Холодные серые волны с шумом накатывали на добротный каменный причал и отваливали, оставляя клочки белой пены. Свинцовое январское небо сливалось у горизонта с необозримой массой воды, создавая впечатление настоящего моря, которое можно пересечь лишь на хорошем корабле.

Иван знал, что Мара, больше известное в окрестностях как Горе-море, всего лишь большое солёное озеро, которое на пароме можно было пересечь за два дня. Но отсюда, с берега, Мара производило внушительное впечатление. Противоположного берега не просматривалось даже на горизонте, а волны при сильном ветре налетали на берег не хуже морских. Раньше, рассказывал ему Потапов, во время зимних дождей озеро постоянно выходило из берегов и затапливало город. Только пятьдесят лет назад построили наконец высокую каменную набережную и водоотводы, и с тех пор горожане перестали страдать от зимних наводнений.

Иван поднял воротник, поёжился. Моросил мелкий дождь, ветер то стихал, то налетал порывами. Паромщики предлагали подождать пару дней, опасаясь внезапных бурь, частенько случающихся на Горе-море в это время года. Но Иван ждать не мог и велел грузиться, пообещав паромщикам доплатить сверх уговора.

До Марбура добирались ещё три недели. Последние два дня выдались сущим мучением. Снега закончились, и сани пришлось волочить по голой земле. Потапов рассчитывал успеть добраться до Марбура по снегу и уже на другом берегу Мара нанимать повозки. Но им не повезло; тёплые южные ветра согнали снега раньше.

До Марбура всё-таки добрались. Разбитые сани продали на дрова. Иван дал людям вечер и ночь на отдых, а наутро велел грузиться на паром. Мара тянулось с севера на юг вёрст на пятьдесят, и быстрее всего было попасть в Срединный Вестлан по воде. Если бы не обоз, можно было сразу взять намного южнее и пересечь Канильский хребет, в который упирался южный берег озера. Но с санями и повозками на это ушло бы раза в три больше времени, и Потапов, уже бывавший в этих местах, сразу посоветовал двигать к Марбуру.

Здесь уже говорили на другом языке. Местного наречия почти никто из людей Ивана не знал, но Босоволк прекрасно, а Потапов сносно говорили на срединном вестланском, и в Марбуре он тоже был в ходу. С хозяином гостиницы, с грузчиками, с паромщиками договаривался Босоволк, а Потапова Иван держал при себе на всякий случай.

С утра они прошлись по городу. Выстроенный на солончаках, Марбур до сих пор основные свои доходы получал с добычи и продажи соли. В Мара ловили рыбу – кету, горбушу, треску, сельдь; её солили, коптили и продавали по всем окрестностям. Город слыл зажиточным.

Мощёные улицы, приземистые дома под коричневой черепицей крыш, с выбеленными извёсткой стенами. Местные с любопытством оглядывались на чужаков. Иван понимал, что их внешний вид выдаёт приезжих. Потапов советовал прикупить местные плащи с капюшонами, заверяя, что в здешнем климате они так и так пригодятся. Иван купил себе и Потапову, но надевать не стал. Он не любил капюшоны, закрывающие обзор. Ничего не мог поделать с привычкой, вбитой ещё его учителем Алабугой, постоянно держать окружение в поле зрения.

Сейчас, расхаживая по каменному молу и ёжась от стекающего за воротник моросящего дождя, он жалел, что не послушал Потапова. Надо было взять плащ, капюшон и впрямь бы пригодился.

С мола Иван хорошо видел пристань и большой неуклюжий паром, на который заводили лошадей, перетаскивали сундуки и кули. Сегодня они были единственными переправляющимися; ещё два парома поменьше спокойно стояли у другого конца пристани и явно не собирались никуда отправляться.

Иван медленно двинулся к причалу. Погрузка вот-вот должна была закончиться, и ему тоже пора было на паром. Он отослал Потапова перевести туда заодно с его конём и своего скакуна, и сейчас шёл один.

Он думал о том, что ему предстоит, на что он идёт. Он не сомневался в своём решении, но до сих пор не был уверен в том, что получится. И если он проиграет, если Марья окажется сильнее и всё-таки выстоит… Он боялся додумывать, боялся представить себе, что в таком случае будет с Ликой. За себя он не переживал. Либо он победит, либо погибнет – всё остальное неинтересно. Но Лика, Лика! Она не заслуживает такой участи, она должна быть счастливой. А значит, он должен, обязан победить. Несмотря ни на что!

