1. Учение о Мире человеческом и его отношение к учению о Космосе. Дух человеческий как творческий источник нового порядка вещей, не имеющих с вещами физическими другого сходства, кроме существования и сторон бытия; смысл и границы учения о Мире человеческом. – II. Распадение учения о Мире человеческом на учение о творчестве, о законах или соотношениях в творчестве, о добре и зле, о целях или о должном, о средствах или путях к должному и о сотворенном, или истории. Учение о творчестве и его формы: о творящем, о творении и о творимом. – III. Учение о творящем, или о духе как источнике жизни; состав этого учения. Два основные вопроса учения о духе – о том, что он такое? и бессмертен ли? Путь разрешения этих вопросов. – IV. Наблюдаемые отношения психических явлений к организму суть ли отношения свойства к существу или же существа к существу? Четыре доказательства самостоятельности духа как существа: 1. свойства не имеют возвратного действия на то, чего они суть свойства; 2. свойства не могут быть творческим источником вещей; 3. свойство не может оценивать и осуждать то, чего оно есть свойство, и стремиться к иному, нежели то, в чем оно пребывает; 4. свойство не может иметь природы, отличной от природы того, чего оно есть свойство. – V. Дух, самостоятельный как существо, не материален ли? Факт отсутствия прямого действия духа на вещество и вещества на дух. Закон тожества между природою причины, которая производит, и между природою следствия, которое производится ею; из производимого духом ничто не материально. Дух как нематериальное существо. – VI. Два сомнения, удерживающие от признания духа как нематериального существа: отсутствие в природе еще где-либо духа, кроме природы человека, и факт расстройства духовных явлений с расстройством организма человека. Понятие о причинности производящей и обусловливающей; факт, параллельный расстройству психических явлений от расстройства организма, где одно, исчезающее с расстройством другого – не есть его следствие и предшествовало ему по времени. Способен ли мозг служить органом психических явлений? Постоянство содержания, неизменность процесса и повторяемость, как необходимые условия в функционировании всякого органа; в психических явлениях изменяется содержание их, самая форма, и они не периодичны. – VII. Имеет ли значение для человеческого миросозерцания принятие или отрицание духа как самостоятельного нематериального существа? Невозможность материалистическо-механического воззрения на природу; принятие одухотворенного вещества как необходимое следствие отрицания духа как самостоятельного существа. – VIII. Будучи самостоятельным существом и нематериальным – что такое дух в самом себе? Мир «смешанных» вещей, в которых проявляется человеческое творчество. Вещество как неизменно входящее в них из природы; очертание как неизменно входящее в них из духа; способность духа производить неопределенное число раз одну и ту же форму; способность его творить разнообразные формы; дух как форма форм. – IX. Бессмертен ли дух? Смерть как отделение оформливающего от оформливаемого; невозможность приложить это понятие к духу. Смерть как изменение чего-либо в чем-либо; форма может измениться только в пределах формы же; невозможность измениться для духа, как для формы форм. Из творимого духом ничто не разрушается, но только выделяется из «смешанных вещей», сохраняя неизменно свою природу; следовательно, не может разрушиться и дух как источник неразрушимых вещей. Как следует понимать существование духа по разрушении тела; факты, могущие разрешить этот вопрос. Форма чистого существования, не замкнутого в какой-либо предел. – X. Разум, чувство и воля как формы, под которыми является творческий дух. Типы и состояния разума. – XI. Чувство и его нисходящие формы: волнения, состояния, типы, настроения; виды чувства; колебания чувства. – XII. Воля; о двух источниках желания – первозданной природе человека и его измененной природе; о целях воли; элементы и состояние воли. Вопрос о свободе воли; она не неограничена внешним для человека миром; именно потому, что она ограничена им, она не есть его создание и по времени предшествует его влиянию. Внешний мир как источник, отклоняющий волю от ее первоначального направления.

I. Учение о Мире человеческом есть вторая форма в Учении о познаваемом и с тем вместе последняя, которою завершается Понимание.

Что следует разуметь под Миром человеческим в отличие от Космоса, о котором говорилось до сих пор?

Как и Космос, Мир человеческий есть продолжение того же бытия, которое расследуется в первой части Учения о познаваемом. Во всем, что составляет его, мы находим те же стороны бытия, соответствующие схемам разума, которые находим и в каждой вещи, принадлежащей к физическому миру. Государство или искусство, так же как минерал или организм, имеет свою форму существования, свою природу, свойства, происхождение, цель, сходство и различие и количественную сторону. Таким образом, то, что познается в вещах Мира человеческого, есть то же, что познается в вещах мира физического. Но то, в чем познается это, уже не похоже на Космос.

В центре Мира человеческого находится новый источник бытия, чуждый миру физическому и которому чужд мир физический. Этот новый источник – человеческий Дух. Правда, он окружен Космосом, он погружен в материю. Но тот мир, который исходит из него, столь же сложен и разнообразен, как сам Космос, и, быть может, не менее велик и прекрасен, чем он. И этот исходящий мир столь же не похож на мир физический, также глубоко своеобразен и самобытен, как его источник, погруженный в материю, не схож с этою матернею.

В этом мире есть свои вещи – государства, религии, искусства, науки – и они не имеют с вещами физического мира другого сходства, кроме того, что существуют, как и они, и в тех же сторонах бытия; в нем есть свои силы, движущие эти вещи, – возвышающие, поддерживающие и разлагающие, напр., государства, – и они не имеют другого сходства с физическими силами кроме того, что действуют, как и они; в нем есть свои законы, но это уже не законы механического соотношения.

Потому-то и невозможно среди других существ, лежащих в Космосе, рассматривать и дух человеческий как одно из них, потому-то и необходимо признать рядом с Космосом существование второго мира, что тогда как в Космосе все есть сотворенное, из которого уже ничего не исходит, – дух человеческий есть творящее, из которого исходит мир новых и новых разнообразных вещей, которые живут, движутся и подчиняются новым, до акта творчества не бывшим, законам и силам. Возьмем ли мы в мире вещественном небесные тела, или минералы, или организмы, – мы видим в них последние звенья предшествовавшего творческого акта, которые сами уже лишены творческой силы. Камень, разбившись, может разделиться надвое; но эти две части уже были в нем; растение, умирая, может воспроизвести другое растение, – но это другое только воспроизводит первое и ничего нового не вносит с собою в мир. Словом, в мире физическом, сколько бы мы ни искали, мы не найдем ничего такого, что служило бы творческим источником новых, на него не похожих вещей, в которых действовали бы силы и законы им одним, этим новым сотворенным вещам, присущие. И в этом резкое и глубокое различие вещей мира физического от духа. Дух есть творческий источник политических форм, и эти политические формы разнообразятся, живут и умирают, повинуясь своим законам, и в них мы наблюдаем действие своеобразных сил; он творит формы прекрасного, и являются искусства, которые мы классифицируем и изучаем как самостоятельные существа, как организмы или минералы в физическом мире; из него истекают идеи, и мы познаем процессы их происхождения, их свойства, их жизнь. Ничего подобного мы не находим в существах материальных. Каждое из них замкнуто в самом себе, единично и ни в чем другом вне себя не пребывает. Его бытие ограничено существованием, природою, свойствами и пр., и, познав их, мы познали его; потому что, кроме этих сторон, оно ничего не имеет. Тогда как познав Дух, нам предстоит еще познать творения его, сложнейшие, чем сам он вне творческой своей деятельности.

Итак, под учением о Мире человеческом мы разумеем учение о Духе и том, что исходит из него; а также и о всем, что, не будучи произведением этого Духа, имеет, однако, соотношение с его только деятельностью и вне ее не проявляется. К последнему принадлежат, напр., явления добра и зла: не дух человеческий делает, что одно из творимого им есть зло, а другое – добро, не он придает совершенному это значение; но вне его воли и господствуя над всем, что происходит в мире человеческом, – одно является добром, другое – злом; однако же вне этого мира оно не проявляется. Есть еще другое, что носит на себе тот же характер.

II. Познание Мира человеческого, сообразно с природою своею, распадается на следующие формы: на Учение о творчестве; на Учение о законах, или неизменных соотношениях, господствующих в творчестве; на Учение о добре и зле как особом значении творимого; на Учение о должном или о целях творчества; на Учение о средствах или о путях к должному и на Учение о сотворенном, или историю.

Учение же о творчестве распадается на Учение о творящем, о творении и о творимом. Первое познает то, что творит, т. е. дух человеческий как источник жизни; второе познает то, как творит, или процессы творчества жизни; третье познает то, что творится, или формы жизни, – где под жизнью разумеется все, исходящее из духа и получающее после акта творчества свое особое, самостоятельное существование.

III. Учение о творящем духе человеческом, переходя в понимание, определяет существование его, раскрывает его природу, изучает свойства, открывает происхождение и назначение, устанавливает типы и определяет количественную сторону, т. е. отношение единичного ко многому.

