I. Творческие процессы как объект учения о творении; две стороны этих процессов – субъективная, или процессы в духе, и объективная, или процессы в жизни; виды человеческого творчества. – II. Творчество в области разума; нисходящее понимание и понимание восходящее; увеличивающаяся общность объектов понимания; самоопределяемость понимания; критериумы понимания. Источник зарождения научных процессов; удивление, сомнение, недоумение. Цель научного процесса, его следствия и употребление. – III. Творчество в области чувства; четыре формы, под которыми оно является. Творчество в области чувства красоты; его противоположность с научным творчеством; непроизвольность и самоопределяемость его; склонность его осложняться всеми другими видами человеческого творчества и осложнять их собою. Возможность двоякого источника красоты. Бесцельность художественного творчества; его влияние на чувство нравственного и религиозного; его влияние на мышление. – IV. Творчество в области нравственного чувства; характер его осложнения; способность его возрастать под влиянием противоположного и значение этого факта для истории и политики. Три формы, под которыми является нравственное творчество: чувство, деятельность, учение. Объективное действие нравственного процесса: его способность смягчать и скреплять все человеческие отношения; субъективное действие его на дух того, в ком он происходит. Первозданная природа человека как источник нравственного процесса; конечная цель, к которой направляется он; идеал жизни и человека. – V. Творчество в области чувства справедливости; его отличие от нравственного творчества. Сострадание как источник, из которого выделяется правовой процесс; особенности его постепенного развития; он не осложняется другими видами творческих процессов, но уединяется от всех их. – VI. Творчество в области чувства религиозного; его особенности и значение в истории. Космический характер религиозного творчества как его первая особенность; соединение в нем всех элементов духа как его вторая особенность; возвращение им природы человека к своей первозданной чистоте как его третья особенность. Почему с изменением религии изменяются все стороны человеческого духа и все стороны человеческой жизни. Симптомы перед появлением религиозного процесса. Физическая природа и окружающая жизнь не суть источники, производящие религиозный процесс, но условия, его пробуждающие и на него влияющие. Два ряда явлений религиозного процесса – внутренний, состоящий в образовании религиозной концепции мира и жизни; и внешний, через который религиозная концепция входит в жизнь и устанавливается в истории. – VII. Творчество в области воли; политический процесс как важнейшая сфера этого творчества. Три вида усложнения политической формы: 1. увеличение через расширение того, что под формою; 2. повторение сходного, что пребывает в форме как часть ее; 3. распадение формы на своеобразные части. Важность этого последнего усложнения; разложение идеи блага на представления об отдельных видах блага как скрытая причина развития политической формы. Влияние развития политической формы на дух и его стороны; влияние этого развития на жизнь. – VIII. Творчество в области того, что лежит под политическою формою. Генезис языка, нравов, экономических отношений. В каком смысле нужно понимать бессознательность этого творчества.

I. Учение о творении рассматривает творческие процессы от момента зарождения их в духе до момента воплощения в том внешнем, что мы назвали формами жизни. Каждый такой процесс естественно распадается на две стороны: субъективную, или внутреннюю, – до выхода из духа; и объективную, или внешнюю, – по выходе из духа. Изучение первой раскрывает, что и как происходит в духе во время творчества; изучение второй определяет, что и как совершает человек для воплощения того, что образовалось в нем в творческий момент, в чем-либо внешнем. Или так как чистые произведения духа всегда суть формы, а его воплощенные творения всегда суть смешанные вещи, то можно сказать, что, раскрывая субъективную сторону творческого процесса, мы изучаем ход образования формы в духе или то, как он, будучи общею формою форм, входит определяющим началом в какую-либо эту одну форму; а изучая объективную сторону творческого процесса, мы раскрываем, как форма, исшедшая из духа, смешивается с веществом внешнего мира и, оформливая его, является сотворенною вещью. Так, в скульптуре следует различать, как возник в душе ваятеля какой-либо образ и как этот образ он выразил в мраморе, – как образовалась идея статуи и как образовалась самая статуя, воплотившая идею. То же найдем и во всех других видах творчества.

Соответственно формам, под которыми является дух, здесь изучаются: творчество в разуме, или процесс образования понимания как всестороннего познания чего-либо одного, и процесс создания науки как понимания всего; творчество в чувстве, распадающееся на процесс возникновения и развития религиозного чувства и образования религиозных учений, на процесс нравственных движений в человеке и происхождения нравственных учений в истории, на процесс пробуждения чувства справедливости и установления прав в жизни и, наконец, на процесс развития чувства красоты и воплощения его в прекрасных образах и других формах; и творчество в области воли. Мы перечислили здесь только нормальные и высшие формы творчества, истекающие из деятельного состояния нормального разума и из видов чувства. Но ясно, что и низшие и ненормальные процессы, совершающиеся в духе, источники которых были названы в предыдущем учении, также должны быть изучены.

II. Творчество в разуме, как уже было замечено, распадается на общий, присущий всей науке процесс понимания и на процесс созидания науки как множества повторяющихся процессов такого понимания, возникающих в порядке расположения тех объектов, которые последовательно становятся предметом изучения. О процессе, через который образуется понимание, было уже сказано достаточно при выяснении различия его от простого знания, и поэтому мы будем говорить здесь только о процессе созидания науки. Как и все другое, он должен быть изучен во всех сторонах своих. Мы остановимся на некоторых.

Сущность научного творчества состоит в последовательном раздвижении понимания; в том, что, повторяясь, оно захватывает все большие и большие области бытия, пока вне его, т. е. непонятым, не останется ничего, а внутри его, т. е. понятым, будет все. Так, начинается оно с понимания какой-либо единичной вещи, существование которой случайно открылось духу, и завершается определением сторон этой вещи. Оно может спуститься ниже и познать стороны каждой отдельной стороны познанной вещи: так, какое-либо свойство кривой, положим эллипсиса, может быть понято в сущности, в свойствах, в происхождении, в назначении и в сходстве и различии с другими свойствами той же кривой. Но далее, глубже и ниже, анализ понимания не может проникнуть, – не по бессилию, но по отсутствию того, во что он мог бы проникнуть: так, свойство есть у свойства; но у свойства свойства уже нет никаких свойств. Оно есть чистая сторона бытия, а не вещь как синтез сторон. Далее, от единичной вещи понимание поднимается выше: эта вещь есть часть чего-либо целого, напр. эта статуя есть часть искусства скульптуры или это падение есть проявление силы тяготения. То общее, проявлением чего служит единичная познанная вещь, подвергается, в свою очередь, изучению, и понимание совершает свой второй оборот: определяется сущность, свойства, происхождение, назначение, сходство и различие скульптуры и силы тяготения. Затем определяется то высшее и общее, частный вид чего составляет только что изученное; напр., скульптура есть частный вид искусства, тяготение есть одна из сил природы. Понимание делает этот общий вид и эту силу своим объектом и совершает свой третий оборот: познается искусство в своей сущности, свойствах, происхождении, назначении, типах и пр., и сила природы как начало, движущее вещество, – в тех же сторонах всякого бытия. Потом еще определяется общее, часть чего составляют искусство и сила, именно творчество как синтез творящего, творения и творимого – для первого и движение как синтез соединенного пространства и времени, движимого и движущего – для второго; и это определенное снова познается по всем схемам разума, а понимание совершает четвертый оборот. И наконец, как завершение всего, определяется Мир человеческий – как общее для творчества и Космос – как общее для движения и познается снова в пятом обращении понимания, которое здесь заканчивается. С каждым таким оборотом область понимаемого чрезвычайно раздвигается, и с тем вместе замедляется его вращающееся движение: восходящие круги становятся великими, многовековыми периодами совершенствования понимания и созидания науки.

