чём сказ поведу, всё так и было когда-то, а коли не было бы, не пошла бы сказка по свету.

Жил-был знатный боер, имел он богатства несметные, поместья беспредельные. Дворец его был сложен из камней самоцветных и ночью светился, как солнечным полднем. Девяносто девять было погребов под дворцом, и все набиты золотом и серебром, а вокруг дворца раскинулся прекрасный сад, где росли деревья заморские.

Но не золотом, не дворцом, не садами и не поместьями дорожил боер. Более всего дорожил он дочерью Кырмызой. Была она красна, как сама весна. Улыбка её точно солнечный восход ясна, очи — две звезды среди ночи, стан её тонкий — точно стебель гибкий, что колышется вечерком под тихим ветерком, голос серебристый — точно звон мониста, а платье на ней — такая краса, точно цветы, когда их омоет утренняя роса.

Семнадцати лет Кырмыза уже многих лишила покоя. Боер всё это видел и решил не выдавать дочь замуж за первого встречного-поперечного, а только за избранного молодца. А женихи к ней толпой приходили из-за тридевяти земель, из-за тридевяти морей. И надумал боер испытать их. Построил он высокую башню, а к ней лестницу из камней самоцветных шириной в две пяди и со ступеньками из стекла. Усадил он Кырмызу в башне, а женихам так сказал:

— Кто взберётся на лошади по этой лестнице, снимет у Кырмызы перстень с пальца да назовёт её по имени, тому она достанется.

Бросились молодцы его приказ выполнять, но никто выше первой ступеньки подняться не мог. Многие изувечились и ещё немало шею бы сломали, да вдруг объявился дракон на льве верхом, грива торчком, когти крючком; ступенька за ступенькой поднялся он по лестнице, перстень у Кырмызы с руки снял да по имени её назвал.

Привёл боер дочь во дворец, позвал дракона, обручил их, благословил, и началась свадьба, какой белый свет давно не видал. Весь люд веселится, пирует, дракон-уродина ликует, а невеста горюет, горько рыдает, как цветок увядает. Сердцем почувствовала бедная девушка, что лют он, этот дракон. Грустила девица, тосковала, от горя места себе не находила. Улучив минуточку, побежала на конюшню к своему любимому коню Гэитану. Этого коня давным-давно привёл из дальних стран отец Кырмызы. Но столько было у боера разных богатств, что про коня он совсем позабыл: конь-то был небольшой и невзрачный. Одна Кырмыза помнила о нём, поила ключевой водой, кормила отборным зерном. И вот прибежала она в тёмную конюшню, плачет, слезами заливается. А Гэитан заржал да вдруг спрашивает человеческим голосом:

— Чего ты плачешь, добрая Кырмыза?

— Как же мне не плакать, когда отдаёт меня отец за дракона с чужой стороны! Пришёл этот дракон к нам с недоброй мыслью.

— Не плачь, не причитай, а послушай лучше моего совета. Завтра, как прикажет тебе дракон в путь-дорогу собираться, отсыпь мне меру горячих углей, надень на меня узду золотую с серебряными удилами да отправляйся с ним. В пути держись позади него на три шага. Дракон тебя спросит: «Почему, дорогая Кырмыза, ты позади меня едешь?» Ты отвечай, что женщине следует позади мужа ехать. А как перестанет он оборачиваться, достань меч из ножен и держи его в правой руке на высоте драконовой шеи. Да покрепче за меня держись. Поскачу я вперёд, и снесёт ему меч голову.

Успокоилась Кырмыза, вернулась в хоромы и стала дожидаться отъезда. На другой день дракон велел ей в путь собираться. Взяла она меру, наполнила её пылающими углями и понесла Гэитану. Волшебный конь мигом съел все угли. Надела она на него узду золотую с серебряными удилами. И вот сел дракон на льва верхом, а Кырмыза — на Гэитана, волшебного коня, и отправились они к дальнему замку дракона. Кырмыза — цок-цок-цок! — всё отстаёт от дракона на три шага. А дракон всё оборачивается, на неё волком смотрит да спрашивает:

— Отчего ты, милая Кырмыза, отстаёшь?

— Женщине ведь положено позади мужа ехать.

Дракон засмеялся довольный и помчался, как ветер, только пыль столбом вьётся. А красавица Кырмыза дёрнула Гэитана за повод, вынула меч из ножен и подняла, как её конь научил. Гэитан рванулся, обогнал дракона. И снесло дракону голову прочь.

Понёсся лев через горы, через долы и привёз мёртвого дракона прямо в замок, где драконша-мать все глаза проглядела, сынка с красавицей рабыней ожидаючи. Да рано она радовалась, пришлось теперь ей горевать. От злости драконша руки перекусала, волосы на голове повырывала. Затопила она кремнёвую печь и решила Кырмызу живой или мёртвой найти, к себе привезти да в печи сжечь. Ни днём, ни ночью не угасал огонь в печи. Драконша рыскала по белу свету, но найти Кырмызу не могла.