Рассматривая внутреннее содержание учения о Мире человеческом, мы будем указывать на все формы этого учения, постановляя все вопросы, на которые здесь предстоит ответить разуму. Но уже не будем, как это мы делали в учении о Космосе, останавливаться над каждою отдельною из форм, давая на эти вопросы первые предварительные разрешения, которые могли бы послужить указанием при дальнейших разысканиях настоящих и положительных ответов на них. Причина этого – чрезвычайная сложность учения о Мире человеческом и желание внимательнее остановиться на тех формах его, которые не зависят от схем разума и присущи ему по его собственной, особой природе.

Так и в учении о духе человеческом как источнике жизни мы не будем систематически останавливаться на всех только что перечисленных формах, но только на некоторых, которые уже неоднократно привлекали к себе всеобщее внимание по своей чрезвычайной важности. Таковы два вопроса: о том, что такое дух человеческий; и о том, бессмертен ли он? Первый принадлежит той из перечисленных выше форм учения о нем, которая имеет своим предметом природу изучаемого, хотя и не занимает собою всю эту форму, – ей предстоит еще определить строение духа. Другой вопрос принадлежит учению о форме существования духа, так же не исчерпывая всей этой формы.

Вопрос о том, что́ такое дух человеческий, есть вопрос о самостоятельности того источника, из которого истекают общеизвестные явления мышления, чувства, воли и который сам остается скрытым за этими явлениями и недоступным прямому, грубому изучению. Поэтому здесь нам предстоит косвенный путь исследования: через познание того, что исходит из неизвестного источника, – определить природу этого источника, и притом с несомненностью, равною той, которую дает прямое изучение. Этот косвенный путь познания присущ, впрочем, всем высшим формам науки, касающимся важнейших областей бытия; только единичное и частное, ничтожное по своему значению, может быть предметом непосредственного, прямого познания.

IV. Итак, среди существ и явлений вещественного мира лежит ли особенное, им чуждое существо, которое мы называем духом? или этого существа нет, как самостоятельного, и то, что относится к нему как к своему источнику, принадлежит веществу же? вот основной вопрос, первый в учении о Мире человеческом.

Есть самые глубокие и самые точные основания думать и утверждать, что мышление, чувство и воля не суть свойства вещества, из которого состоит человеческий организм, и что, следовательно, источник их есть некоторое особое существо с независимым от вещества существованием и отличною от него природою. Эти основания все покоятся на необходимости некоторого определенного отношения между свойствами и сущностью, которое не замечается в отношениях между мышлением, чувством и волею, с одной стороны и между организмом человека – с другой.

И в самом деле, свойство чего-либо не может господствовать над тем, чего оно есть свойство. По самой природе своей свойство всегда исходит из того, в чем или на чем оно пребывает, и может влиять на внешнее, но возвратного влияния не имеет. В бытии как синтезе определенных сторон сущность, как основная из них, не может быть страдательным объектом деятельности свойств как обусловленных сторон, пребывающих в этой сущности или держащихся на ней, и всегда неподвижных по отношению к этой сущности. Поэтому всякий раз, когда мы замечаем, что какая-либо сущность (в данном случае – тело) подвергается изменяющемуся, и притом различным, непостоянным образом, действию каких-либо явлений, то мы должны заключить, что эти явления исходят от существа, отделенного от изменяемого; подобно тому как, видя притягивающееся тело, мы умозаключаем с несомненною достоверностью, что есть и другое, притягивающее его тело, – хотя бы последнее и оставалось для нас невидимым. Такое господствующее положение действительно принадлежит духу по отношению к телу; не ум мой размышляет, чувство волнуется и воля желает, повинуясь телу; но тело движется, выполняя решенное мышлением, приятное для чувства, поставленное как цель для себя – волею. Но высшим проявлением этого господства может служить факт, когда самое существование организма уничтожается под влиянием психического явления: это самоубийство. Как может свойство уничтожить то, чего оно есть свойство?

Далее, не может свойство вещи творить новые вещи. И в самом деле, по своей природе свойство или неподвижно пребывает в чем-либо, или влияет на что-либо внешнее для того, в чем оно пребывает, но что существовало ранее. Исходить же из свойства и становиться самостоятельною вещью ничто не может; потому что в свойстве нет силы придавать чему-либо существование, так как само оно не обладает им самостоятельно, но в зависимости от сущности того, в чем или на чем пребывает. Так, прямизна и кривизна линии не может создать новой линии, твердость камня не может произвести другого камня. Между тем из того, самостоятельность чего как существа в нас возбуждает сомнения, истекает многое, что пребывает затем отдельно: государство во всем разнообразии своих форм, наука, искусства и пр. Все это, появившись, существует независимо от субъективного духа, из которого вышло некогда (напр., та или другая политическая форма, раз созданная умом великого человека, остается и по смерти его, а иногда при жизни его – вопреки его воле).

Затем то, что пребывает в бытии как часть, его не может осуждать этого бытия и стремиться к другому, которого нет; так, свойство какого-либо существа не может оценивать его и стремиться к замене его другим существом. Потому что такое стремление противоестественно и такое оценивающее отношение невозможно, так как ему не на что опереться и не из чего изойти. И в самом деле, если что-либо не случайно и не временно является частью другого (в таком случае оно было бы самостоятельно, так как до соединения пребывало бы отдельно от того, чего потом стало частью), но входит в его сущность постоянным и неизменным элементом, как, напр., по обсуждаемому предположению психические явления входят нераздельною частью в организм, то ясно, что и для целого необходима эта часть, и для части необходимо это целое. Не будучи отделены друг от друга, не зная другого существования, кроме совместного, и не испытав совместности ни с чем другим, как только друг с другом, – как могут это целое и часть почувствовать неудобство этой совместности, которое одно могло бы стать источником этого оценивающего отношения? И на что могло бы опереться это оценивание со стороны части или свойства, кроме как на то одно, что составляет сущность и целое для него и что именно и оценивается? И что есть в свойстве или в части, что независимо от целого или сущности и даже в противоречии с ними могло бы создать в себе образ или понятие о чем-то другом, лучшем, нежели это целое или сущность? А между тем в отношениях духа к телу есть это оценивание: дух сдерживает многие из естественных стремлений тела, осуждает их и порою уничтожает; таковы все проявления грубой чувственности, естественные в теле как физическом организме и осуждаемые духом (чувство стыдливости), что не могло бы иметь места, если б дух в действительности был только свойством организма.

Наконец, не может свойство по своей природе быть отличным от того, чего оно есть свойство. Так, пространственным формам могут быть присущи только пространственные же свойства, т. е. соотношения с пространством; так, свойства движения не могут быть ничем иным, как отношениями к соединенному пространству и времени. Словом, к какому порядку бытия принадлежит существо, к тому же порядку бытия принадлежит и его свойство. Не может, напр., ни линия обладать тяжестью, ни движение – цветом или запахом. Между тем мышление, чувство, воля не одной природы с организмом. Различие между геометрическою теориею пределов и мускулами, между добротою и кровью, между стремлением к красоте и веществом мозга еще более и глубже, чем различие, напр., между прямою и тяжестью или движением и запахом. Здесь несоизмеримость яснее, очевидность, что одно не укладывается в другое, не есть часть этого другого – поразительнее.

Таким образом, все отношения духа к телу суть отношения не свойства к сущности, но сущности же к сущности (существа к существу). Перейдем теперь к рассмотрению того, что указывает на нематериальность этого, уже несомненно самостоятельного, существа.

V. Сюда относится прежде всего факт, что ничто из вещественного не обнаруживает своего влияния (непосредственного действия) на духовное и, наоборот, ничто из духовного не влияет (непосредственно не действует) на вещественное. За явлениями психическими и материальными скрываются два существа, из которых для одного не существует другое. И в самом деле, ни порядок, ни направление, ни сила, напр., мышления не изменятся, каким бы веществом и в каких бы количествах ни был окружен человек; между тем как всякое существо с несомненно физическим характером непременно почувствует на себе влияние окружающей физической массы. И наоборот: вещество физическое никогда не ощутит на себе влияния человеческого духа, как бы силен он ни был и как бы близко к этому веществу ни находился он. Словом, дух не чувствует присутствия вещества и вещество не чувствует присутствия духа, и это так общеизвестно, что противное сочлось бы за чудо[16]: было бы чудом, напр., если б человек одним желанием мог сдвинуть вещь, или одною идеею порядка мог разместить вещи известным образом, или одним гневом на что-либо материальное – уничтожить или разрушить его. Равным образом и противное сочлось бы за чудо: было бы чудом, если б близость большой горы как-нибудь влияла на мышление или близость больших залежей железа или какого другого вещества вызывала бы чувство радости у тех, кто на поверхности земли живет над ними.

