

Марья провела ладонью по лбу. У неё начинали кружиться голова и подкашиваться ноги.

– Многие способны скрывать страх смерти и даже преодолевать его, – задумчиво продолжал Бессмертный, опять словно бы размышляя сам с собой. – Но боятся все. Хоть истово верующие старцы, хоть несмышлёные младенцы, не умеющие даже ходить, не то что думать. Да что там младенцы! Зародыши в утробе матери – и те боятся смерти.

– Нет! – воскликнула Марья, холодея. – Кощей, ты что?! Ты о чём?!

– Да, вот, кстати, – оживился Бессмертный, подаваясь вперёд. – Тут у меня как раз одна пациентка. Сейчас сама убедишься.

Он нажал пару кнопок, сменив изображение и выведя на экран какую-то комнату в Башне. Болезненно нахмурившись, Марья смотрела, как какая-то молодая кудрявая женщина на седьмом или восьмом месяце беременности то нервно ходит по комнате, выглядывая в окно, то присаживается на кушетку.

От голоса брата Марья вздрогнула так же, как и будущая мамочка, со страхом завертевшая головой и не сразу понявшая, кто говорит и откуда.

– Таня, ты готова? Не передумала ещё?

Марья не сразу поняла, что брат говорит в микрофон, хотя уже знала, что это такое. Для бедной Тани всё выглядело так, будто с ней разговаривает бесплотный дух таинственного колдуна. Она испуганно открывала рот, вертела головой, не зная, куда говорить и к кому обращаться.

– Нет… нет, ваше превосходительство, – сказала она наконец. – Не передумала. Я… я готова.

– Хорошо. Значит, сделаем это сейчас. – Бессмертный говорил, одновременно совершая какие-то манипуляции с кнопками и рычажками на приборной панели. – Ты как хочешь – в сознании оставаться? Или тебе лучше проспать?

– Лучше проспать, – с каким-то даже облегчением ответила Таня.

– Хорошо. – Бессмертный сдвинул рычажок. – Тогда садись в это кресло, откидывайся к спинке и закрывай глаза. Через пять секунд ты будешь спать.

Молодая женщина опять вздрогнула, едва не вскрикнув. Марья сама не поняла, откуда в комнате появилось странное кресло с низко опущенной спинкой.

Зачем это кресло, она понимала. Но всё ещё не могла поверить. Неужели эта Таня… Да ладно Таня – неужели брат сейчас сделает это? На её глазах? Что он хочет доказать этим?

Таня наконец села в кресло, неуклюже повозившись и стыдливо оправляя подол платья. Повертела головой в потолок, ожидая, что будет дальше.

– Засыпаем! – пробормотал Бессмертный, щёлкая очередной кнопкой.

Закусив губу, со странной ноющей тяжестью в груди Марья смотрела, как женщина сонно заморгала, закрыла глаза и свесила голову на плечо.

– Наркоз, – пояснил Бессмертный. – Обычный эфир, никакого колдовства.

Кресло наклонилось, ноги беременной раздвинулись и зафиксировались, как и руки, жёсткими обручами. Платье задралось, обнажив большой круглый живот.

Марья непроизвольно схватилась за горло, пытаясь сдержать спазм. Бессмертный быстро и увлечённо скользил пальцами по панели и негромко комментировал:

– Запускаем наши глазки. Вот так, думаю, шести хватит. Так, вводим, аккуратненько, аккуратненько… Сейчас, Маша, мы с тобой всё увидим в прямом эфире. И не с помощью какого-то простенького УЗИ или МРТ, а, что называется, глаза в глаза. Прямо изнутри матки…

Замерев с ладонью на горле, Марья смотрела, как на соседних экранах чудо-глазки проникают внутрь женского тела и размещаются в матке вокруг ребёнка. Марья видела его так отчётливо, словно он лежал у неё на ладони. Видела, что это был мальчик, что он на восьмом месяце, развивается нормально и что… что…

Она почти не слушала бормотание брата, она думала о том, что сейчас произойдёт, и всё никак не могла поверить. Неужели брат всё-таки это сделает?!