А красавица Кырмыза вложила в ножны меч и поскакала на коне Гэитане по зелёным лугам, по высоким горам, по глубоким долам, через поле чистое, через леса — кодры тенистые, через реки широкие, через воды глубокие. Рано утром наехала она на село. День был ярмарочный, и съехались туда жители из разных сёл. Решила и Кырмыза здесь остановиться да отдохнуть.

А поблизости в одном селе — назовём его Фрасинешты — жил в ту пору парень, по имени Ион. Был он статный, красотою не обиженный, да вот беда какая — не мог себе невесту найти. За которых он сватался, те не шли за него, а которая рада бы его невестой стать, ему по душе не приходилась. Затосковал Ион и пошёл к знахарке, что по звёздам узнавала, кто чей суженый, да на бобах гадала, где кому счастье искать. И вот что сказала она парню:

— Отправляйся спозаранку на ярмарку и первого, кого встретишь, будь то старуха или дед, мужик или баба, парень или девица, веди к себе — так бобы говорят, счастье тебе сулят.

Едва рассвет занялся, парень уже к ярмарке подъезжал. А Гэитан, конь волшебный, знал о том, что Ион выехал из Фрасинешт, и говорит Кырмызе:

— Хозяйка, сунь руку в моё правое ухо, достань оттуда одежду да надень её.

Протянула Кырмыза руку и достала чабанские шаровары, длинную крестьянскую рубаху с вышитым воротом и рукавами, красный пояс, высокую шапку-кушму да пару опи́нок — лаптей остроносых, — всё новое, словно с иголки.

Нарядилась Кырмыза, косы свои длинные под кушму спрятала и стала походить на стройного да пригожего юношу.

Как начали звёзды на небе гаснуть да туман из долины поднялся, подъехал к ней Ион.

— С добрым утром, парень, — молвил Ион издали.

— Доброе утро! — ответила Кырмыза.

Слово за слово, завязалась беседа. Ион и говорит Кырмызе:

— Поедем ко мне жить.

Отнекивается Кырмыза, упирается, а Ион всё на своём стоит. Видит Кырмыза, не отстаёт Ион от неё, и поехала с ним во Фрасинешты.

Едут они, а Ион всё глядит на своего гостя, глаз не спускает. И нет-нет, да поймает то взгляд, то улыбку, то слово понежнее. И чудится ему, что не парень с ним едет, а девица. Думал он, гадал, а как домой приехали, опять к старухе знахарке побежал.

— Бабуся, — говорит он, — привёл я с ярмарки парня, и нет мне покоя: как гляну на него, всё мне чудится, будто девица это.

Зажгла старуха уголёк, на пламя поглядела и отвечает:

— Коль ты сомневаешься, испытай гостя. Поезжай с ним в чистое поле да возьмись наперегонки. Обгонит тебя гость — значит, парень и есть, а коль отстанет, так и знай: не парень он, а девица.

Вернулся Ион домой и говорит Кырмызе:

— Давай в поле прокатимся.

— Ну что ж, это можно!

Выехали они в чистое поле. Ион встал в стременах и показал Кырмызе большой курган:

— Давай, парень, поспорим с тобой, кто первый тот курган объедет да сюда вернётся.

Шепнула Кырмыза: «Скачи, волшебный конь Гэитан», и только Ион её и видел.

А Ион плетью лошадку хлещет, да куда ей до Гэитана — не та прыть.

Потерял Ион парня из виду и совсем встревожился: а вдруг тот не вернётся? Подъезжает к холму, а Кырмыза ветром навстречу несётся. Пришпорил Ион коня и хлесть, хлесть хлыстом, да всё напрасно. Пока объезжал он курган, Гэитан уже семь кругов отмахал.

Видит Ион, не угнаться ему за гостем. Устыдился он да опечалился, а потом опять к старухе пошёл. Раздула она уголёк и говорит:

— Лежат у тебя во дворе жерди. Подведи гостя да спроси: «На что годятся эти жерди?» Коль это девушка, то ответит она тебе: «На кудельки для прялки, на челнок или веретено какое». А коли гость парень хозяйственный, он скажет: «Можно из них ясли добрые для коней смастерить или плетень вокруг дома поставить».

Возвращается Ион домой, подводит Кырмызу к жердям да спрашивает, будто невзначай:

— Хороши жерди! Что бы нам из них смастерить?

— Эгей, братец! Ясли добрые из них получатся либо плетень крепкий. А какой домище таким плетнём обнести можно — с крыльцом да со всеми пристройками!