Второе доказательство нематериальности того источника, откуда исходят психические явления, основывается на законе тожества между природою производящей причины и производимого следствия. Следствие всегда есть следствие только своей причины, и поэтому природы, измененной в сравнении с природою причины, в нем неоткуда взяться: в причине ее нет, а не из причины она не может явиться, потому что это другое, откуда она явилась бы и была бы ее причиною; т. е. опять в следствии была бы природа только причины же. Приложим этот закон к источнику психических явлений и к тому, что производит он. Вещество никогда не создавалось и не может создаться духом; а то, что создавалось им, всегда было не вещество. Так, теорема, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, равно и всякая другая истина, как известным образом соединенные между собою мысли, не имеют в себе ничего материального. А между тем и эта теорема и другие истины вышли, как из источника своего, из того, вещественность или невещественность природы чего в нас возбуждает сомнение. Далее, возьмем формы государств: то, что обнимается этими формами (т. е. совокупность людей и земель со всем тем, что есть у них и на них) вещественно и не создано духом; самые же формы, то, что обнимает это вещественное, суть идеи о должных отношениях между людьми, не заключающие в себе ничего вещественного, – и они-то именно созданы духом. Так же в картине, полотно и краски не суть произведения духа и материальны; но выражение, напр., грусти, в нарисованном образе, вышло из духа художника, и оно не материально (состоит не из красок, но выражено через известное соединение красок). Словом, неизменно и постоянно из того, чего природу мы определяем, исходят нематериальные вещи; а то материальное, соединяясь с чем они получают видимое существование, исходит не из него, но было прежде в физическом мире. Следовательно, эта неизвестная природа, источник нематериальных истекающих вещей, невещественна. И так как ранее было доказано, что она есть существо, то, следовательно, есть дух как нематериальное существо.

Это доказательство таково, что для всякого непредубежденного ума, который вдумается в него, существование духа как нематериального существа должно стать столь же очевидным, как для видящего падение камня очевидно, что есть кто-то (или что-то), кто его подбросил; потому что природа доказательства в обоих случаях одна и та же. И как человек, видя падающий к своим ногам камень, оглядывается не для того, чтобы убедиться, что действительно есть тот, который его бросил, но только для того, чтобы узнать – кто он; так и то, что остается для непредубежденного ума после приведенного доказательства, есть единственно познание духа, его природы и свойств, но уже не существования.

VI. Однако так как из всех людей наиболее жаждущие и достойные убеждения суть всегда предубежденные, то мы и остановимся на том, что – как это испытали мы сами – всего сильнее удерживает от признания духа как особого от тела существа. Сюда относятся два факта: несомненная связь между духом и телом; и отсутствие в природе внешней еще где-нибудь духа, кроме человека.

Правда, что дух, вообще господствующий над телом, находится также и в зависимости от него. Но доказывает ли это, что дух есть функция тела (отправление его)? Столь же мало, как зависимость тела показывает, что оно есть функция духа. Я хочу (это есть несомненно психический факт) писать это сочинение, и у меня есть мысли, которые я изложу в нем; и вот моя рука (часть тела) берет перо и движется, направляемая мыслью. Значит ли это, что движущаяся рука есть только проявление моего желания и моей мысли? Рассмотрим тщательнее следующий поразительный пример, в котором зависимость двух начал, несомненно отдельных и различных по природе, во всем подобна зависимости души от тела и есть даже в действительности тень, отражение этой последней. Передо мной висит картина, изображающая грустное лицо, и живость, с которою нарисована она, так велика, что всякий раз, когда я смотрю на нее, во мне невольно пробуждаются грустные чувства. Теперь я беру ее и стираю, порчу черты лица; выражение исчезло; и я вижу перед собою попорченный образ, который на меня уже не производит более прежнего впечатления. Что мы наблюдаем при этом? Изменилось расположение красок (пусть я стер так искусно, что они не остались на губке, но только размазались на картине), т. е. вещества, и по мере того, как происходило это изменение – начало исчезать, а затем и совершенно пропало и выражение грусти в лице. Теперь, было ли это выражение грусти присуще самым краскам, или оно нечто независимое от них, прившедшее к ним, чтобы в них, видимо, выразиться? Нет, потому что мы знаем, что грустное чувство прошло некогда по душе художника и через образ, возникший в нем, он выразил это чувство в веществе. Т. е. померкавшая и затем исчезнувшая грусть в картине есть особое от картины существо. Оно было ранее картины, и самая даже картина была нарисована для того, чтобы воспринять в себя это существо. Так точно с болезнью, когда неправильно изменяется, «стирается» прежнее устройство нервных центров, правда, человек теряет сознание или это сознание становится неправильным. Но как ошибочно было бы думать, что грусть в нарисованном образе есть только свойство красок, потому что исчезает с изменением расположения их, так ошибочно умозаключать, что утраченное сознание есть отправление расстроенного мозга потому только, что с этим расстройством и в зависимости от него оно утратилось. Как в картине краски, так и в психических явлениях мозг есть не причина, из которой исходит следствие, но побочное условие, которое или задерживает, или изменяет это следствие, идущее от другого источника.

Второй факт, что ничего подобного человеческому духу нигде, кроме человека, не замечается в природе, должен возбуждать гораздо менее сомнений и вообще незначителен. Даже и между чисто физическими силами весьма многие долго оставались скрытыми от человека, проявляясь заметным для него образом в одном или нескольких предметах (электричество в янтаре при натирании его, диамагнетизм в немногих металлах). И как эти одинокие факты, раз над ними задумался человек, повели к тому, что, внимательнее всматриваясь в природу, он открыл обширнейшие области могущественнейшего действия новых для себя сил, так, быть может, со временем всмотревшись глубже в Космос, – он откроет в нем повсюду влияние психического начала.

Многим внушает также сомнение – но это уже не убеждающий факт, а подавляющая убеждение сила авторитета, – что столько умов такой признанной силы утверждают, что психические явления суть отправления мозга. Это имеет простое объяснение: здесь действует ассоциация идей, не замечаемая теми, на кого она действует, именно вследствие своей могущественности. Все, которые, занимаясь физиологиею, задумывались над происхождением психических явлений, невольно объясняли их физиологическими причинами, потому что их мысль вжилась в эти причины. Но и все, которые занимались наблюдениями исключительно над психическими явлениями, т. е. субъективным анализом, также объясняли их с точки зрения духа как самостоятельного существа. Силу ума и, следовательно, свободы от невольных привычек профессии мы не будем оценивать у тех и других; хотя вообще перевес склоняется здесь на сторону идеалистов, так как по общему признанию всех людей они принадлежали к первым умам всего человечества. Платон и Аристотель в древнее время, Декарт, Спиноза и Кант – в новое по могуществу и точности мышления никогда не имели себе равных. Это вершины психического развития, выше которых никогда не поднимался человек. Но не мнения, кем бы ни высказывались они, важны здесь, а доказательства; а ни одному из физиологов еще не удалось обнаружить процессов, посредством которых, напр., понятия отделяются от мозга. И даже никто этого не пытался сделать, так как процессы эти внутренние и не могут быть наблюдаемы. Единственное же, что доказывали они и на чем основывалось всегда их мнение, что дух есть отправление мозга – есть зависимость психических явлений от мозга, что хотя и справедливо, но ничего не доказывает. Мозг есть не причина, производящая психические явления, но условие, при котором они происходят в духе. Неразличение здесь причинности производящей от причинности обусловливающей то, что уже ранее и другим произведено, есть именно то отсутствие тонкости и отчетливости в мышлении, которое всегда было так чуждо названным идеалистам и так нечуждо обыкновенным умам.

