От пожара, запах которого ощутил даже узник в подвале, пострадала засушливая прерия во многих милях к северу от вигвамов дакота. Впервые за тринадцать лет над степью бушевал столь опустошительный огонь.

У шатров возле Конского ручья стояла Грозовое Облако с пустым бурдюком для воды. Взгляд ее был устремлен в прерию, простиравшуюся к западу от индейского стана. Насколько хватало глаз, поросшие жесткой сорной травой луга были сожжены. Далеко на юго-западе горизонт окрашивало красное пламя и черный дым. Там распространялся встречный огонь, пущенный Медвежьим племенем, чтобы лишить приближающийся огонь топлива и потушить его, прежде чем он перебросится через реку и достигнет вигвамов. Сильный северный ветер, раздувший огонь, еще не улегся, он вздымал в воздух клубы песка и пепла, запорашивая индейской девочке глаза и волосы и уносясь над голой, без единого дерева, степью вдаль, к подножию Скалистых гор.

Потом Грозовое Облако увидела, как дымятся леса предгорий. Огонь, опустошив прерию, принялся пожирать древостой. Там никто не пытался сдержать пламя.

Девочка, неся бурдюк для воды, двинулась на восток, вдоль излучины Конского ручья. За несколько недель лета речка почти пересохла, превратившись в тоненькую струйку, и Грозовому Облаку пришлось немало пройти, прежде чем она нашла на дне ее достаточно воды. Наполнив бурдюк, она потащила его в лагерь. На опаленных лугах вокруг виднелись полностью или частично сожженные, а то и обугленные трупы птиц и животных: антилоп, бизонов, мустангов, – которых либо настиг огонь во время отчаянного бегства, либо поглотил встречный огонь. Некоторые женщины направились туда, чтобы срезать с туш еще пригодное в пищу необуглившееся мясо. Среди этих женщин Грозовое Облако узнала свою старшую сестру Жимолость, и та тоже заметила девочку с бурдюком воды.

– Молодец, Грозовое Облако! – крикнула она. – Набрала полный бурдюк, как положено!

– Эту воду я отнесу Уиноне и Унчиде, – отрезала Грозовое Облако, нимало не смущаясь тем, что Жимолость, потеряв дар речи, проводила ее изумленным взглядом.

Девочка прошла мимо конского табуна, добралась до вигвама вождя и вошла внутрь. В шатре никого не было. В очаге лежал пепел и несколько тлеющих углей. Грозовое Облако оставила у очага полный бурдюк, вновь вышла из вигвама и зашагала прочь из деревни. Занимался день. Сейчас, в серых утренних сумерках, еще отчетливо были заметны отсветы огня на юге и на западе, и, хотя море пламени вдали уже не могло угрожать деревне, алые отблески казались жуткими и зловещими.

Грозовое Облако в нерешительности остановилась. Она знала, где найти Уинону и Унчиду, и хотела побыть с ними, но стеснялась. Ей представлялось дерзостью, что отверженная и осуждаемая вроде нее даст понять Уиноне, как любит ее, даст понять сестре и бабушке вождя, как сочувствует она их горю. Однако в конце концов желание увидеть этих своих соплеменниц пересилило ее застенчивость и стыд, и она вновь побежала на восток, в прерию, куда дальше тех мест, где черпала воду.

В утренней тишине она услышала пение и заметила на небольшом холме обеих женщин, которых искала. У нее сильно забилось сердце. Медленно, словно вступая на землю тайного святилища, поднялась она вверх по склону и присоединилась к Уиноне и Унчиде. Вместе с ними она устремила взгляд на восток. Вдалеке с неба до пологих холмов пролегли широкими полосами тени сильных ливней, и лучи утреннего солнца не в силах были сквозь них пробиться. Где-то далеко-далеко за пеленой дождя и облаков находился тот форт, в котором томился пленный Токей Ито. Тихо пели Уинона и Унчида скорбные, обвинительные песни, а их слова, самый их тон звучал убедительнее и красноречивее жалоб и сетований, в них слышались гнев и непокорность. Эти женщины боялись за судьбу вождя, но одновременно надеялись на его скорое освобождение. Не один Бобр и сопровождавшие его воины намеревались за него сражаться. Крупные отряды дакота под предводительством Татанки-Йотанки и Тачунки-Витко победили и уничтожили Длинных Ножей, которых привел в издавна принадлежащие дакота прерии генерал Кастер. Женщины надеялись, что белых захватчиков скоро снова изгонят из прерии, последнего убежища свободных дакота.

Звонким голосом подхватила Грозовое Облако завораживающую, волшебную мелодию.

Когда первые утренние часы прошли, женщины опять вернулись в опустевший вигвам вождя. Грозовое Облако дошла вместе с ними до входа и там остановилась в нерешительности. Она не осмеливалась войти. Тогда Уинона обняла свою младшую подругу за плечи и ввела ее под полог вигвама. Заметив полный бурдюк воды, Уинона дружелюбно поглядела на Грозовое Облако и позволила ей заняться в шатре вождя шитьем.

Душу Грозового Облака омрачали горе, тоска и мучительная неизвестность, однако пение вселило в нее новую надежду и решимость.

Теперь каждое утро до начала работы приходила Грозовое Облако на тот холм, где Уинона и Унчида пели и неотрывно глядели на восток, ожидая, не покажется ли Чапа Курчавые Волосы с освобожденным вождем. Грозовое Облако робко, мечтательно и восторженно была предана сестре вождя. Грозовое Облако всегда беспрекословно выполняла приказы бабушки, сестер своей покойной матери и собственной старшей сестры, слушалась их и никогда им не перечила. Склонный к рассеянности и излишней раздражительности, нрав ее, из-за которого ее и прозвали Грозовым Облаком, сделался более уравновешенным; оттого похорошело также ее умное личико, а черные глаза обрели новый, прежде несвойственный им блеск. Теперь, когда ей позволено было по утрам петь вместе с Уиноной и Унчидой, все ее существо переполняло блаженство, и весь остальной день девочка только и размышляла о том, что довелось ей испытать утром. Пение было для Грозового Облака не просто выражением радости, скорби или тоски, девочка воспринимала его как таинство и священнодействие.