Оторопел Ион да опять к знахарке метнулся, рассказал ей всё, а старуха и говорит:

— Ступай домой, развесь на стене возле сабель, стрел, копий и палицы своей полотенца цветастые, вышивки разные да шерсти моток-другой. Как сделаешь это, веди гостя в дом. Коль он на оружие глянет — знай, что мужчина, а коль засмотрится на вышивки да на нитки шерстяные, не иначе как женщина.

Вернулся Ион одним духом домой, выполнил старухин наказ, а потом зовёт Кырмызу, будто оружие показать хочет. Бросился гость к оружию боевому, сабли да копья снимает, в руках вертит, осматривает да у Иона спрашивает, где пакля и смазка, — надо, мол, оружие почистить. А на прочее и оком не повёл.

Опечалился Ион и в четвёртый раз пошёл к старухе совета спрашивать. Старуха в печь подула, слово заветное нашептала, по ладони погадала, а потом сказала:

— Иди-ка домой да брось метлу у порога. А парня-то возьми с собой да уведи из дому. А как вернётесь да в дом заходить будете, гляди в оба и примечай: коль наступит он на метлу аль перешагнёт через неё, знай, что это мужчина, а коли метлу поднимет, подметёт, а потом в угол поставит, не иначе как девица.

Сделал он, как старуха велела. Походили они по селу и обратно домой пришли.

«Ну, теперь иль никогда», — подумал Ион. Вошёл он в дом и на метлу наступил, а гость схватил метлу, подмёл горницу да в угол поставил. Обернулся Ион и обнял Кырмызу:

— Любимая моя, жизнь моя, как тебя звать?

И тут сняла Кырмыза кушму с головы. Упали на плечи длинные волосы. И стала она прекрасной, как ясное солнышко. Посмотрела Иону в глаза — сама рада-радёшенька — и ответила ласково:

— Кырмызой звать меня.

И справили они весёлую свадьбу. Сто дружек голубцы делали, сто дружек народ извещали, что во Фрасинештах гуляют, на свадьбу всех приглашают. Был там пир на весь мир.

Зажили они мирно и дружно. Были они оба старательные, всё трудились от зари до заката.

Долго ли, коротко ли прожили они так, да началась вдруг война. Тут Иона и взяли в солдаты. Только он и успел родителям наказать: «Батюшка да матушка, берегите Кырмызу, работой тяжёлой не утруждайте, словом ласковым утешайте. Коль счастье меня не оставит и вернусь я живой да невредимый, буду вас на старости так холить-лелеять, что захочется вам ещё век пожить».

Ушёл Ион и как в воду канул — ни слуху ни духу. Не знали, жив ли он или голову сложил. Меж сабельных боёв да среди посвиста стрел удалось Иону письмецо домой написать: «Батюшка да матушка, берегите Кырмызу. Скоро конец кровопролитию, и вернусь я домой. Желаю вам здравствовать».

Старики помнили наказ и не давали невестке соломинку с полу поднять — так берегли её да лелеяли. Но тот человек, с которым Ион письмо передал, ехал, ехал и заехал ночью в лес дремучий. Вокруг тьма-тьмущая, хоть глаз выколи. Набрёл он на дом драконтпп, да и решил постучаться, на ночлег попроситься. Прикинулась старая ведьма радушной хозяйкой, впустила его, накормила, крепким вином угостила. Заснул гонец и, пока он спал, ведьма нашла письмо Иона, прочитала, сожгла и другое написала: «Батюшка да матушка, как дойдёт до вас это письмо, привезите девятнадцать возов дров, костёр сложите да сожгите Кырмызу. Я скоро вернусь и, коль не выполните мою волю, сожгу вас самих на огне».

Утром гонец отправился в путь. Долго ли, коротко ли ехал он и приехал к родителям Иона. Прочитали они письмо и залились горькими слезами. Услышав их причитания, прибежала Кырмыза, прочитала письмо и тоже горько заплакала. Пришла она к волшебному коню Гэитану, а тот заржал и спрашивает:

— Отчего, Кырмыза дорогая, слёзы льёшь?

— Как же мне не плакать, коли вот что случилось! — И поведала коню, что в письме говорится.

— Не плачь, не горюй!.. Вели родителям сделать всё, как в письме написано. А только костёр буйным пламенем разгорится, скажи им, что вместе с конём умереть хочешь. Подведи меня к костру и достань из моего правого уха платок, кинь его в огонь и скачи верхом прямо в пламя.