Между свойствами этого движущегося понимания и как элемента, и как целого, замечательна прежде всего самоопределяемость. Нельзя извне чьею-либо волею – того ли, кто понимает, или того, кто наблюдает понимающего, – определить заранее, как должно понимать (форму процесса), до какого предела (прервать процесс) и что, какие истины должны содержаться в понимании (то, во что закончится процесс или результат его). Вообще по отношению к воле справедливо будет сказать, что человек не думает то, что хочет, но хочет то, что думает, – и это повсюду и вечно, без исключения тех, которые желали бы господствовать над мышлением, направлять и прерывать его; потому что самое это желание определено неправильным процессом мышления и всецело покорно ему. Впрочем, сказанное относится только к пониманию, но не к знанию, которое можно всегда прервать или изменить, так как оно отрывочно и бесцельно, не связано с внутренним строением разума и есть не более как проявление любознательности, т. е. желания нового и нового для разума, неспособного к мышлению над одним и потому утомляющегося однообразием. Все ошибочное в отношениях человека к пониманию происходило именно вследствие этого смешения его со знанием. Человек «узнает», – и действительно, может и он сам себя и другой его понудить узнавать одно и не узнавать другое, легко и без страдания, потому что вне понимания нет ни необходимости, ни потребности узнавать именно это одно (незнания чего, положим, требуется), но безразлично, что бы и как бы ни узнавать, лишь бы оно, это вновь узнаваемое, не походило на известное; но понимает не человек, но в человеке совершается понимание – он же только пассивный носитель его и наблюдатель, и остановить или направить это понимание так же невозможно, а всякая попытка сделать это так же мучительна, как невозможно и мучительно направить кровообращение или задержать дыхание. Раз открылось для разума существование объекта, он не может не познать всех его сторон, потому что не может уничтожить в себе которую-либо из схем познавания; а что найдет он в этих сторонах, этого он не знает и не может определить, потому что не создает понимаемого, но только его, уже существующее, обнимает своею мыслью. И далее, не может он (разум), открыв общее, к чему принадлежит вещь, т. е. существование нового, прежде неизвестного, – подавить в себе повторяющуюся деятельность схем понимания; а раз невольно и непреодолимо началась эта деятельность – он не может в сторонах этого общего познать ничего другого, кроме того, что есть в них и т. д. Самоопределяемость есть существенный атрибут научного процесса, вытекающий из его природы. Из других свойств научного творчества следует остановиться на определяющих признаках. Они также важны для установления правильных отношений человека к различным видам умственных произведений: чтобы не требовать от понимания того, что можно требовать от знаний, и не предоставлять знанию того, с чем необходимо примириться в понимании; и еще далее – чтобы не ждать, как результата, от знания того, что может дать одно понимание. Эти определяющие признаки должны стать критериумами, с помощью которых возможно было бы распознавать по некоторым явлениям зарождение науки у одного народа, или упадок ее – у другого, или мнимую науку отличить от истинной – у третьего. Важнейшие из этих критериумов – самоуглубление духа; отвращение от ничего не объясняющих знаний, хотя бы и новых и интересных в самих себе; поднятие в жизни основных вопросов, первых для сознания, над которыми никто не задумывается в обыкновенное время, считая их или с уверенностью разрешенными – когда наука еще не зарождалась, или равнодушно относясь к ним как к неразрешимым – когда наука умирает, или совершенно не замечая их – когда народ или время не способны к пониманию. Наконец, бывают в научном творчестве и произведенные свойства – те, которыми осложняется она под влиянием посторонних явлений и которые природе ее чужды, напр., антирелигиозность под влиянием политических тенденций или религиозность под влиянием религиозных движений.

Изучая происхождение научного творчества, следует определить, порождается ли оно удивлением при общем созерцании мироустройства и течения жизни; или сомнением как общим недоверием к бессознательно усвоенным по преданиям мыслям, мнениям и взглядам на природу, которые случайно в чем-либо одном вдруг оказались несомненно ложными; или, наконец, недоумением при виде отдельных загадочных явлений и предметов, которые, не будучи схожими ни с чем известным, сильнее поражают ум человека и впервые вызывают его мысль к деятельности.

То, что появляется, когда научное творчество закончено, бывает троякого рода: одно непосредственно вытекает из природы понимания, всегда заканчивает его и есть цель, ради которой оно и совершается; другое также всегда появляется и тесно связано с природою понимания, но не есть цель его, а только следствие: оно обнаруживается все время, пока совершается процесс, и этот процесс не прекращается от этого, но движется далее, очевидно, к иному, что и есть цель его; наконец, третье – есть употребление, пользование, которое можно сделать из научного процесса и делается человеком. Первое, цель научного процесса, открывается непосредственно из того, что такое этот процесс, и из природы того, в чем он совершается. Понимание как состояние есть цель понимания как процесса, и с завершением первого естественно и необходимо заканчивается второй. Как состояние, понимание есть неудовлетворенность разума и к нему деятельно стремится он, пока не удовлетворен, через понимание как процесс. Но, совершаясь в духе и в жизни, этот процесс невольно и неизбежно изменяет дух и жизнь, и это есть второе, что мы назвали, – следствие. Разум, через последовательное повторение в нем процессов понимания, совершенствуется и возвышается: более глубокое начинает занимать его, глубже задумывается он над ним и более тонко разлагает и познает. Чувство последовательно облагораживается, утончается и разлагается по мере того, как глубже и глубже спускается анализ в испытуемые им области. Простое, однородное, цельное – оно раскрывается в сложный мир возвышенных и тонких ощущений, столь же разнородных, как идеи, которые оно переживает в себе и которые облекает поэтическим покровом взамен той возвышенности, которую они дают ему. Различнейшее, противоположнейшее становится понятно ему, волнует его, то унося в высоты, никому не доступные, то погружая в глубину низкого, отвратительного, наполняя чистейшею радостью, неутолимою грустью, мучительными наслаждениями, – и все это одновременно, непостижимым ни для кого образом, кроме того, кто это переживает; пока, утратив способность к тому простому и несложному, чем жило некогда, не будучи в состоянии развиваться далее и по бессилию природы своей и по бессилию разума, который не бесконечно же возвышается, не способное возвратиться к прежнему, утомленное настоящим, оно не почувствует усталость и пустоту и, замирая, еще в последний раз испытает новые, но уже болезненные ощущения близости конца – и потухнет. Воля первоначально укрепляется пониманием, пока оно несложно; и затем разлагается им, когда оно, усложняясь, теряется в противоречиях. Но и на этих высших ступенях своего развития, вообще как целое, разлагая волю диалектически развивающимися идеями, понимание отдельными частями своими производит нечто совершенно противоположное разложению – фанатизм. Последний является потому, что каждая из взаимно противоречащих идей представляется безусловно истинною и, развиваясь, имеет способность вытеснять все из разума и овладевать всецело им. Индифферентизм воли и фанатизм воли производят – один разложение жизни, другой – созидание новой среди умирающей; так как, будучи произведены одною причиною, они и существуют вместе. Но здесь от субъективных следствий научного процесса мы переходим к объективным. Жизнь частью прямо, частью косвенно, через влияние на дух, преобразуется пониманием. Все формы ее развиваются, усложняются и утончаются. То, что в каждом народе бессознательно скрывается как инстинкт, через понимание сознается как истинное и свободно раскрывается в многочисленнейших формах. С пониманием развивается чувство, – и то, что некогда совершенно удовлетворяло человека, теперь уже становится для него недостаточно: появляется новое и разнообразное в жизни, что удовлетворяет это пробужденное чувство; становятся более утонченными все отношения между людьми. Наконец, и самые люди, некогда все схожие между собою, и жизнь их, некогда одна для всех, перестают быть однородными: типы сменяются характерами, и эти характеры уходят в себя, живут с собою, со своими мыслями и со своими желаниями, неохотно отдавая обществу требуемое должное. Это – индивидуализм. Таковы следствия научного творчества; наконец, третье – употребление его – есть предвидение (Конт), господство над природою (Бэкон), увеличение человеческого счастья (утилитаристы) – все то, что столь многими великими умами столь ошибочно принималось за истинную цель науки.