Спустя пять дней после пожара в прерии женщины, пребывая утром на холме, заметили верховой отряд, приближающийся к деревне с востока. Они различили всадников раньше, чем мальчики-подростки, посланные в разведку. Верховые скакали, выстроившись длинной колонной, числом около пятнадцати. Они мчались галопом. Вот женщины уже смогли расслышать глухой ритмичный топот копыт. Вскоре Грозовое Облако тоже сумела разглядеть, что это воины Медвежьего племени и что ведет их Чапа Курчавые Волосы.

Уинона и Унчида оборвали свое пение, и Грозовое Облако умолкла вместе с ними. Унчида встала и повернулась, тем самым давая понять, что пора вернуться в деревню, в вигвам вождя. Грозовое Облако все поняла. Доложив об исходе своей вылазки шаману и Старому Ворону, Бобр тотчас же придет в шатер Токей Ито и все расскажет его близким. Унчида и Уинона не обнаруживали нетерпения. Выказывать нетерпение противоречило и индейским обычаям, и сложившемуся под влиянием этих обычаев характеру обеих женщин. Грозовое Облако ощущала тщательно скрываемое, тайное волнение, охватившее и бабушку, и сестру вождя и передавшееся и ей тоже, но вслух не произносила ни слова. Три женщины хотели молча дождаться известий о Токей Ито, которые принесет Бобр.

Чапа Курчавые Волосы считался дядей Грозового Облака, и девочка могла встретить его в собственном вигваме и так попытаться что-нибудь узнать. Но ей невыносима была самая мысль о том, чтобы услышать эту весть раньше Уиноны или без нее.

Женщины опустились на пол. Уинона разожгла огонь в очаге.

Прошло не более получаса, как в вигвам проскользнул Чапа Курчавые Волосы и сел у огня. Унчида и Уинона подошли ближе, а Грозовое Облако из скромности держалась в глубине вигвама. Женщины и воин встретились глазами. Чапа Курчавые Волосы пришел, раскрасив свое исхудалое чернокожее лицо пеплом, отчего оно стало казаться еще темнее. Первые слова, которые он промолвил, были: «Он погиб». Он произнес их прямо, ничего не тая.

Женщины безмолвствовали, Грозовое Облако не пошевелилась.

– Мы пытались освободить его, – продолжал воин, и девочке почудилось, будто его слова долетают откуда-то издалека, странные и едва понятные. Она не хотела их слышать и не могла не слышать. – Нашему вождю Токей Ито удалось перепилить цепь и добраться до окна, которое выходило во двор. Я уже схватил было его за скованные руки, чтобы вытащить из подвала. – Бобр поднял руки, сцепил ладони и разжал, словно снова мог схватить за руки своего вождя и друга юности и снова вынужден был отпустить их. – Напав на меня, Красный Лис тут же послал двоих из своих людей в подвал убить и Токей Ито тоже. Они забили нашего вождя прикладами. Так сказал мне Томас, который со своим братом Тео и с белокурым Адамсом бежал той же ночью.

Чапа Курчавые Волосы умолк. Наконец он тихо закончил свой скорбный рассказ:

– Пятеро наших воинов погибли.

– Где тело моего внука? – спросила Унчида.

Голос ее звучал спокойно, но Грозовое Облако заметила, как вздрагивают ее веки и губы.

– Томас поведал мне, что тело Токей Ито Длинные Ножи хотят закопать.

С этими словами Курчавый развернул платок, который принес с собой. В нем оказался венец Токей Ито из орлиных перьев.

– Это единственное, что осталось от Токей Ито. Когда наш вождь попал в плен, Красный Лис похитил его орлиный венец. Убийца и предатель хотел продать его Джекману, но полковник предложил слишком низкую цену, и Красный Лис оставил добычу себе. В суматохе, поднявшейся после боя, Тобиас, делавар, нашел орлиную корону среди вещей Красного Лиса и спрятал ее. Он передал ее Томасу, а тот – мне. Но оружие Токей Ито осталось в руках Лиса или Джекмана.

Уинона взяла венец и осторожно погладила по длинным пышным перьям.

– Это перья орла, которого хорошо знал мой брат, – произнесла она. – Ими он украсил свою главу в тот день, когда был избран нашим военным вождем.

Она встала, чтобы спрятать орлиные перья, навсегда сохранив на память.

Но не сумела исполнить свое намерение. Внезапно она утратила самообладание, упав как подкошенная, словно деревце, на которое всей своей мощью обрушилась, ломая ветви, яростная буря. Она задрожала всем телом, венец из орлиных перьев выпал у нее из рук. Рухнув на пол, она громко закричала. Крик она испустила почти нечеловеческий; протяжный, словно волчий вой, огласил он вигвам, и Грозовому Облаку в это мгновение показалось, что и внутри нее что-то оборвалось. Уинона билась на полу в судорогах, совладать с которыми уже не могла. Она ударялась лбом о пол, а ногтями раздирала себе грудь. В ее неистовом, исполненном отчаяния вое стали различимы слова: «Не может быть! Не может быть!»

Унчида вскочила на ноги и, шатаясь, бросилась к девушке. Уинона рывком приподнялась и села, опираясь на руки. Глаза ее были широко распахнуты, взор застыл от ужаса, но одновременно преисполнился скрытого огня, который только и ждал того мига, когда сможет вырваться наружу. Возможно, это был признак надвигающегося безумия. Унчида, не проронив ни слова, осталась рядом с девушкой.

Уинона поднялась на ноги. Она снова схватила орлиный венец и спрятала его, без спешки, но со странной быстротой и ловкостью, пугающей после всего, что только что случилось. Затем она подошла к очагу. Чапа уже встал. Девушка остановилась перед ним. Она посмотрела на него, и он содрогнулся. Однако он не опустил глаза, встретив ее взгляд.

Сестра вождя заговорила, спокойно, словно бы ее устами рек призрак, вселившийся в ее тело.

– Так вот как поступили вы, воины племени дакота-оглала! Вы избрали моего брата Токей Ито военным вождем и обязали его сражаться и вести вас в бой! Он сражался достойно и вел вас к победам. Когда опасность возросла многократно, а надежда на победу почти угасла, вы отослали его прочь. Вы вынудили его пойти на верную смерть, а ведь он знал, что его ждет западня. Вы отдали моего брата в руки убийце моего отца. Вы знали, что делаете. Вы принесли моего брата в жертву, и он повиновался и добровольно пожертвовал собой, ибо надеялся, что отныне его перестанут именовать за его спиной сыном предателя. А сейчас вы говорите, что Токей Ито погиб, и складываете руки на коленях, вместо того чтобы схватиться за рукояти ножей. Но я вам не верю и говорю вам, что Токей Ито вернется. Я жду, что мой брат сам скажет мне, жив он или погиб.