Но в самой области физиологии есть один факт, который, мы уверены, непреодолимо убедит тех, которые посвятили себя этой науке, что психические явления не суть отправления мозга. Его доказательная сила так поразительна, что причина, почему до сих пор никто не воспользовался им для разъяснения отношений духа к телу, может заключаться только в том, что он, как и все лежащее прямо перед глазами, не остановил на себе ничьего внимания. Его все видели, и потому именно никто не замечал. Искали тончайших доказательств в отдаленнейших областях знания, когда доказательство, не нуждающееся в подкреплениях и разрешавшее спор, лежало при самом входе в науку. Это – способность всякого органа только к одному отправлению, постоянному во времени, неизменному в форме, с тожественным содержанием. И в самом деле, ни один из органов человеческого тела не может ни на минуту приостановить своего отправления, не может ни в чем изменить процесса этого отправления, не может нисколько разнообразить своего содержания, – и это общий закон природы, не только человеческой, но и вообще органической. Так, сердце не может то сжиматься, то не сжиматься; в кровеносных сосудах кровь не может течь то в одном направлении, то в другом; поджелудочная железа не может выделять из себя то один сок, то другой. Каждый из этих органов, как и всякий другой, действует постоянно так же над тем же. Это закон тожества функционирования в органическом мире, основной для него и отличительный. Он определяет, что в каждом органе полная функция неизменно повторяется в следующей полной функции с сохранением тожества в продолжительности, в форме процесса и в содержании того, что процессирует. Нарушения этого закона никогда не происходит, и оно невозможно физически и немыслимо для разума; задержание же его причиняет болезнь, когда оно незначительно, и смерть – когда значительно. Основывается же он на сущности органа как своеобразной и целесообразной части организма, согласно с которою в органе в следующий момент не может произойти ничего, чего не произошло в момент предыдущий, – именно того одного отправления, для которого он предназначен своим строением и в выполнении которого состоит жизнь его. Теперь обратимся к психическим явлениям и посмотрим, таковы ли они, чтобы их можно было отнести как отправления к мозгу, как к своему органу? Нет, психические явления в последующие времена не суть то же, что в предыдущие, ни по продолжительности, ни по форме, ни по содержанию; напротив, во всем этом они бесконечно разнообразятся, не сдерживаемые никаким законом; словом, они не суть функции не только мозга, но и никакого органа. Никакой повторяемости нет в психической жизни человека. Сегодня я радуюсь, завтра грущу; теперь ни о чем не думаю, но сейчас буду решать геометрическую задачу; в последнее время испытываю ко всем зависть и желаю всем зла, а прежде был со всеми простодушен и добр. При этом, когда я от мышления перехожу к чувству или от чувства к желанию – происходит перемена в форме функции; когда думаю об одном и потом о другом или от одного чувства перехожу к другому – происходит перемена в содержании функции; когда от равнодушного состояния перехожу к деятельному – происходит остановка и возобновление функции или, по крайней мере, замедление и ускорение ее. И все это в неопределенные промежутки времени, с неопределенным разнообразием содержания форм, и без всякого болезненного ощущения в организме. То есть, если все это совершается в мозгу, то он есть такой орган, который в противоположность всем другим может то действовать, то не действовать, то с одним содержанием, то с другим; подобно тому как если бы легкие то дышали, то переставали дышать и вдыхали бы то кислород, то какой-нибудь другой газ, в одном случае внутренно расширяясь всем существом своим (как теперь), то просто образуя в себе углубление. Но все это могло бы совершаться в мозгу только в таком случае, если бы в последующие моменты времени он оставался не тем, чем был в предыдущие, т. е. постоянно видоизменялся бы в строении своем. Но тогда он не был бы уже органом. Итак, мозг есть или совершенно не орган, или он не есть орган мышления и других психических явлений.

VII. Но предположим на время, что все сказанное не сказано, и посмотрим, чем должно стать человеческое миросозерцание с отрицанием духа как самостоятельного существа. Мы утверждаем, что если даже принять это положение, если согласиться, что мышление есть отправление мозга, а мозг есть состав из серы и других веществ, находимых в природе, и все прочее подобное, – то это не будет иметь существенного влияния на самый характер миросозерцания, и оно не станет от этого ни материалистическим, ни механическим. От этого изменится только взгляд на вещество – оно утратит свой грубый и пассивный характер и на силы – они утратят свое исключительно механическое значение. В философии ничего не переменится; переворот произойдет только в специальных науках; не она окажется ложною, но они неполными и несовершенными. И в самом деле, пусть дух не существует, но только вещество и силы. Факт существования мышления, чувства и воли от этого не изменяется, и каковы бы ни были к нему объяснения, он не утрачивает своего великого смысла. Если не в духе, которого нет, совершается мышление, проявляется чувство, обнаруживается воля, – то, следовательно, в веществе, которое одно в природе. То есть веществу присуща не одна пассивная способность перемещаться под давлением механической силы, но и все то, что до сих пор ошибочно приписывалось духу. Ничего не изменяется в миросозерцании человека. Он становится ближе к природе, и эта природа одухотворяется. Все озаряется новым смыслом и получает новое значение, не худшее. Теперь уже не он сообщает одухотворенные формы некоторым предметам природы, но природа в нем, как в высшей форме своей, сосредоточила ту психическую силу, которая разлита во всей ней. Ничего не утрачивается из того, чем жило человечество в лучшие времена свои: ни идеалы красоты, ни идеалы истинного, ни добро как последняя цель всего не стираются из природы и не выходят из истории. Напротив, все проникается ими – не в одном человеке, но во всей природе живут они. Колеблется не существование их, но глубже и шире понимается то, в чем существуют они. Не дух – его нет – стремится воплотить свои идеи красоты в веществе; но само вещество стремится сложиться в прекрасные формы под влиянием присущих ему идей прекрасного (которые есть) и эти же идеи вложило (быть может, в сере) в природу человека – новый источник прекрасных форм, которые он знает не из опыта, но получил с веществом, которое в нем. Не дух стремится обнять мир своими схемами, но в самом мире живет мысль, которая воплощается в человеке как в одной из форм вещества, и кто знает – лучшей ли? быть может, есть еще совершеннейшие формы этого вещества, в которых сосредоточено могущественнейшее понимание и могущественнейшая воля. Не дух стремится направить безжизненную природу к нравственным целям, но она сама, эта природа, неудержимо стремится к ним – и он еще знает только ничтожную частичку их. Словом, если есть мышление, цели, идеалы и другие психические явления (и в этом никто не сомневается), то или есть дух и вещество как два самостоятельные и противоположные одно другому начала; или есть одухотворенное вещество — одно, но с двоякою природою, пассивное и деятельное, само из себя творящее формы, само себя устремляющее к целям, само себя понимающее; и ничего третьего, от этого отличного быть не может[17]. Таким образом, все, что идеализм утрачивает в духе с его отрицанием, он приобретает в материи; и все, что уничтожает материализм в духе, он находит у себя в веществе. Ни одна из побед материализма не выиграна, даже если ему уступлены все условия, на которые он предъявляет притязания; ни одно из учений в идеализме не колеблется, если даже он уступит во всем, что у него несправедливо требуется, – и все это так ясно и просто, что минет еще несколько поколений, и людям покажется невероятным тот факт, что был некогда период в истории, когда торжествовал материализм и все лучшие умы подернулись отчаянием, что в его горькой истине безвозвратно погибло все лучшее, чем некогда жил и на что надеялся человек.

Но все это только предположение. В действительности – и доказательства этого в том, что, по условию, на время мы согласились забыть, – нет психо-материи, но есть материя и дух как два отдельные друг от друга начала, самостоятельные и противоположные.

Теперь обратимся к рассмотрению того, что такое этот дух, и в особенности – что такое он в своей творческой деятельности как источник мира исходящих из него вещей. Раскрытие его природы как творческого деятеля объяснит нам и те особенности, которые мы уже заметили в нем ранее. Как и прежде, мы будем изучать его через изучение того, что создается им.

VIII. Все, что творится духом и что, исшедши из него, получает свое особенное существование, пребывает не в том чистом виде, в каком оно вышло из своего источника, но в смешанном: оно соединяется с тем, что уже ранее было в физической природе. Так, в сотворенной статуе есть несотворенная глина; в созданном государстве есть люди, земли и имущества, которые были и ранее, чем жизнь получила правильное государственное устройство; в более чистом виде являются произведения разума, но и в них к чистым идеям истинного примешивается все то внешнее, что в жизни народа служит наружным проявлением развивающейся науки и о чем мы говорили ранее как не об науке – система учреждений, способствующих заниматься ею, и научные литературы, в которых она внешним образом выражается. Поэтому для определения того, что именно исходит из духа, необходимо отделить в этих смешанных вещах все, что идет от физической природы; чтобы распознать сотворенное, нужно распознать не сотворенное в них. Заметим, что все эти смешанные вещи принадлежат к высшим типам бытия, сходным с теми, которые в чисто физическом мире заканчивают собою развивающиеся процессы. Они всего более чужды хаотичности, беспорядка, неустроенности. Что же в этом не хаотичном, устроенном принадлежит физической природе? Именно то, что безвидно, что чуждо всяких ограничивающих пределов, т. е. масса, вещество или вообще содержание. Со стороны же духа к этой хаотичной массе привходит форма, которая превращает ее, неустроенную и безвидную, в оформленные вещи. И ничего, кроме формы, не идет от духа, как ничего, кроме вещества, не идет от природы; зато вся форма принадлежит ему и все вещество принадлежит ей.