III. Творчество в области чувства, как уже сказано было, не так однородно, как творчество в области разума. Там оно всегда является под одною формою – понимания, здесь же является под видами творчества в области чувства красоты, чувства нравственного, чувства справедливости и религиозного чувства.

Художественное творчество состоит, как кажется, в стремлении освободиться от некоторого тягостного ощущения, испытываемого художественною натурою от избытка образов красоты и от чувств, наполняющих внутренний мир ее, через воплощение этих образов и выражение этих чувств в формах очертаний, звуков или слов. Таким образом, в то время как творчество научное идет извне к внутреннему миру человека, творчество художественное исходит из внутреннего мира человека, чтобы выразиться вне его; из элементов мышления и опыта, разнообразных и рассеянных, разум собирает и зиждет свой храм внутри себя самого, чувство же красоты стремится наполнить внешнюю природу прекрасными образами и, как бы перешедши в них из человека, начинает жить в этих образах своею самостоятельною, не умирающею жизнью. И в то время как художник, однажды выразив тяготившее его чувство в образе, звуке или слове, действительно перестает испытывать его, из века в век начинают испытывать это чувство все те, которые смотрят на этот образ или слышат это слово и звук. О том, как слагается этот образ, есть ли он только проясненное чувство, получившее очертания, или, возникая независимо от чувства, только проникается им, и почему, далее, он выражается в одном случае в пространственных формах, в другом – в преемственно сменяющихся звуках, в третьем – в мерной речи, все это должно быть рассмотрено в учении о субъективной стороне художественного творчества, и те немногие, к сожалению, заметки, которые художники и поэты оставили нам о своей внутренней работе, должны быть тщательно исследованы и оценены здесь. В учении же об объективной стороне художественного творчества должно содержаться учение о технике искусства, напр., в музыке – учение о композиции.

Между свойствами художественного творчества следует заметить его непроизвольность: тот, в ком совершается оно, не может ни подавить его в себе совершенно, ни даже задерживать на время без страдания, ни пробудить его, если неспособен к нему, ни определить по произволу форму, в которой выразится оно. Так, не может скульптор сделаться поэтом, ни поэт – скульптором; не может человек, чуждый художественного чувства, создать ничего, кроме пародий на художественные творения, которым ни он не даст ничего из своей души, ни они не дадут ничего душе другого. Далее, этому творчеству, как и научному, присуща самоопределяемость. Его зарождение, развитие и выражение во внешних формах совершается по своим внутренним законам, и с нарушением их – уничтожается или нарушается оно. В этом отношении можно сказать, что человек есть еще более пассивный носитель творчества в области красоты, нежели творчества в области истины. Наконец, замечательна тенденция художественного творчества к осложнению всеми другими элементами человеческого духа и к соединению со всеми другими видами человеческого творчества. Так является религиозное искусство, так происходит поэзия, проникнутая философскими и политическими идеями; или, с другой стороны – художественная наука и политические формы, проникнутые единством, гармониею и симметриею, как это мы видим в Древней Греции, в Риме и во Франции.

Рассматривая художественный процесс со стороны происхождения, следует изучить вопрос, лежат ли художественные образы в самой природе человека в виде потенций и те формы, в мире внешнем, которыми наслаждается человек, не потому ли и кажутся ему прекрасными, что соответствуют этому скрытому в нем миру красоты; или же явление красоты есть нечто космическое, разлитое по всему мирозданию, и только одна часть его заключена в человеке, другая же часть лежит в физической природе?

Цель художественного творчества, так же как и цель науки, выводится из его сущности. Подобно пониманию, оно не имеет цели вне себя и, раз пробудившись, по внутренней необходимости выливается во внешних формах так же свободно и так же бесцельно, как свободно и бесцельно торжественное настроение при виде звездного неба или радость при виде найденной утраты. В художественных образах, конкретных и единичных, человек выражает состояния духа, общие всем людям и вечные в них. Вот почему и всякое отдельное произведение искусства, в котором художник воплотил пережитое им чувство, понятно для всех народов и во все времена. В этом смысле нет ничего более универсального и вечного, чем искусство. Изменяются нужды людей, и привычки, и стремления их, а с ними меняются и формы общественной и политической жизни; падают и возникают государства, а с ними умирают и нарождаются новые и новые народы. Но как бы ни изменялся Мир человеческий, неизменны останутся в нем и грусть, и радость, и надежда, и отчаяние, и чувство отчужденности, и жалость утраты, а с ними неизменны и понятны будут и образы, и звуки, в которые выливаются или некогда вылились эти чувства. Этих типов художественно воплотимого чувства в душе человеческой определенное количество, и каждому типу соответствует несколько форм, в которых он может быть выражен: и образ, и звук, и слово, и сочетание линий одинаково в состоянии выразить и радость, и грусть, и нежность, и чувство величия или силы. Наряду с прямою целью, вытекающею из природы искусства (освобождение от тяготящего чувства через выражение его во внешнем) художественный процесс, подобно пониманию, имеет и побочные следствия: это изменения, производимые им в духе человеческом и в жизни. В своей чистой форме оно имеет свойство разлагать нравственное чувство, в своих осложненных формах – возвышать и укреплять его. И в самом деле, в то время как образ, нарисованный рукою одновременно и религиозною, и знакомою с красотой, возвышает простое религиозное чувство до энтузиазма, веет на созерцающего духом чистого аскетизма, внушает ему отвращение от всего земного, низкого, – в это же время чувство беспримесной красоты пробуждает любовь к земному, ставит земные радости и земные горести на недосягаемую высоту и своими некоторыми формами – ирониею и гордостью – вступает в борьбу и с нравственным, и со всяким другим чувством, профанирует их и наслаждается этою профанациею, заключая ее в обольстительные, только одной профанации присущие, формы. Что же касается до влияния на разум, то осложненные формы художественного творчества, хотя и пробуждают в нем деятельность, – напр., поэзия, проникнутая философскими идеями, и пробуждает любовь к философским вопросам и интерес к философским исследованиям, однако эти формы отнимают плодотворность у разума, внося неясность, неопределенность и излишнюю образность в мышление.

Рассматривая виды художественного творчества, следует подвергнуть специальному всестороннему изучению процессы выражения чувства в линиях (архитектура), в пластических и скульптурных образах (живопись и ваяние), в звуках (музыка) и в слове (поэзия).