Чапа выслушал эту речь безмолвно.

– Уинона… – пробормотал он.

Грозовое Облако испугалась, что в Уинону вселился дух, вот только какой именно, добрый или злой?

Унчида осторожно прикоснулась к плечу Чапы. Воин обернулся к матери Маттотаупы.

– Чапа, этот Томас видел моего внука Токей Ито мертвым?

– Томас побывал после боя в подвале и своими глазами видел, как вождь лежит в луже крови, – едва слышно отвечал Чапа, и Грозовое Облако охватил ужас при взгляде на Уинону, которая, онемев, с остекленевшими глазами, замерла, внимая этим страшным речам.

Унчида опустила руку и медленно закрыла глаза.

– Это не твоя вина, Чапа.

Снаружи донеслись погребальные плачи по пяти воинам, выступившим в поход вместе с Чапой и не вернувшимся более.

Унчида вышла из вигвама, чтобы пропеть плач по Токей Ито, сыну своего сына. Чапа еще раз попытался встретиться с Уиноной взглядом, но тщетно, и потому выскользнул из шатра. У входа он подсел к Унчиде и громким, сильным, неукротимым голосом затянул древний напев, словам которого научилась еще его мать у себя на родине, в далекой Африке, до того, как белые люди схватили ее, обратили в рабство и перевезли на корабле за большую воду. Грозовое Облако знала эту песню.

Уинона тоже вышла из вигвама, и Грозовое Облако последовала за нею как тень. Сестра вождя прошла мимо Унчиды и Чапы, покинула деревню и направилась на тот холм, где день за днем ожидала возвращения брата. Там она тихо запела, как делала это каждое утро. В душе ее воцарилось смятение, и, восстав против обстоятельств, она отказывалась смириться с неизбежным и решила не отступать, пока Токей Ито не явится к ней живой – или мертвый, во сне.

Сожженная земля, все еще дымящийся умирающий лес и погребальный плач – именно такими запечатлелись этот день и эта ночь в памяти Грозового Облака. Именно в эти часы она навсегда простилась со своим детством.

В последующие дни Грозовое Облако услышала от разведчиков-подростков и узнала из разговоров в вигвамах, что в прерию дакота вторглись новые отряды Длинных Ножей. Она встретилась с Часке Увальнем, другом Хапеды и одним из предводителей Молодых Собак. В раннем детстве они часто играли вместе, лепили бизонов из глины, и иногда вдвоем, а иногда еще и с Хапедой, и с подругой Грозового Облака Ящеркой весьма мудро обсуждали, какие подвиги когда-нибудь, став великими воинами, совершат мальчики. Кроме детских игр, Грозовое Облако и Часке объединяло еще что-то, совсем особое, о чем они избегали говорить вслух. Грозовое Облако происходила из вигвама предательниц, как однажды упрекнул ее Хапеда. А Часке, подобно ей, был сиротой и вынужден был жить в вигваме своего дяди Шонки, которого ненавидел. Этот горький опыт заставил мальчика и девочку повзрослеть и умом, и душой раньше, чем многие их сверстники.

Часке пришел с собрания Молодых Собак, для которого мальчики сошлись на лугу, на другом берегу ручья.

– Что же будет с нами? – спросила девочка.

– Ничего, – ответил Часке, глядя в серую беспросветную даль и стараясь не выдать, что происходит у него в душе. – Ничего. К северу от Черных холмов разыгрались великие битвы между дакота и бледнолицыми. Там дакота победили. В этих боях участвовал Четансапа. Надо подождать, пока он не вернется вместе с воинами отряда Красных Оленей.

И теперь девочки и мальчики, женщины, и старики, и немногие мужчины, способные держать оружие, снова день за днем стали ждать возвращения Четансапы.

Наконец воин явился.

По опаленной огнем степи примчался он с десятерыми воинами в свою родную деревню. Грозовое Облако тоже заметила приближение отряда, стоя у ручья. Восторг охватил ее, когда она увидела, что Четансапа и его воины везут с собой победные трофеи, однако радость ее сменилась страхом и неясными опасениями, когда она различила мрачное выражение, застывшее на лице их предводителя.

Четансапа соскочил с коня и бросил поводья Хапеде, поручив ему отвести мустанга в табун. Прежде чем отправиться в собственный вигвам, прежде чем навестить шамана Хавандшиту, воин отвел в сторону Чапу Курчавые Волосы, который вместе с мальчиком поджидал его на конском пастбище. Оба воина прошли по песчаному руслу ручья на другой берег, чтобы без помех поговорить с глазу на глаз. Грозовое Облако сидела на берегу и смотрела, как мужчины подходят ближе. Она не шевельнулась, а поскольку ее дядя Чапа Курчавые Волосы не отослал ее прочь, она не встала с места и услышала все, что они обсуждали.

– Где Токей Ито? – прозвучал первый вопрос Четансапы.

– Убит в форте.

Рука Четансапы невольно сжалась в кулак.

– А вы? Почему вы не взяли форт штурмом?

– В нем слишком многочисленный гарнизон. Красный Лис знает, что делает.

– Ага, так, значит, это все Красный Лис!

– А что произошло у вас? – спросил Бобр.

– Мы победили и убили многих Длинных Ножей. Так мы расстреляли все свои патроны. Но Длинные Ножи опять явились, с новыми силами и под командованием нового генерала. Они скачут по нашим прериям. Татанка-Йотанка и Тачунка-Витко с самыми храбрыми нашими воинами отступают на север, к реке Желтых Камней. Однако многие наши вигвамы уже сдались и идут в резервацию.

– Я знал, что так будет, – произнес Чапа отчетливо, но словно обращаясь не столько к собеседнику, сколько к самому себе.

– И что теперь делать?

– Длинные Ножи еще не побывали здесь, в наших вигвамах?

– Пока нет.

– Значит, скоро наведаются. Нам суждено отправиться в бедленд, «бесплодные, проклятые земли», в резервации.

– Что там нас ждет?

– Что ждет?