До какой точности и постоянства доходит в смешанных вещах эта разграниченность между идущим от природы и идущим от духа, это можно видеть, проследив разнообразнейшие проявления человеческого творчества. В образных искусствах человек берет из природы массу – краски для живописи, мрамор, глину или медь для ваяния – и этой взятой массе придает образ, который уже ранее возник в его душе. Здесь взятую массу мы должны рассматривать как безвидную, хотя в действительности она и имеет некоторый определенный вид в тот момент, когда берется. Она безвидна по отношению к тому образу, который воплотит в нее художник. Как и все в природе, она не лишена очертаний, и смысл этого факта имеет свое космическое значение; но для правильного понимания духа человеческого важно, что человек не только не сохраняет во взятой массе прежней формы, но, напротив, тотчас разрушает ее и придает другую, вышедшую из его субъективного духа форму. Т. е. из природы он берет только чистое вещество, так как форма, которую оно по необходимости имело прежде, отбрасывается им. В поэзии духу принадлежит также форма, как с внешней стороны – что так ярко выражается в различных видах поэтических произведений (драма, лирика, эпос) и особенно в стихотворческом ритме, так и с внутренней стороны – в образах выводимых лиц, в картинах описания, в порядке повествования. В случае же, когда выводимые образы тусклы, произведение тогда только имеет высокое значение поэзии, когда в него вложена какая-либо глубокая мысль, выраженная символически, – и тогда духу принадлежит форма этой мысли и порядок произведения, складывающегося в символ. В музыке природе принадлежат звуки, как известные вибрации воздуха, но духу принадлежит форма, в которую он сочетал эти звуки; и она так же прошла через душу композитора прежде, чем выразилась в звуках природы, как образ лица прошел по душе художника прежде, чем появился на полотне. Перейдем от искусства к другим видам творчества. В произведениях разума мысль есть в известном порядке соединенные понятия, а сами они – в известном порядке соединенные мысли, т. е. форма оформленных вещей. И со временем, если только науке суждено когда-нибудь завершиться, она вся станет одною мыслью, раскрывающиеся формы которой охватят разбегающиеся формы бытия. Наконец, в государстве духу принадлежат формы, определяющие отношения между людьми; и эти формы также проходят в уме политика, прежде чем в виде закона появятся в действительности. До какой степени незначущее положение занимает во всех этих видах творчества идущее от природы, это можно видеть из того, как мало искусства в простой массе красок или глыбе мрамора, как мало поэзии в наборе слов, или науки – в бессвязно набросанных мыслях, или государственности – в диких племенах, населяющих землю; и далее, как мало увеличивается достоинство музыки – когда она играется громко, или статуи – когда она велика, или научного произведения – когда оно растянуто, или государства (мы говорим о совершенстве его как политической формы) – когда оно велико или многолюдно.

Из всех приведенных примеров видно, что смешанные вещи, в которые составною частью входит человеческое творчество, проходят как формы предварительно через творящий дух человеческий и уже потом, соединившись с веществом природы, являются оформленными вещами в действительности. Музыка слышится в душе композитора, образ видится душою художника, политическая форма понимается умом политика, идея сознается в духе мыслителя, и уже потом – слышанное играется, виденное рисуется, понимаемое осуществляется во внешних конкретных вещах.

Но какова природа творимого, такова и природа творящего; и если из духа исходят одни чистые формы, то, следовательно, и дух есть только чистая форма; однако отличная от творимых, потому что из них уже не исходят новые формы, но, подобно вещам физического мира, они становятся неподвижны и недеятельны. И притом из духа исходит не постоянно одна какая-либо форма, но многие и различные. Поэтому в истинной природе своей дух есть форма форм. Подобно тому как солнце, стоя в средине исходящих из него лучей, в каждом из них отражает свою форму, так точно из духа как средоточия Мира человеческого исходят формы жизни и он в них отражается.

Отсюда понятно, почему дух невеществен. Форма в своем чистом виде (а дух есть чистая форма) и не может быть вещественна; потому что когда к ней примешалось вещество, есть уже оформленная вещь, но нет формы. Таковы все смешанные вещи, о которых мы говорили и в которых ничто материальное не вышло из духа. Также, что бы ни взяли мы в физическом мире, – выделим из него то, из чего оно состоит, – и останется всегда чистая форма, в которой нет ничего материального.

Замечательны в духе две особенности, о которых мы упомянули уже, но которые заслуживают, чтобы на них остановиться долее. Первая – то, что дух творит не один раз какую-либо форму, но неопределенное число раз. Форма исходит и исходит из духа, и он никогда не утрачивает способности снова и снова отделять ее от себя. Это какая-то общность духа. Он не есть форма одной этой исходящей из него формы, но всех таких. Каждая исшедшая форма конкретна и единична; то же, из чего изошла она, во всем подобно исшедшему, но отличается тем только, что не единично и не конкретно, хотя одно; это именно общность. Дух есть общая форма всех единичных исходящих из него форм того же вида. Вторая особенность – та, что он творит не одну какую-либо форму, но различные, не имеющие между собою ничего общего, кроме того, что все они формы, напр., форма государства и форма статуи. Это еще высшая ступень уже названной общности. Дух есть не только не эта форма, т. е. единичная, но и не такая, т. е. общая всех единичных сходных; он вообще форма. Все ограничивающее и определяющее есть он; но он не есть определяющее и ограничивающее так (каким-либо одним образом). В этом смысле ему особенно присуще название формы форм: он есть то одно, что все формы делает формою; есть условие, которое, как только оно соблюдено в чем-либо, так это, в чем соблюдено, становится формою; есть то, что в самой форме есть форма. В самом деле – формы бывают различные; есть же одно, что в них входит во все и вследствие чего они все становятся формами. Это-то именно и есть дух, входящий формою во все формы.

Небезынтересен при этом вопрос: теми формами Мира человеческого, какие проявились в истории и какие существуют теперь, – не исчерпан ли дух и исчерпаем ли он вообще? Т. е., это значит, могут ли еще появиться такие формы человеческого творчества и такие типы, характеры жизни, которые не будут иметь ничего сходного с теми, какие были и есть? возможно ли для человека что-либо совершенно новое, еще никогда не испытанное, чего даже в воображении своем он не переживал? идеи совершенно неожиданные, чувства еще ни разу не испытанные, искусства еще никогда не виданные, отношения между людьми, каких еще никто не пытался установить? Трудно сказать что-либо об этом, т. е. исчерпана ли и исчерпаема ли форма форм. Но, как кажется, мало вероятного думать, что нет более форм творчества и жизни и не во что более входить духу как определяющему началу. Во всяком случае, ввиду возможности, и даже вероятной, такого нового творчества допустимо желать возможно большего углубления человека в себя и возможно меньшей связанности его природы тяжестью уже существующих форм.

IX. Гораздо труднее, чем все предыдущие, вопрос о бессмертии духа. Здесь представляются два решения, взаимно противоположные; и хотя доказательства вообще склоняются на одну сторону, но и другая сторона имеет за собой если и не доказательство в строгом смысле, то нечто такое, что делает все сомнительным в этом вопросе, т. е. неясным, запутанным, непонятным. Все, что мы можем понимать в этом вопросе, указывает не столько на бессмертие духа, сколько на то, что он не может быть смертен: нет того, что могло бы исчезнуть в нем; нет способа (модуса), каким могло бы совершиться это исчезновение; нет того, во что, умирая, мог бы перейти он. Всякое умирание, как мы понимаем его, есть расторжение связи между веществом оформленной вещи и между формою, в которую было заключено это вещество; смерть есть отделение оформливающего от оформливаемого. Поэтому разрушаться могут только оформленные вещи, в них только, некогда происшедших, может совершиться это распадение начала ограничивающего, сдерживающего что-либо в пределах, и ограниченного, сдерживаемого (формы и материи). Так, тело человека умирает, когда частицы вещества в нем, не сдерживаемые более прежнею формою, распадаются; государство разрушается, когда от него отделяется политическая форма и то, что было под нею, становится простым географическим местом и этнографическою массою; картина исчезает, когда стерты в ней очертания; статуя уничтожена, когда уничтожен образ в ней; нарисованного круга нет более, когда мел, которым он был нарисован, собран на стершей его губке, а форма осталась невидимою на доске; дом уничтожен, когда куча дерева не имеет уже более вида дома. Словом, что бы мы ни взяли, сколько бы ни искали в природе, во всем, что разрушается, умирает, исчезает, мы не найдем ничего другого, кроме отделения формы от вещества и, как следствие этого, распадение вещества на свои первоначальные части – те, которые формою же были собраны в то сложное целое, что умерло. Поэтому в природе есть много такого, что никогда не разрушится – именно все, что не принадлежит к оформленным вещам. Неуничтожимого, вечного в ней гораздо более, чем временного, уничтожающегося. Разрушается, собственно, только одна категория бытия; и только потому, что принадлежащее к ней очень многочисленно и постоянно окружает человека, в последнем сложилось непреодолимое и совершенно ложное убеждение, что нет ничего, что бы не разрушилось когда-нибудь. А между тем никогда не нарушится отношение диаметра к окружности, никогда не исчезнут силы природы и законы, по которым они действуют; никогда не исчезнут геометрические формы и многое другое. Теперь, что же именно и как может разрушиться в духе, как чистой форме? Ясно, что разрушения в том смысле, как оно существует для оформленных материальных вещей, для него нет. Нет в нем частиц, которые, отделившись друг от друга, раздались бы в стороны, потому что не только самый дух, но и все явления в нем пребывают в одном времени: не может одна часть духа пойти вправо, а другая – влево или та – вверх, а эта – вниз, как нет правого и левого, низа и верха для мышления, чувства и воли. Не могут части духа (как это бывает во всем умирающем) разместиться иначе, чем были размещены прежде, когда они никак не размещены. Но если не разрушения в том смысле, как оно обыкновенно понимается, то хотя бы чего-нибудь соответствующего ему не может ли произойти в духе как в форме? Все, что могло бы соответствовать разрушению, – есть изменением а то, что противоположно ему, что есть его отрицание, это – тожество. Что из этих двух категорий, обширнейших, нежели жизнь и смерть, присуще духу? Измениться форма может только в пределах формы же, и именно – стать другою, от прежней отличною; но перейти в другой род бытия, перестав быть формою, она не может, равно как не может и исчезнуть. Так, окружность, разорвавшись, может стать разомкнутою кривою; но она не может ни пропасть совершенно, ни стать силою, законом, веществом или каким другим бытием, отличным от формы. Форма же форм, которая и не имеет какого-либо одного вида, этого определенного, в какую бы форму ни переходила – всегда останется тожественною самой себе, и даже не изменится, переходя. Разрушение, какое только возможно для формы, уже заключено в ней от начала, пребывает в ее природе, как присущее ей; потому что это разрушение, каково бы оно ни было, есть переход формы в форму же через форму (процесс) и как таковое – входит в форму форм. Таким образом, смерть, исчезновение входит как одна из составных сторон в самое существование духа, и умирание – в жизнь его. Заключенное в нем, оно не может уже появиться или, появившись, – привнести чего-либо, чего в нем не было прежде.