IV. Творчество в области нравственного чувства так же способно к осложнению, как и предыдущие, но в несколько другой форме. Вследствие осложняющих влияний чувство прекрасного нередко переходит в формы не только отличные от неосложненной формы, но и прямо противоположные ей, как это случилось, напр., в искусстве, при переходе его из мира античного, где предметом поклонения и воплощения была физическая красота, в мир средневековый, где предметом поклонения и воплощения сделалась красота духа, – красота же тела пренебрегалась. Напротив, нравственное чувство под влиянием осложнений только изменяется в своей напряженности, правда, нередко до такой степени, что осложненная его форма кажется новым чувством. Так, в своем чистом виде будучи сочетанием доброты и правдивости, это чувство в своих осложненных формах – сострадании, самоотречении, аскетизме – является иногда таким, что вызывает удивление, как нечто новое и незнакомое, в людях и правдивых, и добрых.

Замечателен при этом самый процесс осложнения нравственного чувства, по своему характеру единственный в природе, не имеющий ничего и ни в чем подобного себе. Именно, все существующее не только в Мире человеческом, но и в Космосе усиливается в своей напряженности под воздействием подобного себе и уменьшается под воздействием противоположного: так, чувство красоты усиливается и становится более тонким при созерцании прекрасных образов, поэтическое дарование пробуждается от чтения поэтов, умственная деятельность возбуждается видом чужой умственной деятельности; или, с другой стороны – радость уменьшается при виде чужого горя, чувство красоты глохнет, когда не питается образцами, любовь к поэзии увядает среди прозаической деловой жизни. Совершенно обратное происходит в процессе развития нравственного чувства: почти не изменяясь под воздействием однородного, оно достигает величайшей напряженности под воздействием противоположного. Так, глубочайшая развращенность окружающей жизни пробуждает стремление к аскетизму в тех, которые сохранили чистоту чувства, – как это наблюдается, напр., в первых стоиках и первых христианах. Так, внутренняя фальшь и притворство, проникающие в общество или отдельные кружки его в эпохи упадка тех идей и чувств, которыми долго жили люди, вызывает страстное отрицание и обличение этой фальши со стороны людей, в другое время чуждых всякого фанатизма, как это наблюдается, напр., в последние дни первой французской республики или в нашей жизни в эпоху 50-х и 60-х годов со стороны той части общества, которая затем, в эпоху 80-х годов, подверглась такому страстному обличению и потому же, какое и почему выполнила сама двадцать лет назад. Это явление, замечательное в теоретическом отношении, имеет огромное объясняющее значение в истории, а также и в политике, где, если его хорошо понять, оно способно рассеять много опасений и погубить много надежд. Оно делает понятным и показывает внутреннюю необходимость того факта, что совершенное, окончательное падение нравственности никогда не бывает, а чрезвычайное поднятие ее уровня всегда бывает непродолжительно. Сумма нравственной энергии как будто остается вечно постоянною, но только не в человеке, а в человечестве; и всякое падение ее ниже обыкновенного уровня в целом обществе вызывает ее поднятие выше обыкновенного уровня в отдельных людях. Строгое отшельничество и пламенная проповедь о всеобщем покаянии возможны только среди глубоко павшего общества и тотчас ослабевают с поднятием общего нравственного уровня. В те исторические периоды, когда ничего выдающегося дурного не совершается, не совершается и ничего выдающегося хорошего; и когда недурны все, тогда никто особенно не хорош. С другой стороны, этим явлением объясняется и непрочность всякой победы, и недолговременность всякого поражения в политике и вообще в жизни: все торжествующее внутренно падает именно потому, что оно торжествует, и все униженное внутренно возвышается именно потому, что оно унижено; а внутреннее падение и возвышение есть источник и начало и наружнего падения и возвышения, – впрочем, всегда и по необходимости также непродолжительного.

Нравственное развитие является не под одною формою, но под тремя: чувства, деятельности и учения. Ясно, что развитие нравственного чувства лежит в основе, как производящая причина и развития нравственной деятельности, и развития нравственных учений: первая является обнаружением этого чувства в отношениях к людям, а вторые – или выражением его в слове (нравственная проповедь), или теоретическим обоснованием его со стороны разума (нравственная философия).

По своей природе нравственное чувство есть правдивость и доброта. Первая состоит в отсутствии всякого изменения внутреннего мира на пути к своему внешнему обнаружению, есть тожество между идеями, чувствами и желаниями и между словами, отношениями и поступками человека. Вторая – доброта – есть естественное расположение ко всем людям, сопровождающееся радостью – когда всем хорошо, и горестью – когда кому-либо дурно. Почему это так, зачем не одно что-либо, но два начала ставим мы в основу нравственности и какое значение скрывается за этими, по-видимому простыми чувствами, – все это мы не будем объяснять здесь, именно по чрезвычайной важности этого основания и по чрезвычайной глубине этого значения, надеясь посвятить этому труду большее внимание, чем какое могли и желали дать настоящему, где не содержится самое понимание чего-либо, но определяется и распределяется только понимание всего.

Между свойствами нравственного процесса замечательны два. Первое – это способность его скреплять и одновременно смягчать все человеческие отношения, безразлично, между кем бы они ни существовали и каковы бы они ни были. Так, напр., отношения зависимости, будет ли она политическая – одного побежденного государства к другому, победившему, или национальная – в одном и том же государстве слабейшего народа к сильнейшему, или сословная, напр., зависимость земледельцев от землевладельцев, или экономическая – неимущих и должников от кредиторов и богатых, или, наконец, личная – слуги от господина или служащего от начальника, – эта зависимость во всех указанных случаях утрачивает свой тяжелый и порою опасный характер, и это до такой степени, что если бы какими-либо способами можно было так укрепить нравственность, что нечего было бы опасаться ее изменения, то в сущности стало бы безразлично, каковы будут отношения политические, национальные, сословные, экономические и личные, потому что если все отношения проникнуты правдивостью и добротой, то жизнь подчиненного более свободна, безбоязненна и обеспечена, нежели жизнь равного с равным при низком нравственном уровне. Точно так же общество, чуждое нравственности, в сущности не сдерживается ничем, кроме страха или перед положительным бедствием, или перед уменьшением выгод; и в тех случаях, когда или бедствие неизбежно – как это было в Риме в эпоху падения, или уменьшения выгод можно избежать – как это бывает при оставлении родины или религии, – общество, народ или государство, чуждые нравственности, или мало-помалу распадается, или погибает разом. Напротив, ничто так тесно не сплачивает людей, как взаимное доверие и любовь, и когда эти чувства достигают высокой напряженности, общество не разрушимо никакими причинами. Второе свойство нравственного процесса чисто субъективное: он дает внутреннее успокоение душе и служит никогда не иссякающим источником чистой радости. Подобного влияния не оказывает никакой другой вид творчества: и понимание, и художественная работа, хотя приносят высокие, ничем другим не заменимые и ни с чем другим не сравнимые наслаждения и радости, но и в этой радости есть что-то мучительное, и эти наслаждения красотою и мыслью оставляют в душе холодный пепел, которого тем больше, чем сильнее горело в ней пламя наслаждения; именно успокоения не дают они. Таким образом, если мы внимательно оценим оба указанные свойства нравственного процесса, мы придем к невольному убеждению, что он есть основа и личной жизни человека, и общей жизни всех людей, что с ним неопасны никакие бедствия и без него невозможно никакое счастье.