– Ничего! – Хотя Четансапа промолвил эти слова тихо, они прозвучали как пронзительный крик. – Неужели ради этого мы убивали Длинных Ножей, ради этого погибали наши воины? Мы снимемся с лагеря и уйдем с нашими вигвамами в северные прерии, еще свободные от бледнолицых, к Татанке-Йотанке и Тачунке-Витко. Я покинул войско Тачунки-Витко только для того, чтобы съездить за вами. Если бы мы двинулись на север раньше, сейчас нам было бы легче. Красный Лис завлек всех нас в западню, пригласив Токей Ито к Джекману.

На следующий день Старый Ворон и Четансапа созвали Совет. До сих пор Чапа Курчавые Волосы не входил в его состав, однако, поскольку речь шла о жизни и смерти племени, мужчины призвали на Совет и его тоже.

Грозовое Облако очень обрадовалась этому, ибо знала, как проголосует ее дядя. Собрание длилось долго.

Вечером Чапа Курчавые Волосы первым покинул вигвам Совета. Он вышел за деревню и принялся разглядывать дымку осеннего тумана. Грозовое Облако стояла рядом с ним. Ей казалось, что она чувствует, как бьется его сердце. От волнения, испытанного на Совете, у него даже теперь, когда все завершилось, проступала на лбу испарина.

Дни уже стали короче и прохладнее, а ночи длиннее; по утрам повсюду лежал иней. Если индейская деревня, следуя решению старейшин Совета, отправится на север, то сниматься с лагеря ей надлежало немедленно. Уже на следующий день после собрания Старый Ворон и Четансапа отдали приказ на рассвете выступать в путь.

У вигвама вождя, кожаные полотнища которого украшал четырехугольник, символ четырех сторон света, стояли Унчида и Уинона. Они услышали приказ Четансапы, и Уинона первой принялась снимать полотнища. Грозовое Облако помогала ей.

Вскоре были свернуты все вигвамы. Женщины и девушки учились устанавливать и разбирать шатры с детства. Молча привели они мустангов, чтобы запрячь их в волокуши. Жерди, на которых держались полотнища вигвамов, складывали крест-накрест на спинах у лошадей, концы свободно тащились слева и справа. Между жердями натягивали кожаные полотнища шатров, складывали туда все добро и сажали тех детей, которых матери уже не могли больше носить на спине, но которые еще не умели ездить верхом.

Грозовое Облако и ее подруга Ящерка, внучка Старого Ворона, ехали на вьючных лошадях. Грозовое Облако потеряла свою ручную белку. Но когда девочка вскочила на лошадь, зверек откуда ни возьмись взбежал по жерди волокуши на спину мустанга, а оттуда – хозяйке на плечо. Как будто мелочь, но Грозовому Облаку она доставила истинную радость.

Караван потянулся на север. Ему предстояло пройти тем же путем, что и тринадцать лет тому назад, когда племя, возглавляемое Маттотаупой, отцом Токей Ито, двинулось на юг, чтобы разбить вигвамы на берегу Конского ручья. Грозовое Облако знала об этом переходе только по рассказам старших. Но взрослые хорошо помнили ту весну. Токей Ито, носивший тогда имя Харка, был мальчиком, ровесником нынешних Хапеды и Часке, обоих вожаков Молодых Собак.

Было холодно. Дул сильный ветер. Вьючные лошади то и дело «кивали головами», потому что их немилосердно подгоняли. Концы жердей подпрыгивали на поросших травой кочках. Детям, ехавшим в волокушах, попадали в лицо лошадиные хвосты, им приходилось закрывать ручками глаза.

Воины рассредоточились слева и справа от каравана и ездили вдоль колонны вперед-назад. Старый шаман Хавандшита шел большими шагами в голове каравана, с копьем в руке. Хапеда и Часке скакали вдоль колонны, как взрослые воины.

Грозовым Облаком, как и всеми остальными, владела только одна мысль: «Мы должны нагнать отряды Татанки-Йотанки и Тачунки-Витко, прежде чем нас перехватят Длинные Ножи».

Однако под вечер второго дня пути, когда племя как раз устраивалось на ночлег и разбивало вигвамы, к дакота подскакали на взмыленных конях разведчики и сообщили, что к ним приближается большой отряд драгун и вольных всадников. Весь караван услышал пронзительный звук: это Четансапа особым боевым свистком созывал своих воинов. Взявшись за оружие, воины собрались возле своего предводителя и выстроились в одну линию на восточной стороне лагеря, чтобы защитить женщин и детей. Вооружены они, на первый взгляд, были неплохо: у каждого была армейская винтовка. Но даже женщины и дети отдавали себе отчет в том, что у мужчин нет патронов и что лук и стрелы – единственное стрелковое оружие, на которое они могут полагаться. Перед расположившимися лагерем женщинами и детьми несли дозор не более тридцати верховых воинов.

Наконец появился вражеский отряд. Все увидели прибывших кавалеристов. К индейцам подскакали рысью сто пятьдесят бледнолицых; они были вооружены ружьями и не имели недостатка в патронах.

Грозовому Облаку тоже стало ясно в этот миг, что схватка завершится для дакота либо гибелью, либо подчинением. Если бы мужчины были одни, то смогли бы рассеяться, напасть на превосходящие силы противника из искусно выбранного укрытия и даже, возможно, застать их врасплох и побудить к отступлению. Однако они не могли защитить лагерь женщин и детей, прибегнув к такой тактике. Им оставалось только принять бой.

Вражеский отряд быстро приближался, и вот уже можно было различить униформу и облик отдельных всадников.

Кавалерийская часть остановилась. Всадник на рыжей кобыле, красивой породистой лошади, отделился от отряда и с белым флагом парламентера поскакал к индейским воинам. На нем была большая широкополая шляпа. Грозовое Облако заметила, что у него приросшие мочки ушей. Она уже видела этого человека однажды и тотчас узнала его снова. Это был Красный Лис, убийца. Девочка содрогнулась в бессильной ярости.

– Доброе утро, господа! Наконец-то мы встретились! – начал бледнолицый на языке дакота, то и дело вставляя английские слова. – Ваши верховные вожди бежали. Все отряды дакота уже идут в резервацию. Так что разбирайте вигвамы и отправляйтесь в резервацию! Выступайте немедленно! Ждем двадцать минут. Если не соберетесь к этому времени, откроем огонь!

Пожилой воин с орлиными перьями в волосах выехал вперед, вызвавшись говорить от имени всех своих соплеменников:

– Красный Лис! Меня зовут Старый Ворон! Я повидал много зим и много весен, многих краснокожих и многих бледнолицых. Мы не можем проверить, правду ли вы говорите. Ваши требования незаконны. Приходите к нам в вигвам Совета! Там мы обсудим, куда и когда мы перенесем свои вигвамы.