Он уже полтора месяца не получал никаких сведений из Волхова. Не знал, что там происходит, вытащила ли хотя бы Марья мальчишку, как собиралась, когда он уезжал. Разгуливают ли до сих пор Соловей с Бессмертным по его родному дворцу?

Всякий раз, как Иван вспоминал про Соловья и Бессмертного, в нём поднималось холодное бешенство. Он не мог простить этого Марье, не мог даже понять. Как она могла так поступить?! После всех войн и сражений с этими двумя мерзавцами, после всех потерь и пролитой крови она спокойно пускает их во дворец, а одного чуть ли уже и не в постель! И всё это не спросив его, даже не посоветовавшись. Просто поставив перед фактом. И она ещё смеет его в чём-то упрекать?!

Иван вспомнил день отъезда. Лика с Кошкиной провожали его на крыльце. Были Скаль-Грайские, Финист, Коломна, ещё какие-то чины. Марья на крыльцо не вышла.

Коломна почтительно передал ему письмо от царицы, извинился, объяснив, что у той жуткая мигрень и ей даже с постели сегодня встать тяжело. Иван молча выслушал враньё дьяка. Так же молча обнял и поцеловал Лику, бледную, несмотря на мороз. Сухо попрощался с остальными. Когда отъезжал от крыльца, обернулся, взглянув на верхнюю галерею.

Он был уверен, что она там, и не ошибся. Марья стояла, сиротливо прислонившись к парапету, и провожала его в одиночестве. Кажется, даже Баюна при ней не было. Впрочем, он не разглядывал.

Он знал, почему она там одна, почему не вышла провожать вместе со всеми. Письмо её он так и не открыл, отдав Лёне Чёрту и велев убрать к остальным бумагам. Он догадывался, что там, и не хотел подтверждать свою догадку.

Поздно. Решение уже принято, ничего не изменить. Марья сама его отпустила, она знала, на что он идёт. И никакие письма ничего не исправят.

Если бы она заранее ему всё рассказала, хотя бы попыталась объяснить и убедить! Но она даже сейчас нечестна с ним. Как будто он не понимает, зачем с ним послали Лёню Чёрта! Как будто не знает, почему формальным главой посольства поставили Лёшку Босоволка – хорошего воина, в общем-то, но никакого дипломата. Он ведь тоже присутствовал на совещаниях Марьи с Коломной, наизусть знает все эти ходы и приёмы.

А вот Окоём Иван держал при себе. Нет, он не собирался связываться с Марьей, да и с ней самой говорить не был готов. Но он не мог позволить себе остаться совсем без связи с Волховом. А вдруг что-то с Ликой случится? И Марье хватит совести сообщить ему? Он должен иметь в виду эту возможность, какой бы маловероятной она ни представлялась ему самому.

Иван машинально потянулся к карману, проверил привычную тяжесть. Окоём был на месте. Он подавил в себе мгновенное желание достать его, нахмурился и ускорил шаг.

Потапов шёл навстречу, но остановился, видя, что царевич сам возвращается. Груз, лошади, люди были переправлены на паром. Ждали только их.

– Всё? – сухо спросил Иван, подходя.

– Есть тут одна ещё, – неожиданно сообщил Фёдор, махая кому-то рукой. – Я сказал – решать вам. Но очень уж просилась.

– Чего? – нахмурился Иван, поворачиваясь.

К ним подходила высокая немолодая женщина в чёрном плаще с капюшоном, с посохом и сумкой через плечо.

– Кто это?

– Игуменья какая-то. Говорит, срочно нужно на тот берег. Вроде как тоже в Барилью собирается. Ну что, мать, – обратился Фёдор к подошедшей женщине, которая вряд ли была старше его, – вот его высочество царевич Иван. С ним и толкуй.

– Вы говорите по-нашему? – удивился Иван.

– Да, я знаю не только срединный вестланский, – ответила игуменья. – На востоке мне тоже случалось бывать.

Она говорила чисто, грамотно, почти без акцента.

– Так что вы хотите? – Иван с интересом рассматривал незнакомку. – Переправиться?