– У Танечки скоро муж приезжает из Вестлана, письмо даже прислал, – негромко журчал Бессмертный. – А у Танечки ребёнок непонятно от кого. Она думала, что у неё есть ещё месяц-другой, чтобы родить и отдать сестре, ан нет – не успевает. А у Танечки муж ревнивый, буйный. Ладно, если из дома просто выкинет, а то и убить может. Вот Танечка и приходит, бросается в ноги к колдуну. Помогите, мол, ваше превосходительство, не дайте погибнуть девушке. Так, инструменты – вперёд!

Бессмертный не отрывал взгляд от экрана, лёгким движением рычажков на панели продвигая в теле пациентки маленькую иглу. На ладони эта игла и впрямь выглядела бы крохотной, успевала сообразить Марья, но на экране, увеличенная раз в двадцать, она казалась страшным смертоносным копьём, неумолимо надвигавшимся на ребёнка.

Ещё минуту назад спокойно лежавший малыш затрепетал, задёргал крохотными ручками и ножками, словно пытаясь оттолкнуться, отодвинуться, вжаться в стенку матки. Но игла приближалась медленно и неотвратимо и вот-вот должна была пронзить в груди крохотное сердце.

– Маленький кусочек жизни, – задумчиво говорил Бессмертный, придвигая иглу к груди малыша. – Ничего ещё не знает ни о самой жизни, ни о смерти, но уже живёт, уже не хочет умирать. Смотри, как сражается, как колотит ручками и ножками. Если бы мог кричать, он кричал бы сейчас во весь голос. Даже мамку бы свою, наверное, разжалобил. Вот чего он так боится? Чувствует что-то чужое, инородное – это понятно. Но почему…

– Прекрати! – сорванно выкрикнула Марья.

– Чего? – Бессмертный удивлённо поднял взгляд на сестру.

– Останови, я сказала! – она схватила его за руку, сорвала с рычажка. – Прекрати это немедленно, Кощей!

– Маша… – медленно проговорил Бессмертный с проступающим пониманием в глазах. – Да чтоб тебя, Маша. Прости. Увлёкся. Я и подумать не мог, что ты всё ещё помнишь.

– Помню?! – Марья тяжело и прерывисто дышала, пытаясь сдержать душившие спазмы. – Помню?! Кощей, ты нарочно? Нарочно мне всё это…

Она отвернулась, бросилась к двери, задёргала ручку, пытаясь открыть.

– Маша… – Бессмертный поднялся.

– Выпусти меня!

Она выпустила ручку, закрыла лицо ладонями, зарыдав в голос.

– Маша! – брат попытался обнять её, она отшатнулась.

– Отойди! – выкрикнула на грани истерики, выставляя руки. – Не трогай меня!

Он замер. Она опять заплакала, отвернувшись и стукнувшись лбом об стену. Потом ударилась ещё раз и ещё, словно пытаясь рассадить голову в кровь и хоть как-то заглушить боль, рвущуюся из груди с рыданием и воем.

– Маша, всё! – брат решительно развернул её за плечи, обнял, прижав лицом к груди. Она пыталась вырваться; он не пускал, сжимая ещё крепче и дожидаясь, пока выплачется. Как тогда, на Горелом озере, после гибели родителей и крёстной. Но сейчас всё было ещё хуже.

Она долго не могла успокоиться. Рыдания и спазмы перешли в надрывный кашель. Брат всё же выпустил её, протянул белый носовой платок.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Она несколько раз глубоко вздохнула, вытерла платком глаза и губы, высморкалась. И тут же опять едва не заплакала, ненароком взглянув на экран.

– Останови это, Кощей! – жалобно попросила она. – Не делай этого, пожалуйста!

– Маша, я не могу оставить ребёнка этой дурочке, – возразил Бессмертный. – Она всё равно от него избавится. Не у меня, так ещё где-нибудь.

– Ты можешь что-нибудь придумать! – яростно прошипела Марья. – Не делай вид, что об этой Танечке беспокоишься. У тебя тут свой интерес.