– Болтайте сколько хотите! – крикнул в ответ Красный Лис. – Я только напомню вам, что две минуты из того срока, что я вам дал, уже прошли! Если через восемнадцать минут вы не свернете вигвамы, мы откроем огонь!

Старый Ворон возмутился, но вынужден был признать, что его окружают безжалостные враги.

– Через восемнадцать минут! – оглушительно прокричал Красный Лис. – Мы не отнимем у вас оружие, мы не отнимем у вас детей! Мы ничего у вас не отберем! При условии, что вы сейчас же снимитесь с лагеря! Сейчас же пойдете в резервацию! Если через семнадцать минут вы не послушаетесь, мы откроем огонь и превратим вас в груду трупов!

Старый Ворон, Четансапа и Чапа Курчавые Волосы обернулись друг к другу и посовещались безмолвно, всего лишь обмениваясь многозначительными взглядами.

– Мы уйдем в резервацию, – сообщил затем Чапа вражеским командирам. Он был уверен, что предпочел бы стрелять, но не имел права рисковать чужими жизнями. – Наши женщины и дети шли без отдыха весь день. Утром, на рассвете, мы снова двинемся в путь.

– Вы двинетесь в путь через шестнадцать минут или погибнете! – крикнул ему Красный Лис. – Проклятый ниггер! Вот ужо я тебя и краснокожих свиней потороплю!

Чапа Курчавые Волосы с трудом заставил себя проглотить оскорбление. Да и Четансапа не стал более спорить. Вожди молча приняли решение в миг отчаяния покориться врагам, а значит, сделать это нужно было без промедления. Четансапа подал знак, веля женщинам и детям разобрать вигвамы и уложить все добро.

Усталые, голодные, ожесточившиеся, женщины и дети повиновались. Снова построился индейский караван.

Грозовое Облако на своей вьючной лошади ехала в колонне. Она смотрела прямо перед собой. Справа и слева скакали вражеские всадники, конвоировавшие их отряд. Она не хотела видеть врагов, которым должна была подчиниться, и поэтому, держась очень прямо, не поворачивая головы, глядела только вперед. Перед ней ехала верхом на белой кобыле Уинона.

Мужчины, женщины и даже дети Медвежьего племени на протяжении многочасового ночного перехода не проронили ни слова. Зато из рядов драгун и вольных всадников то и дело доносились крики и брань, которой осыпали они индейцев. Никто, кроме Чапы, не понимал, что говорят бледнолицые, а курчавый воин предпочел не переводить их ругательства.

Лишь далеко за полночь белые конвоиры приказали сделать привал. Вероятно, к этому времени они сами устали и проголодались. Индейцы остановились и спешились. Но есть они не стали. Спустя час все двинулись дальше.

Когда рассвело, индейский поезд под конвоем врагов добрался до нижнего течения Конского ручья, впадавшего в Северный Платт. Все утро и весь день их без остановки гнали вперед. Только вечером следующего дня измученным индейцам позволили стать на привал. Женщины и дети по приказу Четансапы собрались тесным кружком и легли спать по четверо или пятеро под одним покрывалом из бизоньей кожи. Воины уселись на земле, окружив женщин и детей.

Грозовое Облако заползла под одеяло к Уиноне и Унчиде. Рядом лежал Хапеда со своей матерью Монгшонгшей, которая все это время несла сына-младенца на спине, а теперь приложила к груди. Часке пришлось уйти к Розе, жене Шонки. Всех детей мучил отчаянный голод, однако пайки, которые велел раздать Четансапа, оказались очень маленькими. Девочки и мальчики заснули с бьющимся сердцем.

С рассветом индейцы двинулись дальше.

Настал полдень. Мустанги тянулись к траве, норовя схватить пучок, но их безжалостно гнали вперед, не позволяя остановиться. Грозовое Облако не понимала ни слова из той брани, что обрушивали на них бледнолицые. Однако сам вульгарный тон, которым эту брань произносили, был ей ненавистен. Красный Лис был единственным, кто говорил и на языке дакота. Когда солнце стало снова клониться к закату, он подогнал свою лошадь поближе к белой кобыле Уиноны.

– Прекрасная сестра моего великого врага Токей Ито! – гнусаво произнес он. – Я снова тебя узнаю! Мы же встречались у вас в вигваме. Ты пригожая девица, вот только что-то слишком мечтательная и рассеянная! Одеть бы тебя по-другому, и ты вполне могла бы показаться в городе среди бледнолицых. На тебя положил глаз капитан Роуч. Ну, что скажешь? Неужели не хочешь забыть об этой собачьей жизни в прерии?

Уинона молчала.

– Совсем как брат! – съязвил Красный Лис. – Я издавна высоко ценю вашу семью и потому хочу рассказать тебе поподробнее о том, что вас ожидает. Вы со своими вигвамами попадете в «бедленд», скудные, проклятые земли, пустынные и заброшенные, к северо-западу от Белой реки. Агентом вашей резервации назначен майор в отставке Джонс, а я буду его правой рукой. Воистину, мы подобрали вам, индсменам, для расселения хорошенькую, скалистую, песчаную местность. У вас там будет время подумать. Вам разрешат держать немного скота, будут доставлять консервы. А в остальном можете вздыхать по старым временам и вспоминать великие подвиги Токей Ито, надежно похороненного у нас в подвале. Не забывайте, это я его туда отправил! Вас, пожалуй, многовато, провизии на всех не хватит! Сколько-то детей из племени дакота сразу отправятся в школу-интернат. Думаю, спокойно можно прибавить к ним несколько ваших. Чтобы вы не испортили их дурным воспитанием, чтобы они хоть чему-нибудь научились и чтобы не мучились от голода. До свиданья! Спокойной ночи!

Грозовое Облако слышала насмешливые, издевательские речи Красного Лиса, и ее охватил ужас. Выходит, ее силой утащат из вигвама? Ей придется расстаться с Уиноной, с Унчидой, с Чапой Курчавые Волосы, может быть, и с Хапедой и с Часке? И она навсегда попадет в плен к бледнолицым?

Ночью, лежа под одеялом из бизоньей кожи рядом с Уиноной, она тихо спросила:

– Уинона, может быть, сказать нашим воинам, что бледнолицые хотят похитить всех нас, детей? Я никогда не покорюсь этим разбойникам!