– Да, если возьмёте, ваше высочество. У меня есть чем заплатить, но шкипер сказал, что вы зафрахтовали паром только для своих людей, и отказывается пускать.

– А куда вам так срочно надо?

– В столицу, – коротко ответила женщина. – Меня вызывают к епископу.

– Епископу?

– Да, епископу Блатту. Я аббатиса Этерского монастыря, – пояснила она.

– И зачем вас вызывают?

В аббатисе не было ничего подозрительного, просьба её казалась вполне естественной и уместной, но Иван продолжал расспрашивать больше по привычке, чем из осторожности.

– Судя по всему, одна из дочерей дона Саважа собралась постричься, – скупо улыбнулась аббатиса. – И меня вызывают отговорить её. Или взять с испытательным сроком.

– Вот как, – усмехнулся Иван. – Я-то думал, настоятели и настоятельницы заинтересованы в притоке новых послушников.

– Богатые и влиятельные люди не очень любят отдавать своих детей в монастырь, – пояснила аббатиса. – Разве что незаконных. А мы, увы, зависим от них. И вынуждены прислушиваться к их желаниям.

– А при чём тут епископ?

– Епископ Блатт – старый друг дона Саважа.

Фёдор слушал, нетерпеливо переминаясь. Монашка казалась ему вполне безобидной, он не понимал пристрастия, с каким царевич расспрашивал её.

Иван, впрочем, уже потерял интерес.

– Ну ладно, – он пожал плечами. – Хотите, давайте с нами. Место есть. Как хоть зовут вас?

– Наина, – представилась аббатиса. – Наина Этерская.

Первый день плавания прошёл спокойно. Аббатиса почти не показывалась на палубе, да и Иван выходил ненадолго. Моросил всё тот же мелкий противный дождь, пронизывающий ветер пробирал до костей. Гребцы согревались работой. Остальные на палубе старались не задерживаться.

Иван сидел в каюте с Босоволком и Потаповым, рассматривал карты, прикидывал оставшийся путь. Если их ничто не задержит, через двадцать дней они должны быть в Барилье. Их должны ждать, Блэквуд отправил гонца. Возможно, их даже встретят и будут сопровождать.

Иван молча слушал Потапова с Босоволком. Он никого ещё не посвящал в свои истинные планы, хотя Потапов уже, кажется, кое о чём догадывался. Но и ему пока рано знать всё. Лёню Чёрта они отцепили, но Иван не был уверен, что в посольстве больше не осталось людей Коломны. Не Босоволк, конечно, тот явно не при делах. Но кто-то из нижних чинов вполне может оказаться дублёром Чёрта. Как раз на такой случай.

Впрочем, и с Босоволком ещё будут проблемы, понимал Иван. Он едет сватать царевичу невесту, и ничего более. Как только он осознает, что в планах Ивана совсем не свадьба, это его явно выведет из равновесия. И как он поступит дальше, Иван пока не мог предположить. Впрочем, у него ещё будет время подумать над этим.

Пока надо было просто перебраться на западный берег Мара. Горе-море было известно коварным характером: погода здесь могла измениться в считаные минуты. Ночью ветер усилился и сменил направление. Он налетал с севера порывами, бил о борт. Тяжёлое судно кренилось, потом, скрипя и постанывая, возвращалось в исходное положение. Через несколько минут всё повторялось.

Испуганные кони топотали на верхней палубе, всхрапывали, дико косились. Загнанные в узкие стойла и надёжно привязанные, они не могли свалиться за борт, но усиливающаяся качка их явно нервировала. Когда утром Иван вышел к своему жеребцу, тот едва узнал его, с трудом дав себя погладить.

Дождь прекратился, но ветер становился всё сильнее. Судно упорно сносило на юг, несмотря на все усилия гребцов. С ветром усилилась и качка. Ивану приходилось балансировать руками, передвигаясь по палубе. Он нашёл шкипера. Как и аббатиса, тот говорил по-русски, но намного хуже неё. Ивана, однако, он понял.

– Как идём? Держимся?

– Пока держимся, – шкипер сплюнул, хмуро посмотрел на север, на летящие рваные облака. – Но не знаю, что к вечеру будет. Да, чёрт гнилозадый, я к обеду не знаю, что будет!