Привёз старик девятнадцать возов дров, сложил высокую поленницу, зажёг её, и разгорелся костёр — небу жарко стало. Взяла Кырмыза коня под уздцы, подвела к костру. А когда родители лица руками закрыли, чтобы не видеть, как она горит, Кырмыза выхватила у Гэитана из правого уха платок и бросила его в жаркое пламя. Огонь сразу стих, будто его водой залили, а Кырмыза вскочила в седло, пронеслась сквозь дым, взвилась к солнцу, полетела над тучами, над горными кручами, над полями да над лесами. Спустилась она наконец на землю и поехала тагом. Доехала до родника и решила остановить коня, соскочила на землю и прилегла отдохнуть у подножия холма.

— Пришла мне пора помирать, — сказал тут ей конь Гэитан.

Заржал он трижды и повалился замертво.

А Кырмыза тут же уснула. Проснувшись, увидела себя в большом, красивом замке. Лежала она на кровати и держала в руках двух красавцев сыновей, златокудрых богатырей.

Конь Гэитан оберегал Кырмызу и после смерти: грудь его стала замком с золотыми башнями, со стенами из драгоценных камней, с серебряными дверями, жемчугом украшенными, голова стала столом, уставленным яствами всякими, глаза да уши — двумя свирепыми волкодавами, что бегали вокруг замка. Из шерсти Гэитана перед замком вырос прекрасный сад, а в нём плоды разные зрели да птицы-певуньи пели.

И стала Кырмыза в том замке жить. Сыновья росли не по дням, а по часам и были красивые, словно два цветка.

Вот однажды, когда они по двору бегали, подошла к воротам чужая старуха. Учуяли её собаки, стали у ворот и не пускают. Старуха и говорит:

— Пойдите, сюда, ребятишки мои милые!

Ребята подбежали к воротам, а старая карга вытащила три волосинки из-за одного пояса да три из-за другого, отдала их ребятам и сказала:

— Возьмите волосинки эти. Ты брось их вон на ту собаку, а ты — на другую.

И, как только бросили их ребята, три волосинки превратились в три толстые железные цени. И приковали эти цепи собак к столбам у ворот. А старуха кинулась в замок. Лицо у неё злое, волосы дыбом стоят, глаза искры мечут, кулаки так к малышам и тянутся.

Собаки лаяли, рвались, и вдруг лопнули, разорвались цепи. Не успела старуха за дверь взяться, а собаки уж вцепились ей в спину и ну рвать её да трепать. Испугались ребята да закричали:

— Матушка, матушка! Выйди быстрее! Собаки старуху загрызли!

Кырмыза выбежала из замка и, как увидала злое лицо старухи, признала в ней проклятую ведьму-драконшу. Подняла она ребят на руки, приголубила и сказала:

— И поделом ей. Давно уж она меня извести хотела.

Не дали собаки ведьме перед замком залёживаться, а поволокли её далеко, на высокую гору, и бросили там под солнце жгучее, на песок сыпучий, чтоб её дожди размывали, чтоб ветры терзали, чтоб и следа её на земле не осталось.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Пришла нам пора к Иону вернуться. А он как раз с войны воротился, цел да невредим. Привязал коня у ворот и кричит:

— Выходи из хаты, Кырмыза дорогая! Гостей принимай, мужа встречай!

Да где уж Кырмызе было мужа встречать — ведь она за тридевять земель теперь от дома жила. Вышли родители, заплакали от радости, слезами Кырмызу помянули. Узнал Ион о беде великой, письмо подложное прочитал, сел на коня и принялся землю колесить вдоль и поперёк: от восхода до захода, от полудня до полуночи. Ездил, ездил, да так Кырмызу и не нашёл.

Утомился он на дорогах нехоженых, поистратил силушку в местах, где ноги́ человеческой сроду не бывало, бросил поводья и дал коню волю.

А было это в Кырмызиной долине. И вот, как из-под земли, выросли перед Ионом две собаки. Зарычали они и погнали коня прямо к замку, не давали ему с пути свернуть. А ребята как раз во дворе играли. Увидели всадника, закричали:

— Матушка, матушка, выйди поглядеть: к нам человек какой-то приехал!

Вышла Кырмыза, руку к глазам приложила, на гостя посмотрела и узнала Иона.

— Ах, сыночки вы мои милые, то батюшка ваш едет! — и принялась кричать: — Ион! Ион!

— Эгей, Кырмыза милая, много стран я обошёл, наконец тебя нашёл!

— Ионэл дорогой, давно тебя сыновья ожидают!

Поднял он ребят на руки, поцеловал, и сели они за стол. Пили, ели, о том, что с ними случилось, рассказывали. Три дня говорили — всё наговориться не могли, да сладкий сон им глаза закрыл. А как проснулись, увидели себя в чистом поле, на голой земле. Подивились они, по сторонам поглядели и увидели вдруг, что издали к ним пара коней, резвясь, скачет. Один из них был караковый конь Иона, а другой — волшебный конь Гэитан. Вскочили они на коней, взяли на руки сыновей и домой поехали.