– Красный Лис говорил довольно громко. Наши воины все слышали, – заверила ее Уинона, и Грозовому Облаку показалось, что сестра предательски убитого вождя исполнена решимости бороться за детей всеми возможными средствами и способами. И тут Грозовое Облако догадалась, что дух, словно бы вселившийся в Уинону, не мог быть злым. Без страха положила она голову Уиноне на плечо, сама не зная, что этим доверительным, молящим о защите, едва заметным движением вернула ее к жизни.

Начиная с этой ночи воинами Медвежьего племени все сильнее овладевали тревога и гнев, но они старались этого не выказывать. Начиная с этого утра, Грозовое Облако с ее природной наблюдательностью не сводила глаз ни с одного воина. Четансапа, Чапа, Чотанка и Острие Копья, а также оба сына Старого Ворона, прозванные Братьями Воронами, Ихасапа и Сын Антилопы, старший брат Татокано, явно удвоили бдительность и осторожность. Однако Шонка, Красное Крыло и Татокано стали вступать в разговор с Красным Лисом. Как только поезд останавливался на ночлег, эти трое воинов, не стыдясь, отправлялись к драгунам и вольным всадникам, садились у их костра, принимали от них угощение, в то время как женщины и дети голодали и старались растянуть скудные пайки.

Спустя два дня Грозовое Облако стала свидетельницей того, как эти трое, которых девочка мысленно называла жалкими предателями, получили патроны для своих винтовок, покинули воинов Медвежьего племени и перешли во вражеский отряд на правах разведчиков-скаутов.

«Какой позор! Какой позор!» – думала Грозовое Облако, бледнея от гнева.

Погода переменилась, дни стояли ясные, похолодало. На севере взгляду открывались даже далекие скалистые, поросшие лесом вершины Черных холмов, природные богатства которых стали для племени дакота проклятием, так как привлекли внимание бледнолицых. На западе виднелась длинная гряда Скалистых гор. Поезд по-прежнему двигался на северо-восток.

Капитан Роуч отделился от конвоя и вместе с частью отряда ускакал в восточном направлении. Несмотря на осенний холод, прерия в эти дни становилась все оживленнее. Множество патрулей, небольшие отряды драгун, разведчики внезапно появлялись и так же внезапно исчезали. Медвежьему племени попадались следы других групп дакота. Время от времени встречались и отдельные караваны, тоже влившиеся в единый скорбный поток направляемых в резервации. Однако конвой не позволял отдельным группам индейцев приближаться друг к другу.

Поезд Медвежьего племени набрел на маленький ручей. Он почти обмелел и пересох. Мужчины, женщины и дети племени страдали не только от голода, но и от жажды. Мустанги охромели от непосильного напряжения. Хавандшита лишился сил, упал наземь и вынужден был сесть на коня. Со слезами глядела Монгшонгша на свое дитя, которому не могла дать вдоволь молока; крохотное детское тельце, казалось, усыхает у нее на глазах. Грозовое Облако стиснула зубы, стараясь не показывать, что происходит у нее в душе. Ни враги, ни предатели не должны были узнать об этом.

В эти дни Красный Лис куда-то ускакал, оставив колонну дакота. Шонка, Татокано и Красное Крыло уехали вместе с ним.

Чапа Курчавые Волосы объяснил, что они уже добрались до резервации. Никакой границы Грозовое Облако не увидела, но заметила вдали несколько деревянных домов. Вероятно, это и было «агентство». Это новое слово Грозовое Облако узнала от Чапы. Там будет жить Красный Лис, оттуда он, правая рука Джонса, будет повелевать индейскими воинами, их женами и детьми.

В этой песчаной, засушливой, поросшей скудной травой местности, где предстояло поселиться дакота, встретились несколько индейских караванов. Драгуны и вольные всадники больше не торопили их, не заставляли идти дальше. Медвежье племя часто делало привал. Лошади щипали сухую траву. Собаки выли от голода; многих из них забили. Одна умная серая сука заметила это и стала теперь, не отлучаясь, держаться возле белой кобылы Уиноны. Черный волкодав исчез после того, как не вернулся его хозяин.

Однажды в полдень, когда голубое небо покрывали серо-белые облака, а колонна дакота опять остановилась в нерешительности, с юго-востока, со стороны «агентства», к ней подскакал отряд драгун. Грозовое Облако недоверчиво поглядела на галопом мчащихся к ним бледнолицых.

Группа, в составе которой находились и несколько штатских, осадила коней. Послышался громкий приказ. Бобр быстрее всех понял английские слова и вскричал: «Дети! Защищайте наших детей!»

В мгновение ока женщины сомкнули вокруг детей кольцо, словно бизоны или мустанги, защищающие своих детенышей. Некоторые мужчины схватились за винтовки, к которым у них не было патронов, решив бить врагов прикладами. Другие вытащили из ножен кинжалы, занесли над головой боевые топорики-томагавки или дубинки. Четансапа и Чапа стали во главе индейцев.

Грозовое Облако и Ящерка вместе с Часке и Хапедой оказались внутри спасительного круга. Мальчишки вооружились камнями.

Драгуны подскакали вплотную к дакота.

Их предводитель приказал выдать им детей. Один из штатских заявил, что их научат читать, писать, возделывать поле и молиться. Громко и убежденно описывал он преимущества учебы в школе-интернате.

Когда он замолчал, лейтенант снова повелительным жестом велел дакота подчиниться.

– Пока мы живы, вы не отнимете у нас детей! – вне себя вскричал Чапа.

– Проклятый ниггер!

Какой-то драгун выхватил пистолет и хотел было выстрелить в воина, но тут Четансапа, закрыв друга собой, бросился к бледнолицему и вырвал оружие у него из рук. Стоящий рядом солдат ударил Четансапу по голове армейским ножом. Обливаясь кровью, дакота упал на колени. Однако в то же мгновение драгун, выхвативший нож, зашатался в седле: в висок ему угодил метко пущенный камень. Хапеда тем временем занес следующий камень для броска.

Командир драгун, возможно не ожидавший сопротивления и не язвимый честолюбием, отменил свой приказ.