Иван качнулся от очередного удара волны, схватился за борт. Пожилой седоватый шкипер уверенно держался на широко расставленных ногах.

– Видите?

– Вижу, – процедил Иван, сплёвывая солоноватые брызги. – До Ремана хоть дойдём?

– Не знаю. Сильно сносит. Может, и не выправим к Реману, на Бугольцу попадём.

Реман был ближайший порт на западном берегу Мара. Бугольца – небольшой рыбацкий посёлок в пятнадцати верстах к югу от Ремана.

– Так что теперь? – Ивану уже пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум ветра.

– Идём как есть, – шкиперу кричать не приходилось, голос у него был закалённый. – А там видно будет.

К полудню ситуация ухудшилась. Высоченные волны то и дело перехлёстывали через борт, заливая палубу. Шкипер приказал убрать все паруса, но мачты всё равно качались и гнулись. Гребцы выбивались из сил, пытаясь удержать судно на курсе. Но паром всё равно всё больше и больше сносило на юг. Иван понимал, что в Реман они уж точно не попадут.

– Сейчас повезёт, если до любого берега доберёмся, – озабоченно ответил Потапов, с которым Иван поделился своими сомнениями.

Никакого берега пока даже не просматривалось.

– Что, настолько всё плохо?

Они стояли на палубе, держась за ванты. К борту подходить уже не рисковали.

– Горе-море только с виду большая лужа. А так-то тут людей и кораблей затопило не меньше, чем на Тёплом море. И самое поганое, что никогда не поймёшь, когда налетит, когда стихнет.

– Ты же переправлялся тут.

– Ну да, – кивнул Фёдор, придерживая шапку рукой. – Дважды. Но мне повезло, я тут летом переплывал.

С нижней палубы по трапу выбрался Босоволк. Схватился за тут же слетевшую шапку, спросил, возбуждённо блестя глазами:

– Как погодка? Не думает стихать?

Иван промолчал. Фёдор покачал головой. Спрашивать смысла не было, всё и так было очевидно.

– Что паромщики говорят? Не потонем?

– Сами не знают, – нехотя ответил Иван. Помолчал, спросил: – Как остальные?

– Сидят, чего им! – беззаботно ответил Босоволк. – Кто-то лежит, кто-то блюёт. Я за коней больше боюсь. Пойду проверю, как они там.

Цепляясь за канаты и ванты, он перебрался в носовую часть, где в стойлах испуганно ржали и всхрапывали полсотни лошадей. Судно качалось, всё сильнее кренясь с борта на борт. Лошади валились, стукаясь боками об узкие стенки стойл. Босоволку было всё нипочём.

Он вернулся через десять минут, потеряв шапку. Иван с Фёдором так и стояли у мачты, с тревогой посматривая на грозно чернеющий северный край неба.

В трюм идти не хотелось. Но шкипер грозно рявкнул, приказав спускаться и не болтаться на палубе под ногами команды. Пришлось подчиниться.

Несколько часов просидели в тёмном и душном трюме. Свечи и лампы зажигать было бесполезно; качало так, что они моментально гасли.

Вдруг кто-то стремительно пробежал по трюму, выбрался на палубу, поскользнувшись и скатившись с трапа. Иван тревожно переглянулся с Потаповым и Босоволком. Через минуту к ним спустился шкипер с помощником и парой матросов.

Иван встал, перегородил путь.

– Что случилось?

– Пробоина, кажется, – севшим голосом ответил шкипер.

В темноте трюма Иван плохо видел его лицо, но по голосу чувствовалось, что на этот раз паромщик испуган всерьёз. Иван посторонился, пропуская шкипера с матросами, которые начали быстро спускаться вниз.

– Беда, – негромко произнёс за плечом Ивана Потапов. – Если пробоина большая, нам не выбраться.

– Твою мать! – выругался Босоволк. – Как-то вот не так я планировал сдохнуть. Не в этой солёной луже.

Иван промолчал. Шкипер вернулся через пару минут, показавшихся вечностью.

– Ну что? – встревоженно спросил Иван.

– А! – шкипер махнул рукой, отчаянно и зло. – Под самой ватерлинией пробило, хлещет, как…

Он так и не подобрал слова.

– Как быть? – спросил Иван, внутренне собираясь, как перед боем.