В своей чистой, беспримесной форме нравственное чувство есть одна из сторон первозданной человеческой природы, столь же не обязанное своим происхождением ничему внешнему, как не обязан ему своим происхождением разум. Это видно из того, что всякий раз, когда человек действует совершенно свободно, т. е. не только в смысле какого-либо внешнего принуждения, но и внутреннего, своего, – он действует всегда нравственно; и всякий раз, когда он отклоняется от чистого нравственного пути, для этих отклонений есть причины в обстоятельствах, внешних для природы человека. Так, боязнь чего-либо внешнего – наказания ли, или осуждения – есть причина притворства, и кто не боится, тот никогда не лжет; а раздражение, воспринятое страдание есть причина злобы. Тщательное изучение этих причин, отклоняющих естественный процесс развития нравственного чувства, а равно и всех обстоятельств, которые увеличивают или уменьшают его напряженность, принадлежит уже другой форме учения о Мире человеческом – Учению о добре и зле.

Что касается до цели нравственного процесса, то изучение ее сводится к определению той конечной формы, в которую стремится воплотить этот процесс и природу человеческую, и человеческую жизнь. Мы склонны думать, что этот идеал человека и жизни есть сведение до minimum’a физической жизни, впрочем, без всякого искажения того, что необходимо и естественно в ней, – хотя, однако, и без всяких излишних, сверх необходимого, забот и мыслей о ней; и жизнь, посвященная бескорыстному познанию, чуждающаяся внешнего зла и чистая от внутреннего, полная заботливости о близких, которые не могут помочь себе сами, и о дальних – так, чтобы из людей никто не был забыт людьми, такая жизнь, свободная от удовольствий и исполненная внутренней радости, есть идеал, к которому одинаково должны стремиться и человек и человечество.

V. Творчество в области чувства справедливости можно было бы принять за один из видов нравственного творчества, если бы в некоторых явлениях не замечалось, что оно неоднородно с ним, и хотя вообще совпадает, однако изредка и отличается от него. Так, напр., когда долго унижаемый и притесненный совершил что-либо дурное – положим, обманул или разорил – не против того, кто его обидел, но против одного из тех, кто были виновниками его страданий, напр. слуга против сына своего бывшего дурного господина, земледелец против незнакомого ему землевладельца, рабочий против фабриканта, гражданин против чиновника, то тогда нравственное чувство хотя и побуждает нас забыть ему его вину, однако чувство справедливости противится тому, чтобы теперь и единично неправо обиженный и оставался и считался право обиженным. Или, если должник по бедности не возвращает того, что взял у богатого, а тот требует, то нравственное чувство сострадает бедному и осуждает богатого, а чувство справедливости признает, что требование право, а отказ в его удовлетворении не прав. Есть и еще более резкие примеры подобного несовпадения чувства справедливости с чувством нравственным. Напр., когда кто-нибудь, возмущенный низостью, жестокостью или другим чем в народе ли каком, или в сословии, или в кружке, в величайшем негодовании осуждает всех, кто принадлежит к этому народу, сословию или кружку, то в этом нет ничего безнравственного, и даже если возмутившие факты слишком резки, была бы скорее безнравственна всякая сдержанность, осторожность в суждении, как признак равнодушия, сердечной холодности; однако же такое отношение и глубоко несправедливо, потому что хотя бы нескольких, хотя бы одного человека несправедливо оскорбляет.

Творчество в области чувства справедливости есть в субъективной своей части процесс развития этого чувства как способности все более и более тонко различать справедливое от несправедливого, а в своей объективной части – процесс установления справедливых отношений между людьми посредством законов, нравов, обычаев и привычек. Первые зачатки этого процесса кроются в чувстве сострадания. Справедливость как будто вырастает из этого последнего чувства, хотя в действительности только отделяется от него, перестает быть смешанной с ним. Это происхождение потому присуще рассматриваемому процессу, что, кроме немногих случаев, нарушение справедливости всегда ведет к страданию. Грубая, простая, первоначальная форма несправедливости есть обида. Поэтому начало законодательного процесса и начальные обычаи, в нем выраженные и его поддерживающие, всегда имеют целью сдержать грубый произвол, дать слабейшему – по уму ли, по ловкости или по силе – защиту от беспричинных обид сильнейшего в ясно выраженной воле и готовности помогать со стороны всех (дела об убийстве, увечье, оскорблениях, краже). Дальнейший же процесс развития чувства справедливости и основанного на нем законодательства вообще чрезвычайно медлен и труден. В отличие от всех других процессов, и в том числе нравственного, здесь не имеет никакого значения и влияния напряженность чувства, – но только развитие в нем различающей способности. Это развитие совершается через последовательное разрешение сомнительных случаев, через появление фактов с новыми и новыми оттенками в значении и смысле, дающих новые и новые затруднения чувству справедливости, которые его утончают, когда оно поборает их. Вот почему усовершенствование законодательств так тесно и так неразрывно, как ничто другое, связано с увеличением исторической опытности у народов. Но еще задолго до этого совершенства процесс развития справедливости отделяется окончательно от чувства сострадания и становится совершенно самостоятельным и одиночным. И здесь мы снова видим его различие от всех других процессов в развитии чувства: они все усложняются в истории, проникаясь друг другом, он же упрощается, уединяясь от всех других. И закон, и его исполнитель в развитом государстве осуждает одного не потому, что его не жалко, и оправдывает другого не потому, что его жаль, – это чувство совершенно исчезает здесь – но просто потому, что один прав и другой не прав.

VI. Быть может, ни в одном из видов своего творчества природа человека не является в таком величии и в такой красоте, как в творчестве религиозном. Нигде человек не переступает того тесного предела, которым ограничен он, и даже в науке, поднимаясь в высшие сферы умозрения, он остается только ничтожною частицею мироздания, он сознает себя отделенным от этого мира, потому что сознает этот мир как внешний объект своей мысли; и только в той отрешенности от всего личного, от всего временного и земного, которая составляет сущность религиозного чувства, человек как бы освобождается от уз своих и сливается с Космосом и его вечным развитием в одном великом, всепоглощающем мировом чувстве. И только в этом чувстве человеческая природа, в других видах своего творчества как бы дробящаяся, колеблющаяся и рассыпающаяся в мириадах созданий, ярких, но недолговечных и меркнущих во всей своей обольстительной красоте, – только в этом чувстве она является как бы собранная в одно целое, и перед немеркнущею красотою и силою того, что выливается из нее в этот миг, преклоняются века и народы. В великие и редкие моменты, когда наступает это творчество, мелкое и волнующееся житейское чувство, минутные цели и минутные страсти, которыми живет и движется повседневная жизнь, – все это рассеивается как призрак, и из-за него выступает природа человека во всем сиянии своей первозданной чистоты и во всем величии понимания, что уже не первозданно-прекрасный и радостный мир вокруг нее, но мир мрака и скорби, изнемогающий в страдании, но полюбивший муку свою, смеющийся и отвергающий спасение. И перед красотою этого мирообъемлющего и всепроницающего чувства никнет красота науки, никнет красота искусства, никнет красота всей этой мелкопечальной и мелкорадостной жизни; и, только задевая лучами своими науку, искусство и жизнь, это чувство сообщает и им непреходящее значение и немеркнущую красоту.