Драгуны и разочарованные миссионеры оставили Медвежье племя в покое. Они поскакали к другому индейскому поезду, ставшему на привал поблизости: мужчин и женщин его столь потрясли и лишили воли стремительные повороты судьбы, что они уже не помышляли о сопротивлении. Там драгунскому отряду удалось отобрать и увезти детей. Завладев «добычей», охваченными отчаянием детьми, отряд драгун вновь ускакал.

Грозовое Облако все еще смотрела вслед удаляющимся кавалеристам. До нее доносились жалобные стенания отцов и матерей, лишившихся детей, жалобные крики увозимых прочь детей, но постепенно они стихли вдали.

Из глубокой раны на голове Четансапы струилась кровь. Он все еще стоял на коленях в траве. Его поддерживали Чапа и Чотанка. К ним бросилась Унчида, чтобы перевязать рану. Из черепной кости у Четансапы был выбит маленький осколок, но насквозь нож ее не пронзил. Лубяная повязка на ране тотчас же потемнела, но постепенно кровотечение уменьшалось.

Поскольку день клонился к вечеру, Медвежье племя решило ночевать здесь же. Четансапа, мертвенно-бледный, с трудом держался на ногах. Он продуманно расставил дозорных, и мужчины племени приготовились отразить еще одно нападение. Однако враг более не показывался. Вероятно, он получил приказ доставить в интернат определенное число детей и приказ этот был теперь выполнен. Так предположил и так объяснил своим соплеменникам отсутствие врага Чапа.

Однако на следующее утро к лагерю дакота опять прискакали военные. Медвежье племя, а вместе с ним и группу индейцев, лишившихся своих детей, погнали дальше. Обе колонны добрались до импровизированного сборного пункта, на котором уже томились многие дакота со своими детьми. Чапа жадно прислушивался к любым вестям, которые только достигали его ушей, и вскоре смог сообщить, в чем дело: мужчин заставят сдать оружие. Им дозволялось оставить лишь нож, служивший не только для обороны, но и для изготовления орудий.

Теперь этот приказ, отдаваемый во всеуслышание и переводимый на язык дакота, раздавался со всех сторон.

Драгуны окружили сборный пункт. После того как был отдан приказ, они прицелились в дакота из карабинов. В любое мгновение мог раздаться залп.

Бледнолицые принялись отбирать у индейцев оружие.

Воины Медвежьего племени сплоченно держались вместе. «Вот до чего дошло, – сказал Четансапа своим соратникам, – мы все теперь превратимся в женщин».

Он первым сдал оружие: винтовку без патронов, лук, томагавк. Чапа последовал его примеру.

Грозовое Облако почувствовала, как все ее тело сотрясает дрожь.

Во всем лагере царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая солдатской бранью, когда кто-то медлил сдавать оружие. В толпе расхаживали туда-сюда солдаты, проверяя, все ли выполняют приказ.

Мужчины Медвежьего племени уже сдали оружие. С пустыми руками стояли они рядом с женщинами и детьми. Начиная с четырехлетнего возраста их воспитывали как охотников и воинов. И вот внезапно их лишили призвания и свободы.

Воины избегали смотреть друг на друга. Безмолвно стояли они, с честью вышедшие из множества битв, побеждавшие бледнолицых; безмолвно стояли они, покоренные, разоруженные, плененные на скудном, засушливом клочке земли, где не найти даже дичи. Грозовое Облако охватило странное чувство тошноты. Не осталось больше никого, кто смог бы защитить ее или накормить. Ее мир рухнул. Ее предали врагам.

И тут раздались три выстрела. Никто из мужчин и женщин Медвежьего племени не видел, кто стрелял. Но опытные воины, вероятно, в то же мгновение осознали, что намерены совершить драгуны, потому что Четансапа крикнул женщинам и детям: «Ложись!» – и сам упал на траву.

На беззащитных индейцев со всех сторон обрушился залп огня.

Вскрикнули дети. Скорчились от боли раненые. Потекла кровь. Забились и бессильно вытянулись на земле умирающие.

Все это произошло за несколько секунд.

Четансапа медленно поднялся на ноги. Он бросил один-единственный взгляд на тесное кольцо стрелков, которые перезарядили винтовки. Грозовое Облако понимала, что́ в этот миг ощущает Четансапа. Но он был один и без оружия.

Монгшонгша сжимала в объятиях исхудалого крохотного младенца, он был мертв. У Чапы струилась по бедру кровь. Жена Старого Ворона, распростертая в луже крови, не могла произнести ни слова. Ее внучка Ящерка беспомощно замерла рядом с ней, не зная, чем ей помочь. Маленький брат Ихасапы корчился в муках; пуля попала ему в живот.

Унчида и Уинона вместе с другими женщинами уже помогали тем, для кого можно было сделать хоть что-то. Грозовое Облако, решив ни на шаг не отходить от Уиноны, старалась молча выполнять все их указания. Пуля засела в бедре Чапы очень глубоко; ее пришлось вырезать, кровь взметнулась вверх сильной струей и била, пока Хавандшите и Унчиде не удалось остановить ее давящей повязкой. Жена Старого Ворона была ранена в грудь, глаза у нее закатились. Брат Ихасапы, мальчик десяти лет, умер в ужасных муках.

Среди драгун, которые, не подумав, опрометчиво дали залп, стоя кругом, тоже были убитые и раненые.

Около полудня обыск в лагере был завершен, все оружие конфисковано. Индейцев вновь заставили двинуться в путь. Им приказали опять построиться, образовав караван, и беззащитных мужчин с женщинами и детьми погнали в разные стороны, на отведенные им территории резервации. Раненых, умирающих и убитых они повезли с собой.

Ихасапа взял к себе на коня раненого Бобра, который не мог сейчас ехать верхом. Тела убитых, завернутые в кожаные одеяла, положили на волокуши. Монгшонгша несла своего убитого младенца за спиной, закутав покрывалом. Устремив ничего не выражающий взор в пространство, она, казалось, не замечала даже собственного сына Хапеду.

Сейчас караван двигался на северо-запад, по все более пустынной и неприветной местности. Над землей вздымались причудливой формы утесы. Драгуны торопили индейцев. Грозовое Облако уже научилась различать некоторые из их ругательств.

Вечером второго дня после расстрела конвой вновь приказал остановиться. Медвежье племя добралось до места, где ему отныне предстояло жить.