Шкипер помолчал, посмотрел нерешительно.

– Ваши люди как? Способны стоять?

– Всех поставлю, – пообещал Иван. – Говорите, что делать.

Шкипер притащил десяток вёдер. Выстроились цепью от пробоины до палубы, стали вычерпывать воду и поднимать наверх, передавая вёдра друг другу.

Но вода прибывала быстрее, чем удавалось бороться с ней. Иван лично встал в самом начале цепи, несмотря на возражения Босоволка и Потапова. Сразу же вымокнув с головы до ног, он яростно черпал воду, передавал ведро ближайшему Радько, хватал пустое, зачерпывал опять, с отчаянием видя, что все усилия напрасны: трюм заливало на пять вёдер, пока удавалось вынести одно.

Иван уже стоял по пояс в воде, когда очередной порыв ветра швырнул паром так, что царевич не удержался на ногах. Он упал прямо на бьющую струю, вода накрыла его с головой, и на секунду он с ужасом почувствовал, что вот-вот вывалится через пробоину наружу.

В следующий момент кто-то схватил его за ремень и рванул назад. Судно медленно выпрямлялось.

– Федька! – выдохнул Иван, отплёвываясь и ошалело мотая головой.

– Выбираться надо! – крикнул Потапов, хватая его за плечо и волоча за собой. – Потонем тут, к чёртовой матери!

– Нет…

Иван осёкся. В темноте залитого трюма вдруг стало светло. Он увидел аббатису с посохом, источающим непонятный свет. Она направила посох в сторону пробоины, и хлеставшая внутрь вода пошла обратно, словно Горе-море вытягивало её теперь из судна. На какое-то мгновение Иван словно оглох. Вой бури, удары волн, крики гребцов и его людей как будто утонули в окутавшей его вате, и он, заворожённый, лишь смотрел на спасительный свет аббатисы, выбивающий холодную тёмную воду из трюма.

Он очнулся от громких звуков заделываемой пробоины. Борт был цел, трюм чист. Только мокрая, прилипшая одежда напоминала о том, что пару секунд назад здесь была вода. Посох аббатисы по-прежнему светился, и царевич видел растерянные лица команды, испуганный взгляд Босоволка.

– Так вы колдунья? – хрипло спросил он Наину.

Она молча и строго посмотрела на него и повернулась, уходя. Иван рванул за ней.

– Постойте!

Несмотря на качку, аббатиса, освещаемая голубоватым светом посоха, шла ровно и спокойно. Она поднялась по трапу на палубу. Иван, как зачарованный, выбрался за ней.

Он не чувствовал, как дрожит от холода, не замечал растерянных вопросительных взглядов своей команды. Аббатиса подошла к борту и, приподняв светящийся посох, в хаосе бури, ночи и кипящего моря положила перед носом судна безмятежную водную гладь.

Сразу всё затихло, паром перестало качать. Иван расслышал собственное хриплое дыхание. Он видел, как колдовала Марья, но то, что сделала сейчас аббатиса, превосходило все его представления о возможностях Лонгира.

– Вы колдунья? – опять спросил он, когда она повернулась к нему.

– Нет, ваше высочество! – аббатиса смотрела спокойно и строго. – Колдунья ваша мачеха. А я простая настоятельница, которой в исключительных случаях разрешено применять Лонгир.

Она обратилась к ошарашенному шкиперу:

– Правь на Реман. Путь у тебя есть, завтра к полудню должны дойти.

– Разумеется. – Шкипер почтительно поклонился аббатисе и едва не бегом ринулся на корму, к рулевому.

– Кажется, вы спасли нас, – произнёс Иван, стараясь не отвлекаться на громовые крики и приказы шкипера. – Спасибо.

– Не за что, ваше высочество, – без улыбки ответила аббатиса. – Мне тоже нужно было добраться до берега. Желательно живой.

Она повернулась и спокойно спустилась обратно в трюм. Босоволк почтительно посторонился, пропуская её.

Чистая водная дорога продолжала лежать в бушующем море, прокладывая путь потрёпанному парому. Ивана пробрала дрожь, только сейчас он ощутил, как замёрз. Он охлопал себя руками и понял, что потерял Окоём Марьи. Видимо, выронил из кармана, когда упал на пробоину.