Все это, основанное на рассмотрении природы духа, совпадает с тем, что может быть выведено из рассмотрения создаваемого им. Формы, которые отделяет дух, не разрушаются; и поэтому не может разрушиться и он, источник их. Так, государственность, как форма, определяющая жизнь народов, не пропадает при разрушении самых государств, этих единичных, но только отделяется от них, и они пропадают, оставленные ею. Она же входит в жизнь новых народов, и эта жизнь становится государственною и остается таковою все время, пока и от нее не отделится форма, чтобы перейти в другую жизнь. Так, истина, что сумма углов в треугольнике равна двум прямым углам, никогда не может исчезнуть. Она разрушилась бы только тогда, когда перестала бы быть истиною или вообще когда что-нибудь расстроилось бы, изменилось в ней. Но ясно, что ничего подобного никогда не произойдет и не может произойти с нею. Так, настроение, некогда прошедшее по душе художника и выраженное им в прекрасном образе, никогда не исчезнет из этого образа и будет пробуждаться из века в век в душе каждого, кто смотрит на этот образ. И мы даже не можем себе представить, каким бы образом могла исчезнуть мысль – раз сохранилось выражение, в котором заключена она, или чувство – раз сохранились неизменно черты или звуки, запечатленные им, или какая-либо политическая форма, или вообще что-либо подобное из созданий духа. Мы ясно чувствуем их бессмертие, и не было бы ни истории как понимания прошедшего, ни развития в ней как дальнейшего усовершенствования потомками того, что передано им предками, если б при сохранении формы в произведениях духа могло исчезать то, что заключено им (духом) в этих формах. Но – и здесь мы подходим к тому, что делает все неясным и смутным в вопросе о бессмертии духа, – каково отношение этого вложенного содержания к заключающей форме? и остается ли оно, и если да – то в какой форме и где пребывает, когда разрушается, стирается, затеривается эта грубая вещественная форма, звуки, краски, мрамор и пр.? Возвратимся к примеру, который мы уже рассматривали. Когда стираются на картине черты лица, в которых была выражена и которые пробуждали грусть, пропадает ли эта грусть? Где стертые краски – мы знаем; но куда исчезает, где находится выраженное и пропавшее чувство теперь – этого никто не знает и на это никто не сумеет дать ответ; а между тем, раз оно было, и притом ранее и независимо от выразивших его красок (в душе художника), оно не могло исчезнуть вместе с ними и в них. Здесь, по-видимому, мы имеем дело с бесследным исчезновением, – хотя ведь черты, образ как пространственное очертание и были ранее картины, и остается, когда исчезла она, и вообще есть в каждой частице пространства. Но вот еще факт, который уже внушает нам сомнение – действительно ли в произведениях духа с исчезновением формы пропадает и самое содержание ее. Возьмем какую-либо геометрическую теорему и рассмотрим три случая: во-первых, пусть она открыта и сознается кем-либо, но нигде не записана, т. е. не выражена ни в каких знаках, не имеет для себя, как для содержания, никакой формы, – таков бывает первый момент вновь находимой истины; во-вторых, пусть она открыта и записана где-либо, но никем не сознается – как это было, напр., со множеством истин, открытых в древности и забытых в эпоху, последовавшую за падением языческого мира; и наконец, в-третьих – пусть она и не записана, и не сознается. В каком из этих трех случаев существует истина, выраженная в теореме? Относительно существования ее в первых двух случаях не может быть сомнения; в первом – когда она сознается только – потому, что она тотчас может быть обнаружена сознающим в звуках или в письменных знаках, а то, чего нет, – нельзя обнаружить; во втором – когда она только записана – потому, что она тотчас будет сознана, как только будут прочтены словесные знаки, в которых она выражена, и тогда не будет ничем отличаться от несомненно существующих истин. Но если она существует и тогда, когда нигде не записана, и тогда, когда никем не сознается, то, следовательно, она есть и тогда, когда и не записана, и не сознается; т. е., когда не имеет никакой формы, которая заключала бы ее, – подобно чувству грусти, которое запечатлено было в нарисованном образе и пропало, по-видимому, когда он стерт. Это находит себе подтверждение и в общем тайном сознании людей, и в одном глубоком соображении: то, что выражено в теореме, напр., в этой: «сумма углов в треугольнике равна двум прямым углам», – в самом деле существует независимо от того, сознается или не сознается кем-либо; да и те, которые впервые сознают ее, как и всякую другую истину, называют этот момент первого сознания не изобретением, т. е. чем-либо таким, что и появляется только в момент сознания, что им создается; но открытием, т. е. только нахождением того, что уже ранее существовало, но оставалось скрытым и что теперь делается ясным для всех, находя себе, как содержанию, соответствующую форму.

Если, сосредоточив все силы свои, мы вдумаемся в это замечательное явление, мы поймем и вместе признаем многое, чего не понимали и поэтому не могли признать прежде. Где существует теорема ранее ее открытия – а несомненно, что она существует; где существует грусть, раз прошедшая по душе художника, затем выраженная им в образе и видимо исчезнувшая, когда этот образ разбит, – там же, в таком же значении и столь же несомненно существует и источник проявления как этой истины, так и этого чувства – дух человеческий, когда организм или вещественная форма, его заключающая, разрушится, подобно тому как разрушается мрамор статуи или стираются буквы книги. И здесь, в этой невозможности сказать «где», заключается то непонятное, о чем мы сказали, что оно делает темным вопрос о бессмертии духа. Но темное здесь – для силы представления только, которое не может преодолеть привычек представления только этого и только здесь, т. е. одного конкретного и притом связанного непременно с местом, – привычек, которые всем окружающим укреплялись и ничем никогда не ослаблялись. Здесь же, в единичных разобранных нами явлениях, открывается совершенно особая, никогда и ни в чем еще не наблюдавшаяся форма существования, которая не имеет ничего общего с тем грубым существованием, о каком единственно мы знаем через наши органы чувств. И это существование столь же несомненно, как то другое, прежде известное и грубое, и для разума, которым единственно понимается, оно не менее очевидно, чем то последнее – для зрения и осязания. Где в самом деле существует истина ранее ее сознания? на что мы можем указать как на заключающее ее? В пространственном смысле – в том, с которым единственно свыклись наши понятия, – ее нет. Она нигде, это справедливо; и она есть – и это тоже справедливо и не противоречит здесь одно другому, как противоречит во всем прочем, что мы знаем. Она не существует ни в каком месте: все, на что мы укажем, все, что мы назовем, все, о чем можем подумать – есть другое, есть не она; и однако же, она есть, существует, не касаясь этого другого и не связанная с ним, повсюду и нигде. Это существование, не соединенное ни с каким местом и чуждое всякого средоточия, есть единственно чистая и совершенная форма существования, где к нему не примешивается ничего чуждого, что внешним образом определяло бы его, т. е. ограничивало и стесняло бы его первоначальную и истинную природу, которая состоит в соприкосновении ее с пространством – не с этим и не с тем, вообще не с местом в пространстве, но с ним самим в его целом.