Далее, если принять во внимание многосторонность, продолжительность и широту влияния религиозного творчества на человека во всех сторонах его духа и на жизнь во всех ее проявлениях, то мы должны будем признать, что нигде человек не является более могущественным, чем здесь. Какой великий государь, какой завоеватель, которого только знает история, имел влияние, равное тому, какое имел, напр., Кальвин? Как мало и недолговечно все, что совершили даже сильнейшие из людей, господствовавшие над миром – Александр Великий, Цезарь – в сравнении с тем, что совершил этот простой проповедник. Дела их и имена давно забыты – их знают только ученые, а его слово до сих пор живет в сердцах миллионов людей, которые думают, желают и делают то, чему он учил их, и его имя с благодарностью и любовью произносится миллионами уст. А он был еще слабейший из тех, в ком проявилось религиозное творчество. По справедливости можно сказать, что другие люди и другими сторонами своего духа творят в истории, историю же творят люди веры и религиозного чувства. Их жизнь и учение – это основа, на которой время вырисовывает сложный и разнообразный узор истории; это – то, чем живут народы и без чего не жили бы они, но сгинули бы подобно тому, как гибнут во времени безвестные племена и царства – и история не знает о них. Что же есть особенного, ни с чем не схожего в религиозном творчестве, что придает ему такое великое значение? Не пытаясь разрешить этого вопроса, мы выскажем о нем несколько мыслей, которые если и ничему не помогут, то и ничему и не помешают в разрешении[18].

К этим особенностям прежде всего относится несвязанность религиозного чувства, как со своею производящею причиною, с текущею, окружающею жизнью: оно возникает не из временных нужд и не им стремится удовлетворить; поэтому-то значение его и не утрачивается, подобно всему другому, с исчезновением этих нужд, но остается и тогда, когда исторический период, в который появилось оно, минует безвозвратно со всеми своими особенностями и потребностями. Это относительно времени; но то же следует сказать и относительно несвязанности религиозного чувства с каким-либо местом: не народ и не страна составляют предмет его, но человек, т. е. все страны и все народы. То, к чему бывает обращена мысль в моменты религиозного творчества, и то, чем живет в эти моменты сердце, для того, из кого исходит творчество, исполнено такого значения, что слово, с которым он обращается к людям, является средоточием мира, средоточием истории: он существует, чтобы вместить это слово, она готовилась, чтобы понять его, и ничего никогда человек не будет делать, кроме того, чтобы исполнять это слово, – потому что в нем его спасение и в повиновении ему его назначение. В этой отрешенности от всего, что во времени, и в этой отчужденности от всего, что есть на земле близкого и дорогого человеку, и таится одна из причин того, что времена проходят и слово не забывается, народы возникают и исчезают, покоряя свою жизнь тому, что вышло не из ее нужд и прихотливых изменений.

Вторая особенность, уже названная выше, состоит в том, что, в то время как во всех видах своей деятельности природа человеческая является как бы разделенною, частичною, – в моменты религиозного творчества она является цельною, как бы собранною в одно. И в самом деле, не человек творит понимание, но разум в человеке; не человек создает красоту, но чувство прекрасного в нем; не он делает справедливое и нравственное, но только одна из сторон его духа. Словом, ни в чем из творимого им, человек не живет всем существом своим, но только одною или некоторыми частями своего существа. Напротив, религиозное чувство не может быть отнесено, как к своему источнику, ни к одной из сторон человеческого духа в отдельности, но только ко всей человеческой природе в ее целом; и то, чем пробуждается это чувство или что изливается из него – религиозное учение, содержит в себе все элементы человеческого существа, не чуждо ни одного из них: оно всегда и одновременно бывает проникнуто и глубокою мудростью – хотя не есть произведение мышления, и чистою нравственностью – хотя не есть нравственное поучение, и исполнено высокой красоты – хотя не создано художественным чувством. Поэтому-то оно влечет к себе всего человека, убеждает его не доказывая, перерождает не поучая, возвышает и просветляет его природу бессознательно для себя самого. Как из всей природы человека изошло оно, так и всю природу человека покоряет себе и при этом не действует ни одною стороною своей в особенности, и ни на одну сторону его в отдельности. Оно полно цельности и единства, и в этом его тайна, особенность и сила. Можно изучить все религии, и ни в одной из них не найдется ничего глупого, ничего безнравственного, ничего несправедливого, ничего такого, что отталкивало бы от себя наше чувство прекрасного. Напротив, всем этим – высокою мудростью, нравственностью и красотою – запечатлена каждая религия, и притом в высокой степени[19].

Все то, что слилось в религиозном учении до неразличимости, потом выделяется из него, когда оно входит в жизнь, – и здесь лежит объяснение той многосторонности его влияния, которая наблюдается в истории. Как и всюду, влияние на творимое здесь происходит через влияние на творящее: изменяется дух и с ним жизнь, которая исходит из него. Тогда как под влиянием других видов творчества, производимых отдельными сторонами человеческой природы, отдельные же стороны и перерождаются в людях, напр., наукою – разум или искусством – чувство прекрасного; одна религия одновременно покоряет себе все силы духа, перерождает всего человека, так что со старыми богами оставляет он и государство, в котором жил, и искусство, которое любил, и науку, которою занимался, как это было, напр., при появлении христианства, когда языческий мир пал разом и весь. Но это падение бывает только временное: из скрытых элементов религии вырастают новые стороны жизни, те же, какие погибли, которыми присуще жить человеку, но только с другим характером, – новое религиозное искусство, другое миропонимание, отличное от прежнего государственное устройство. Так случилось в начале Средних веков: по-видимому, с язычеством навсегда погибало и искусство, и наука, и государство; в действительности же все это возродилось потом в новой и лучшей форме. И такое возрождение всегда совершалось после каждого сильного религиозного движения, напр., в европейской жизни после Реформации.

Наконец, третья особенность в религиозном творчестве, также указанная нами уже выше, состоит в том, что в нем человеческая природа возвращается к той первозданной чистоте, которой постепенное затемнение составляет, по-видимому, необходимое зло в истории. Вот почему момент его появления всегда предшествуется падением привычек, обычаев, нравов – всего того, чем и как живут люди ежедневно; явление единственное в истории. Человек становится просто человеком и перестает – бессознательно и невольно для себя – быть тем, чем его сделала история, цивилизация, вся окружающая среда. Он не действует более так, как привык действовать, он не думает более о том, одно нарушение чего еще так недавно казалось ему невозможным. Интересы неизмеримо важнейшие, истины высшие, нежели все, чем он жил дотоле, всецело овладевают им и как бы заволакивают от его глаз и людей, и природу. Он остается наедине с собою и со своим Творцом, и все, что обыкновенно разделяет их, – все, что возникло из истории, а не из природы человеческой, – оставляется им. И настолько прекрасно, настолько велико то, чем он живет в эти минуты, что, когда волнующаяся вокруг него жизнь снова пробуждает его к действительности, он не находит в себе для нее ничего, кроме осуждения. Его слово к людям – призыв к тому чистому и радостному, что он почувствовал в пережитые минуты, убеждение оставить все, в чем они и с ними еще недавно он сам находили и находят свое наслаждение и что теперь для него – одно осквернение человеческой природы и оскорбление для Того, Кто создал ее. И так много говорит это слово человеческому сердцу, так дорого оно ему, что ради него оставляется народами то, что не смогли бы вырвать у них никто и ничто.