– Ну да.

– Тогда оставь этого ребёнка в живых. Не смей его убивать, слышишь, Кощей?! Иначе я заберу детей и больше не подпущу тебя к ним.

Бессмертный хмыкнул.

– Ну хорошо. Раз ты настаиваешь…

Он сел в кресло, лёгкими, почти незаметными касаниями рычажка вытянул иглу обратно. Марья с напряжённым волнением следила, как крошечное тельце отлепляется от стенки матки, возвращаясь на своё место, как прямо на глазах успокаивается, расслабляется, снова медленно и плавно болтая ручками и ножками.

Её словно тоже отпустило. Она повернулась к брату.

– Что будешь с ним делать?

Он пожал плечами.

– Могу сделать кесарево, вызвать преждевременные роды. Недоносок бодренький, мои люди выходят его. Может, ещё пригодится.

– Нет! – твёрдо сказала Марья. – Если не найдёшь ему семью, отдай мне. У меня он хотя бы нормальным ребёнком вырастет. Не вздумай его оставлять здесь. Я не шучу, Кощей! Если узнаю, что ты продолжаешь свои жуткие опыты, я заберу детей. И наших, и вообще всех, кого здесь найду. Не делай опять из меня врага.

Бессмертный снова хмыкнул, выключил экраны, поднялся, потягиваясь.

– Маша, у тебя там Ликин горлопан скоро появится. Куда тебе ещё? А что касаемо «жутких опытов», так ведь без них я не смог бы решить твою проблему?

– Какую проблему? – недоверчиво прищурилась Марья.

– Если захочешь, ты снова сможешь рожать, – просто сказал Бессмертный. Марья охнула, подавилась коротким кашлем. – Полчаса у меня на столе, и тебе останется только выбрать отца для ребёнка. Подумай, Маша. Материнские инстинкты в тебе никуда не делись, вон как ты защищала этого…

Он неопределённо кивнул на экраны, не сводя с неё пристального взгляда. Марья растерянно смотрела на брата, не зная, что сказать. Мысли вихрем проносились в голове, она никак не могла собраться. Только что её волновали Барлооги с Иваном, потом этот безумный разговор с братом, ещё более безумная демонстрация… А теперь ещё это… Да разве можно всё это вываливать на человека разом?! Без подготовки, безо всего…

Марье казалось, что у неё снова начинает кружиться голова.

– Ты правда можешь это сделать? – тихо спросила она.

– Да, – спокойно ответил Бессмертный. – Но ты пока не готова. Тебе нужно время всё обдумать. Я не тороплю.

Марья нервно и косо кивнула.

– Да… да, ладно. Я… я подумаю. Сейчас мне не до этого, знаешь… Война на носу, Лике рожать скоро… Ты тут вот с этими своими…

– Маша!

– Что?

Он приподнял её подбородок, заставил посмотреть в глаза.

– Прекращай себя накручивать. Тебе было девятнадцать, меньше, чем этой дурочке. Никого из родных рядом не было, ты не знала, что делать.

– Да нет, Кощей! – она тоскливо отвела взгляд. – Всё я знала. Не думала только, что так… обернётся…

Она опять всхлипнула, приложила платок к уголкам глаз.

– Ну всё, всё, успокойся. – Бессмертный решительно привлёк сестру, поцеловал в лоб. – Извини. Я понял: я перегнул палку. Увлёкся, не подумал о тебе, всё так. Прости ещё раз. Если это загладит вину – я помогу тебе с Барлоогами. И с Наиной.

– Правда?

– Правда. Но только если ты сама не справишься.

Марья усмехнулась почти против воли. Вот так всегда с ним, с самого детства. Никогда он не поможет просто так, от души, без всяких условий. Всегда чем-то обставит, всегда что-то потребует взамен. И даже не обязательно для себя. Чаще всего для них же самих.

На какое-то мгновение она вновь почувствовала себя молоденькой глупой ученицей в школе старшего брата. И кажется, ни один урок ещё не давался ей так тяжело, как этот.