X. Как творческий источник, дух обладает не только в высокой степени общностью, но и тою особенностью, что исходящие из него формы, как бы раскрываясь, высвобождают друг из друга новые и новые формы, с значением все более и более узким, пока последняя из них, слившись с веществом и оформив его, не станет сотворенною вещью. Так, прежде всего, цельный как существо, он является под тремя формами: разума, который стремится понять все, чувства, которое стремится оценить все, и воли, которая стремится осуществить все. Разум же является под нисходящею формою типов, и каждый из последних – под еще более нисходящею формою состояний, и только из последних каждое непосредственно уже разлагается на акты творчества (единичные процессы понимания). Так, теорема, что «сумма квадратов, построенных на катетах прямоугольного треугольника, равна квадрату, построенному на его гипотенузе», есть не создание духа в его непосредственном значении, но дух под формою разума, явившись своеобразным типом у греков вообще и у Пифагора в особенности, в один из моментов своего деятельного состояния открыл эту теорему. То же следует сказать о чувстве и об воле. Типы разума различаются по временам, расам, характерам и выдающимся индивидуумам. Так, в Средние века склад разума был не тот, какой мы находим теперь; и в этом лежит объяснение как того явления, что в то время думалось многое такое и потому, что и почему мы уже не можем думать теперь, – так и того, что в Новое время многим умам, напр., энциклопедистам, многое искренне думавшееся в Средние века казалось просто обманом по отношению к другим и притворством по отношению к себе. Так, в те эпохи простое сравнение считалось и доказывавшими, и теми, кому доказывалось, за довод с безусловным значением, напр.: «дурной монах лучше хорошего светского человека, подобно тому как золото, смешанное с грязью, лучше чистой меди» или еще: «императорская власть ниже папской, подобно тому как луна, заимствующая свой свет, ниже солнца, которое светит своим собственным светом» и многое другое. Или по расам: метод, к которому наиболее склонны французы, есть выведение из общего частного, что так сказалось у них в великом развитии математики, в централизованном управлении, в систематичности законодательства, в особенном характере реформации (Кальвин) и философии (Декарт); англичанам же то, что из правильных оснований выводится правильно, еще не представляется безусловною истиною, пока не подтвердится фактом; следовательно, ощущение доказательной силы логического вывода у них не одинаково с французами, и они склонны поэтому более от частных, очевидных фактов восходить к общим выводам, что так сказалось у них в опытной философии Бэкона, в децентрализованном управлении, в церкви, смешанной из католицизма и протестантства, в несистематизированном законодательстве и многом другом. По характерам: человек со спокойным характером и слабою силою представления образов способен проследить за всеми сложными доказательствами, которые пред ним развиваются, – и если ничего не найдет возразить ни против каждого из них в отдельности, ни против их общей связи, то согласится с их общим выводом; человек же с сильным художественным воображением проследит все доказательства, согласится с каждым из них порознь, но, увидав не нравящийся ему вывод, искренне назовет все рассуждение вздором и даже удивится, как можно искать с помощью умозаключений ту истину, которой достоинства или недостатки он привык находить при помощи живых образов своего воображения. По выдающимся индивидуумам: почти все великие умы имеют свой особенный, им только присущий склад мышления, подобно тому как великие писатели имеют каждый свой особый язык. И как последний (по крайней мере в том, что касается древности) уже давно вызвал многие специальные исследования, впрочем все еще недостаточные, касающиеся лишь внешности, но не духа, – так, со временем можно надеяться, логика займется изучением умственного склада великих мыслителей и творения их будут изучаться с целью не только найти, что они думали, но и определить – как думали. Состояния разума должны быть изучены как нормальные, так и ненормальные. К первым относится, напр., состояние созерцания истины, уже найденной; состояние мышления, как искания истины; состояние сомнения, как неуверенности в найденной истине; состояние высшего творчества, или гениальности; состояния подавленности, скептицизма, усталости и возбуждения. Ко вторым относятся состояния, близкие к безумию, и самое безумие. Все эти как типы, так и состояния познающей формы духа должны быть поняты во всех сторонах бытия своего: в форме существования (что в разуме есть норма, имеющая всегда пребыть, и что составляет отступление от нормы, имеющее исчезнуть); в сущности (что происходит в разуме при том или другом состоянии его или какие процессы преобладают у того или иного типа); в свойствах или влиянии как на того, в ком разум, так и на того, кто с имеющим разум соприкасается; далее – в происхождении своем (что в истории и в личной жизни способствует появлению тех или других типов ума и что в окружающем пробуждает то или другое его состояние); в целях или в том, какое назначение выполняет и что осуществляет каждый из таких типов и каждое из таких состояний в жизни личной и исторической; в сходстве и различии между собою и пр. Это изучение может провести ко многим интересным открытиям и пролить много света как на природу человека, так и на жизнь его.

XI. Чувство, как вторая из основных форм, под которою является дух, должно быть познано в рассматриваемом учении с большею тщательностью, чем разум, потому что этот последний уже изучался ранее в учении о познающем, оно же делается объектом понимания впервые здесь. Прежде всего оно познается по схемам разума в форме своего существования, которое потенциально, так как чувство нуждается в своем объекте, как и мышление, но менее зависит от этого объекта, чем последнее (остается и тогда, когда исчезает предмет чувства); в своей природе то есть – так как то, из чего чувство, определено, раз известно, что оно форма духа – в своем внутреннем строении, в своих атрибутах – существенных, производных, определяющих и произведенных, в своем происхождении; в своем назначении – где определяется его влияние на жизнь индивидуальную, общественную и его роль в истории; наконец, в своем внутреннем сходстве и различии (формах, под которыми оно является).

Учение о формах чувства неизмеримо более важно, нежели учение о типах и состояниях разума; потому что, тогда как в последнем все состояния суть только отклонения от одного – нормального и все типы суть недоразвившиеся формы одного – основного, в чувстве нельзя указать ни на одну форму, от которой происходили бы, как от первоначальной, другие формы, и все они суть творческие источники самостоятельных и важнейших областей жизни. Между этими видами мы будем различать следующие: волнения, состояния, типы, настроения и собственно виды.

Волнения суть те временные чувства, которые возникают под влиянием какого-либо единичного деятеля и имеют своим предметом единичный объект, напр. чувство зависти (всегда и необходимо к чему-нибудь), чувство доверия (всегда к кому-нибудь), чувство жалости, чувство страха и пр. Эти чувства чрезвычайно многочисленны, разнообразны и часты. Они в значительной степени наполняют собою психическую жизнь человека и служат производящим источником всех его единичных поступков – тех, которые не имеют далеких целей и из которых слагается обычная жизнь обыкновенных людей. Волнения, таким образом, с одной стороны, и важны, потому что ими производится чрезвычайно многое, и с другой – незначительны, потому что среди этого многого нет ничего важного. Заметим, что все они не суть чистые формы духа, но вызванные чем-либо внешним раздражения его.

Состояния суть внутренние отношения чувства к самому себе, напр., состояние покоя, пробуждения, угасания, напряженности, творчества. Так, чувство красоты может пробудиться во мне, и я буду повсюду искать удовлетворения его; оно может быть в спокойном состоянии, и тогда, встречая прекрасное, я буду понимать его и наслаждаться им, но не буду искать его; или оно может достигнуть во мне высокой степени напряжения, и я буду не во внешнем искать прекрасных образов, но внешнее наполнять прекрасными образами, исходящими из меня.

Типы чувства суть те особенные склады его, те особенные сочетания однородных видов его, которые замечаются у всех людей в различные эпохи или у различных людей в одни и те же эпохи. Напр., склад чувства в период Возрождения и в период Реформации был не один и тот же или в нашей жизни в начале 20-х годов, в 40-х и в 70-х годах; или в одно и то же время: у Руссо, Вольтера и Шиллера (у двух последних это различие особенно ярко выразилось в том, что почувствовали они оба, мысленно созерцая один и тот же образ Жанны д’Арк; первый при этом написал «Pucelle», а второй создал «Орлеанскую деву»). Типы чувства имеют очень большое значение в истории, и их необходимо внимательно изучать и историку – чтобы понять, и политику – чтобы успеть.