Все эти особенности религиозного процесса, которые придают ему такую неизмеримую важность, заставляют отнестись к его изучению с возможно большим вниманием. И это внимание особенно должно быть направлено на те первые симптомы, которые ему предшествуют. Таковы некоторые явления человеческого духа, которые хотя по внешности, по своему точному смыслу остаются чуждыми, порою враждебными религии, однако в своей скрытой сущности бывают уже полны веяния религиозной идеи[20]. Это происходит потому, что пробуждающийся религиозный процесс имеет свойство окрашивать в известный цвет науку, искусство, поэзию, прежде чем появится в своем чистом виде. Как и в природе физической, в Мире человеческом иногда горизонт будущего уже загорается новым светом, хотя то, откуда исходит свет, еще остается скрытым. Не меньшего внимания, чем эти первые симптомы, заслуживают и те последние замирания религиозного процесса, которые нередко еще полны его имени, но уже далеко отошли от него по своей сущности, уже противоположны ему по значению. Нигде, быть может, вообще обманчивая наружность не бывает более обманчива, чем здесь; нигде внешняя форма и внутреннее содержание не бывают так слабо связаны между собою, как в этом чистейшем из произведений духа.

Как и повсюду, ведение исследования по схемам разума даст и здесь возможность не упустить чего-либо из виду. В учении о существовании процесса религиозного творчества следует рассмотреть отношение этого существования к природе человека и к лежащему вне ее; т. е. существует ли он неизменно в первой или является в ней временно, под влиянием второго. Заметим, что отсутствие всяких признаков этого процесса не только у некоторых людей (религиозные индифферентисты), но и у целых масс в некоторые моменты исторической жизни (напр., в XVIII в.) еще не доказывает, что религиозное чувство есть временное произведение условий жизни и влияний природы. Как потенция, и притом определенная, это чувство может лежать в природе человека в скрытом состоянии, и все значение внешней природы и условий жизни может ограничиваться лишь тем, что они пробуждают эту потенцию к жизни. В своей сущности религиозное творчество есть процесс развития двух параллельных рядов явлений: во-первых, явлений внутренних, состоящих в образовании одной общей концепции мира и жизни, – концепции, основанной на чувстве; и, во-вторых, явлений внешних, выражающихся в учении и в жизни, проникнутых этим чувством. В учении о сущности религиозного творчества оба эти параллельные ряда должны быть разложены на отдельные моменты, через которые проходит их образование: как зарождается, при каких условиях – внутренних, психических и внешних, физических и жизненных – развивается, наконец, как заканчивается эта концепция. Не утверждая положительно, мы склонны думать, что ни одна душа человеческая не чужда совершенно религиозного чувства; по крайней мере, разбирая внимательно отдельные психические моменты в жизни человека – каждого, кто бы он ни был и как бы ни относился к религии, – мы можем, указав на некоторые из них, сказать, что вот эти моменты (грусти, тоски, отчаяния) ближе к религиозному состоянию и другие (беспечности, веселья, самоуверенности) – дальше. А если мы можем это сказать про всякого человека, без какого бы то ни было исключения, то, следовательно, есть же что-то в его душе, но только заглушенное или недоразвившееся, что религиозно по своей природе. Там, где возможно сравнение, есть и сравниваемое, и где различие в степени, там сходство в сущности. Но однако, нельзя не видеть в истории и в жизни, что есть души по-преимуществу способные и склонные – к произведению ли, к восприятию ли религиозной концепции. Так, из двух людей, одинаково относящихся к религии, склонный к уединению более способен и восприимчив к этой концепции, нежели находящий удовольствие в общественной жизни. Сосредоточенность, внутренняя чистота, впечатлительность к окружающему и вместе отчужденность от него, гармония духа и многое другое, – все это необходимо для религиозного творчества и все это мы находим у тех, которые его проявили в истории или были восприимчивы к нему. Также нельзя не заметить и внешнего влияния на пробуждение и развитие религиозного процесса. Достаточно сказать, что далее определенного круга широты никогда не переступало религиозное творчество, чтобы убедиться, как значительно влияние природы здесь. Наконец, если мы подумаем, что никогда пророки не являлись в спокойные и счастливые времена, когда не о чем сожалеть и нечего ожидать, мы поймем, как велико здесь влияние жизни. Что же касается до наружной стороны религиозного процесса, то в нем следует изучить то общее (сходное во всех единичных религиозных процессах), что замечается в моменты, когда он исходит из субъективного духа; и то общее, что он вызывает в объективном духе воспринимающих, т. е. как религиозное учение последовательно перерождает человеческие души и человеческую жизнь, как устанавливается новая религия в истории.

Разложив религиозное творчество на элементы во времени – что за чем следует (процесс), необходимо далее разложить его на то, что мы назвали бы элементами его сущности – что именно составляет ту концепцию, которая развивается в последовательном ряде сменяющихся форм (процессирующее). Религиозное творчество, как уже было замечено, с одной стороны, отличается необыкновенною цельностью, отсутствием всяких внутренних противоречий и всякой двойственности целей и побуждений (по этому всегда можно узнать лжепророков, так нередко появлявшихся в истории); все отдельные проявления его как бы представляют собою повторение одного и того же, что составляет его сущность, – напр., страдание как искупление в Брамаизме, самоуничтожение в Буддизме; а с другой стороны, оно тайно содержит в себе все стороны духа и жизни – в нем собран весь дух и вся жизнь человека. Вот это-то все, что входит в религии и что выходит из них, сперва как бы сосредоточиваясь в духе одного – перед моментом видимого обнаружения религиозного процесса, и потом раскрываясь в историческую жизнь всех – в самом процессе, и должно быть изучено здесь в своей отдельности.

На других сторонах религиозного процесса – свойствах, происхождении, назначении, сходстве и различии – мы останавливаться не будем, потому что об одних из этих сторон было уже сказано ранее, а о других сказать что-либо мы затрудняемся. Здесь необходимы тщательные предварительные изыскания, и все необдуманно сказанное, ничего не разъясняя теперь, может помешать разъяснению в будущем.

VII. Учение о процессах творчества в области воли есть учение о процессах возникновения, развития и упадка политических форм и того, что обнимается ими. Потому что хотя в политическом творчестве участвуют многие стороны духа, и между ними прежде всего разум, сознающий желаемую политическую форму как цель и избирающий средства для ее осуществления, однако все эти стороны, по своей деятельности предшествуя проявлению воли, в конце деятельности сходятся к ней одной и через нее обнаруживаются. С другой стороны, хотя воля проявляется не только в политическом творчестве, но и во многом другом – однако политическая деятельность есть наиболее важное, в чем проявляется она, по значительности своей как объекта, по обширности своей сферы, наконец, по силе напряжения воли, которое необходимо обнаруживается здесь.