Настроения суть чувства с чрезвычайно общим характером, которые или совершенно не имеют объекта, или некогда имели его – и тогда были волнениями, а потом утратили, но остались сами, сохраняя неизменно свою природу. Так, напр., человек, потерявший кого-нибудь близкого, сперва грустит по утраченном, но потом, когда даже забывается утраченное, чувство неопределенной грусти все еще остается в нем, как бы разливается по его духу и превращается в постоянное настроение, уже беспричинное и беспредметное. Но гораздо чаще настроения бывают чистыми формами духа, которые или только пробуждаются и укрепляются внешними единичными случаями (как смерть друга у Лютера), или даже совершенно не нуждаются в таких случаях, хотя бы для пробуждения. Так, Данте никогда не был и не мог быть веселым человеком, Шиллер никогда не был и не мог быть циничен, Руссо никогда не мог радоваться. Сознание этой беспричинности настроений, или, что то же, их чистоты, как произведений духа, выразилось и в языке: «грустится», «радуется», «чувствуется неудовлетворенность» или «жаль всех», говорят обыкновенные люди, когда и у них временно проступают настроения, вообще присущие только великим характерам.

Значение настроений в истории нельзя достаточно ценить: все великое в ней произведено ими. Религии и революции, искусство и литература, жизнь и философия одинаково получают свой особенный характер в настроении тех, кто создает их. Так, чувство безнадежности и отчаяние глубоко отразились в буддизме, чувство бессилия в борьбе со злом – в учении Зороастра. Искусства окрашиваются тем или другим чувством, хотя предмет их – прекрасные формы – остается повсюду один и тот же. Так, чувство подавленности здесь, на земле, и надежда найти убежище и облегчение на небе выразились в готической архитектуре; чувство довольства жизнью сказалось во фламандской живописи, восторженность и аскетизм – в испанской, религиозная радость – в итальянской. У поэтов настроение является всепроникающим чувством, одевающим все образы и звучащим во всей лирике, как у Данте, Шиллера, Байрона и Гейне. У великих же писателей оно выражается в языке: так, когда то же и с тем же искусством рассказывается Геродотом и Фукидидом, Ливием или Тацитом – впечатление, выносимое читающим, бывает неодинаково. Это зависит именно от того неуловимого, не поддающегося никакому анализу сочетания слов, которые бессознательно употреблял автор, которому непреодолимо покоряется читатель и которое глубже, чем в других языках, названо у нас «духом писателя». Настроение также не остается без влияния и на философию. Так, Малебранш, Спиноза, Беркли, Шопенгауэр и Шеллинг или, в древнее время, эпикурейцы и стоики бессознательно для самих себя мыслили под сильным давлением настроения и невольно покоряли мысль свою чувству, предпочитая одни истины другим.

Виды чувства отличаются от настроений тем, что они определенны и имеют объекты, а от волнений – тем, что объекты эти не единичны и находятся не вне духа, но в нем самом. Но с настроениями они имеют сходство в продолжительности и потом вообще взаимно влияют одно на другое. Едва ли настроение не есть более общая форма чувства, разрешающаяся в виде через нахождение внутреннего объекта; или, быть может, оно (настроение) есть только неясное предчувствие приближающегося пробуждения того или другого вида чувства. Сюда относятся: чувство религиозное, чувство нравственное, чувство справедливости и чувство красоты. Так, чувство красоты не есть ощущение прекрасных очертаний этого одного образа, но всех и всяких, только они были бы прекрасны (объект не единичен); и красота, составляющая объект этого чувства, лежит не во внешней природе, но, напротив, лежащее во внешней природе оценивается и признается или прекрасным, или безобразным по сравнению с некоторым как бы мерилом, прототипом или идеалом красоты, заключенным в духе.

Говорить о значении видов чувства недостаточно и кратко было бы бесполезно, а достаточно и полно – невозможно; так велико значение каждого из них как творческого источника какой-либо стороны жизни – религии, нравственности, права или искусства. Ограничимся только указанием, что приложение правильного изучения по схемам разума как единственно ведущего к всепониманию объекта было бы особенно желательно здесь по важности и неразъясненности этих чувств. Так, сколько бы прояснилось для человека, если б религиозное чувство или чувство красоты было определено в своей сущности – что именно оно такое, в своем существовании, – постоянно оно или прерывается; в своих свойствах – напр., чистая красота, созданная не под давлением настроения, имеет способность разлагать нравственное чувство и религиозность, а красота не свободная, проникнутая религиозным настроением, имеет способность укреплять уже существующее нравственное чувство и возбуждать до восторженности религиозность; в своем происхождении; в своем назначении, т. е. в том влиянии, какое чувство, напр., религиозности или красоты, оказывает на субъективный дух того, в ком эти чувства, далее – на тех, кто соприкасается с проникнутым этими чувствами и, наконец, – на жизнь и на различные формы ее – государство, право, нравственность и пр.; в своих типах, которые все зависят от настроения и порою бывают различны до противоположности (напр., религиозное чувство у евреев и христиан или чувство красоты в древнем классическом мире и в Средние века), и пр.

В заключение учения о чувстве следует дать объяснение того особенного явления, которое мы не можем лучше определить, как назвав его «колебанием чувства». Под этим мы разумеем быстрые, почти моментальные перемены сильно напряженного массового чувства, которые (перемены) замечаются в некоторые моменты истории и действуют всегда необыкновенно разрушительно. Они тожественны по сущности с волнениями – это те же чувства гнева, радости, подозрения, отчаяния; но по характеру схожи с настроениями – бывают беспредметны. Ими объясняются решающие минуты, напр., революций.

XII. Учение о воле — третьей из общих форм, под которою является дух, – так же распадается на несколько форм, соответствующих сторонам этого объекта и схемам разума; т. е., во-первых, на учение о существовании ее, которое, будучи потенциальным, находится в более тесной зависимости от внешних для духа объектов, нежели чувство. Но было бы ошибочно думать, что воля не только проявляется (обнаруживается) под внешним воздействием того, что составляет объект ее (что желается), но и создается этим объектом; этому противоречат общеизвестные явления неудовлетворенности желания, когда объектов, возбуждающих хотение, – нет, а воля, ищущая таких объектов, – есть. Во-вторых, на учение об ее сущности, которая состоит в ощущении неудовлетворенности, пока не изменено что-либо лежащее вне воли и в вытекающей отсюда потребности произвести это изменение, проявление которой (потребности) в форме стремления и называется волей. В-третьих, на учение об ее атрибутах и, в-четвертых, на учение об ее происхождении. В последнем расследуются общие источники человеческих стремлений и вопрос о происхождении воли в тесном смысле, т. е. о том, свободна она или нет. Что касается до источников человеческих стремлений, то их два: первый и основной источник человеческих стремлений есть чистая, неизменная человеческая природа, так, напр., разум, присущий человеку, побуждает его стремиться к пониманию. Второй источник, нередко затемняющий собою первый, есть произведенное в человеческой природе, т. е. временно вызванное к существованию внешними влияниями, каковы все волнения чувства, – напр., желание вредить человеку, вызвавшему гнев. Вопрос о свободе или зависимости воли разрешается следующим наблюдением и рассуждением, которое на нем основано: 1) внешние для духа влияния изменяют волю в ее напряженности, а внешние объекты изменяют ее в направлении, – что показывает наблюдение; следовательно, воля не есть нечто абсолютно свободное; 2) раз эти влияния и эти объекты изменяют волю, значит, в природе человека независимо от них и ранее их лежит нечто, воспринимающее эти влияния и изменяющееся под их действием, потому что на ничто ничто не может действовать, т. е. что воля не есть произведение этих влияний, но составляет часть первозданной человеческой природы; откуда прямо следует, что воля не есть нечто абсолютно зависимое от внешних условий. Из этого отрицания как абсолютной свободы, так и абсолютной зависимости воли вытекает положение, что в своих проявлениях (я желаю приносить пользу городу, в котором живу) она есть синтез двух противоположных борющихся сил: силы, исходящей из природы человека; и силы, исходящей из мира внешнего. Причем вторая встречает первую и изменяет ее и в напряженности, и в направлении. Вот почему, видя повсюдное и неизменное влияние природы и жизни на человека, видя, как ни одно его действие, ни одно чувство и ни одно желание не ускользает из-под этого влияния, мы тем не менее должны остеречься от признания за этим влиянием исключительного господства; подобно тому как, видя камень, брошенный кверху, мы воздерживаемся говорить, что он движется только под влиянием толчка и уже не подчинен более тяготению земли. Далее, в-пятых, в учении о целях воли рассматриваются те объекты, к которым направляется она до встречи с изменяющими внешними влияниями; и о тех отклонениях, которые эти последние производят в ней. В-шестых, в учении о сходстве и различии воли изучаются как элементы ее: волевое движение, его напряженность, его объект; так и виды воли: склонность, стремление, желание, страсть. Из этих видов первый есть произведение чистой человеческой природы, а остальные три имеют своим источником природу или жизнь и стесняют или изменяют естественные склонности. В этом же учении о сходстве и различии следует изучить состояния воли: решительность, колебание, равнодушие и др. Все эти элементы, виды и состояния воли, каждый в отдельности, должны быть изучены тщательно по всем схемам разума.