Сущность политического процесса состоит в последовательном усложнении. Это усложнение движется тремя путями и под тремя формами: через увеличение того, что под политическою формою; через повторение того, что в политической форме как часть; и через разложение самой формы как общего на своеобразные и целесообразные части, в ней скрыто предустановленные. Первый вид усложнения есть процесс последовательного роста государства через увеличение земель, им обнимаемых, и народонаселения, которое в нем. Здесь происходит как бы растяжение политической формы, и, при равенстве прочих условий, чем менее, и это другое все должно быть изучено здесь, что стягивается ею, тем прочнее она, тем надежнее и плотнее соединено то, что под нею; а чем обширнее стягиваемое, тем менее прочна она, тем слабее связано обнимаемое ею, – пока, достигнув известного предела, напряжение растянутой формы становится так велико, что она не выдерживает и разрушается (распадение слишком обширных государств). Вторая форма усложнения есть деление чего-либо одного в политической форме на тожественные части, из которых каждая повторяет собою целое, разделившееся; напр., когда суд, совершаемый или старшим в роде, или начальником в племени, превращается в суд чиновников или учреждений, совершающийся многими и во многих местах. Третья форма усложнения есть самая важная, и с тем вместе наименее зависящая от воли человека: последняя служит только пассивным орудием этого усложнения. Оно совершается не в государстве, но в самой политической форме, в том отвлеченном, что, проявляясь, образует государства здесь и там, теперь и тогда, переходя от народа к народу и от земли к земле, входя определяющим началом в жизнь их. По своей сущности это усложнение не только сходно с тем усложнением, которое происходит последовательно в органическом царстве и о котором говорили мы в своем месте, но есть то же, что оно. Это две различные сферы деятельности одного деятеля, два отдельные случая одного явления. Как и там, но только еще с большею ясностью – потому что здесь участвует человек и через его сознание проходят все внутренние, скрытые явления – усложнение это движется через разложение общей идеи, в которой выражается вся цель политической формы, на более частные идеи, в которых выражаются отдельные стороны этой цели и которые находят свое выражение в выделяющихся в политическом организме своеобразных и целесообразных формах или органах. Так, благо есть общая цель всех государств, – и пока не сознается людьми, в них живущими, то, из чего состоит это благо, государства остаются однородны, неразвиты, без всяких выделившихся органов. Это – племена, управляемые старшинами, в общественной жизни которых не определены ни моменты деятельности (что после чего должно следовать в деятельности), ни стороны (распадение деятельности по задачам ее). Но по мере того как проникает в сознание живущих, что есть не одно благо, но многие, или, точнее и ближе к истине, – что благо, будучи одним, имеет в себе виды – по мере этого разложения общего понятия на подчиненные, низшие понятия, происходит распадение простой дотоле политической формы на части, из которых каждая есть не то, что другая, и не для того, для чего другая. Так являются органы, охраняющие безопасность, обеспечивающие благосостояние, регулирующие порядок – военное сословие, земледельческое, управляющее, которые (органы) бывают первоначальными в государстве, если идея блага прежде всего разложилась на понятия безопасности, благосостояния, порядка. Далее, когда какое-либо из этих подчиненных понятий, все еще довольно общих, распадается само на подчиненные понятия, уже более узкие, тогда та своеобразная и целесообразная часть, которая служила его видимым выражением в государстве, снова распадается на части, из которых каждая уже не повторяет ее, как это бывает при усложнении второго типа, но есть нечто не схожее ни с нею, ни с чем-либо из вновь выделившегося, т. е. своеобразна и целесообразна. Так, если понятие благосостояния распадается на представление о благосостоянии физическом, умственном и нравственном, то появляются органы с исключительным назначением заботиться о физическом продовольствии страны и народа, охранять в нем добрые нравы, давать ему образование. Так продолжается этот процесс, пока все виды блага и всевозможные органы политической формы не осуществятся, – что, впрочем, до сих пор еще не имело места в истории, которая не знает совершенных политических форм. Это усложнение происходит, как принято говорить, – не совсем точно, но выразительно, – бессознательно, т. е. никто из людей логически не разлагает идею блага и подчиненные идеи не выражает в политических учреждениях. Это значит, что идея только разлагается в сознании, которое не создает ее, и жизнь разлагается через ее разложение, – как это и должно быть согласно с природою идеи, которая есть самостоятельное существо, проявляющееся в сознании, но не творимое им.

Что действительно развитие государственных форм имеет под собою как причину этот скрытый логический процесс, это ясно из того, что оно (развитие государства) совершенно не замечается в жизни народов или совсем не одаренных духовными силами, или одаренных, но несоответствующими, не теми, в которых могут проявляться и разлагаться логические идеи; хотя окружающая физическая природа и внутренние условия жизни у них остаются те же, как и у других народов, одаренных и развивающих у себя политические учреждения. Так, индейцы в Северной Америке, ведшие с соседними племенами войны столь же непрерывные, как и римляне с италийскими народцами, не развили у себя никаких политических форм, хотя жили в географических условиях еще более удобных, нежели какие представляет Италия. Или в этой последней – римляне развили могущественнейшее и совершеннейшее государство, какое только существовало на земле, а итальянцы никогда не могли устроиться, несмотря на все усилия и великий руководящий пример, в сколько-нибудь сносные политические формы. Ясно, что причина различия здесь лежит в особенном психическом складе двух различных народов, так как все прочие условия для обоих случаев остаются тожественными.

Изучая свойства политического процесса, следует определить его изменяющее влияние как на дух, так и на жизнь. Чем совершеннее в смысле постоянства, определенности, правильности становятся политические формы, в которых живет какой-либо народ, тем более определенным, постоянным и правильным становится весь психический строй такого народа, так как повсюду и постоянно все излишнее, произвольное, не ведущее ни к чему прямо полезному, сдерживается и мало-помалу подавляется в нем политическими формами. Это не случайность, что с величием в политическом строе не уживается величие в поэзии и в искусстве; и если бы какой-нибудь народ, исчезнув бесследно, оставил нам только своих поэтов и мыслителей, то, внимательно вчитываясь в их произведения и через эти последние проникая во внутренний склад их чувства и мысли, мы многое могли бы узнать о политической форме, в которой жил этот народ. Религиозное чувство также трудно уживается с сильно развитыми политическими формами, потому что утонченность жизни, ее регулярность, широкое развитие общественности – все, создаваемое этими формами, – развивает более внешние стороны духа, нежели внутренние. Воля становится более правильною, но менее сильною, и присущий ей объективный характер заменяется субъективным. Она лучше умеет сдерживать порывы того, кому принадлежит, нежели давать ему силу и мужество действовать на то, что вне его. Сильные характеры, не покоряющиеся жизни, но покоряющие жизнь себе, становятся все более и более редкими, пока об них не остается одно воспоминание, связанное с удивлением, как перед чем-то трудным, невозможным более, почти неестественным. Таково влияние политического процесса на отдельные стороны духа; но еще более заметно влияние его на жизнь. Многие явления в ней, напр. промышленность, торговля, совершенно невозможны вне политической формы. Нравы преобразовываются, утрачивая постепенно простоту, открытость, близость к природе, и искусственность всех человеческих отношений мало-помалу становится так велика, что все естественное кажется неестественным и все неестественное – естественным. Изменяется незаметным образом самый язык народа, становясь менее богатым, но более точным и правильным, и это опять не случайность, что совершеннейший по строению язык, ставший для всех народов лучшим методическим орудием в деле воспитания ума, есть язык Древнего Рима, а самый точный из всех, ставший языком дипломатии, есть язык Франции; тогда как язык греков и германцев, никогда не знавших у себя совершенных и правильных политических форм, будучи несравненно богат по разнообразию форм, чужд правильности и точности названных романских языков.

VIII. Изучая политический процесс, недостаточно понять развитие политической формы (генезис государства) и развитие тех органов, которые она выделяет из себя указанным выше путем (генезис учреждений); но следует изучить и процессы, совершающиеся в том, что под формою, что она обнимает, стягивает и регулирует собою. Это генезис народа как живого существа, развивающегося в политической форме. Сюда относится процесс возникновения, развития и умирания языка; процесс возникновения, усложнения и разрушения экономических отношений; процесс сложения, утверждения, перерождения и упадка нравов и обычаев и многие другие процессы. Все они еще более бессознательны, чем процесс развития политической формы и политических учреждений, – впрочем, не в том смысле, что народ не сознает, не знает этих процессов, но в том, что они совершаются непреднамеренно, без предыдущего сознанного желания совершить их. Здесь, как и во многих других случаях творчества, не человек что-либо совершает, но в человеке нечто совершается.