Грозовое Облако огляделась. Вокруг простиралась бесплодная пустыня, насколько хватит глаз, одни пески, полуразрушенный временем и непогодой камень, чахлая трава да крохотные ручейки и озерца. Четансапа и Хавандшита подали знак устанавливать вигвамы. Мужчины и мальчики стали сгонять в табун лошадей. Грозовое Облако вместе с Жимолостью поставила шатер Бобра и перенесла туда все пожитки. Потом Грозовое Облако вышла за границу лагеря, чтобы присутствовать при погребении троих мертвых. Завернув в кожаные одеяла, их закрепили на ветвях засохшего дерева, чтобы так уберечь от волков.

Погребальные церемонии тоже проходили в полном молчании. Только в безмолвии могли отныне излить свою скорбь и свое негодование побежденные, все остальное отняли у них победители.

Когда мертвые упокоились в лоне воздуха и ветра, Грозовое Облако пошла к Уиноне и Унчиде. Из почти иссякшего маленького пруда она принесла немного воды для домашних работ в вигваме и вызвалась набрать для Уиноны и Унчиды хвороста. Унчида отправилась вместе с ней, а Уинона осталась в вигваме в полном одиночестве.

Когда Грозовое Облако с Унчидой вернулись, Уинона успела вырыть яму под очаг.

«Можете сходить за едой, – произнесла она голосом, который после получения ужасной вести стал звучать странно безжизненно. – Четансапа выдает из наших запасов».

Грозовое Облако вышла из вигвама за скудным пайком, полагавшимся вигваму один раз в день. Уинона осталась в глубине шатра; она села на пол, и Унчида присоединилась к ней. Однако женщины не обменялись ни единым словом. Когда Грозовое Облако вернулась с пайком, Уинона отдала ей свою долю. Девочка не хотела принимать такой дар, но Уинона снова погрузилась в свои мысли и, казалось, не слышала более, что говорит ей Грозовое Облако.

Поэтому девочка принялась за еду, одновременно оглядывая шатер, принадлежавший Маттотаупе, а потом Токей Ито. Что-то изменилось в его убранстве, и Грозовое Облако наконец поняла, что именно. На жерди вигвама не висела более шкура огромного медведя гризли, которого некогда добыл на охоте Маттотаупа с помощью своего одиннадцатилетнего сына Харки. Она лежала на земле. Грозовое Облако обвела глазами вигвам и поняла, что исчез и белый лук, костяной лук Токей Ито. Куда же он пропал? Девочка не припоминала, чтобы Уинона отдавала его Длинным Ножам. Но с жердей, поддерживающих полог, он тоже не свисал.

Уинона взяла нож и в знак траура отрезала свои блестящие черные косы.

Пока женщины тихо сидели в вигваме, мужчины, подростки и мальчики стояли вместе, глядя, как драгуны едят консервы и устраиваются на ночлег. Из их речей Чапа Курчавые Волосы уловил, что на следующий день они хотели двинуться назад, в агентство, и передал это остальным. Часке стал внимательно прислушиваться к тому, что говорили воины. До него донеслись слова Четансапы:

– Они что, хотят, чтобы мы тут умерли от голода?

– Надо пойти к ним и это обсудить.

– Сходи сам.

Чапа явственно поморщился и взял себе в спутники к командиру драгун Старого Ворона и еще одного воина по имени Чотанка. Их заставили ждать и без всякого повода осыпали насмешками. Часке покраснел от гнева. Наконец им позволили изложить суть дела.

– Скажи, – начал Чапа Курчавые Волосы, тут же переводя и то, что говорил, и то, что слышал, чтобы его спутники тоже могли следить за разговором. – Скажи, как нам тут прокормиться? Наши запасы подходят к концу.

– Надо же! Дакота-ниггер! Да вы тут будете жить как у Христа за пазухой. Вы будете рантье! Мы бы тоже так, как вы, пожить не отказались! Завтра мы поедем в агентство, а послезавтра вам поставят провизию. Все в порядке.

Чапа понял, что спорить бессмысленно.

Наступала ночь. Совы и летучие мыши, которые до сих пор вели в этих пустынных краях вполне спокойное существование, пищали и кричали. Завывали койоты и собаки. Их вой был единственным, что хоть как-то напоминало изгнанникам о родине.

Мальчик Хапеда сидел в родительском вигваме. Он молча смотрел на своего отца Четансапу, который опустился на пол возле только что устроенного очага. Языки пламени лизали кончики веток, освещая его исхудалые плечи и лубяную повязку на голове. Лоскут кожи, клочок плоти и осколок кости под ним были сорваны солдатским ножом. Вероятно, Четансапа страдал, но и выражение его глаз, неподвижный взгляд которых был устремлен на огонь, и глубокие морщины, которые залегли на лбу и в уголках рта, свидетельствовали о том, что душу его терзают муки куда более тяжкие, чем причиняемые кровоточащей раной.

Хапеда прекрасно понимал отца. Четансапа хотел вывести своих соплеменников на волю, к еще не утратившим свободу отрядам Татанки-Йотанки и Тачунки-Витко. Это ему не удалось.

В глубине вигвама таилась Монгшонгша; рука ее безостановочно гладила опустевшую переносную колыбель. В знак траура она наполнила колыбель черными птичьими перьями. Хапеда пересел поближе к матери, но по-прежнему неотрывно глядел на лежащего у огня отца. Подобно летучим мышам, что порхали снаружи, витали вокруг мальчика черные мысли. Его детство тоже кончилось. Он простился с мечтами об охоте на бизонов и о победоносной борьбе, о родине и свободе. Вместе с лишившимся оружия отцом и обезумевшей от горя матерью сидел он в полумраке вигвама.

Еще до первых лучей рассвета вышел он из шатра, за пределы лагеря и молча, в совершенном одиночестве, устремил взгляд вдаль, на горную гряду Черных холмов, где, кажется, пошел снег. За этими горами простирались прерии, а в этих прериях еще жили такие смелые воины, как дакота, победившие Длинных Ножей, непокоренные воины. Когда же придут они освободить своих плененных братьев и сестер?

Чапа Курчавые Волосы выскользнул из своего вигвама одновременно с Хапедой, а Грозовое Облако, заметив, что ее дядя сейчас один, подошла к нему. Они остановились на окраине палаточного лагеря, между песком и утесами, под постепенно бледнеющим звездным небом. Единственная мечта Чапы, его надежда, которая постоянно поддерживала его и придавала ему силы, рассеялась как дым, и он не мог не признаться в этом девочке. Здесь, на этой скудной почве, Медвежье племя никогда бы не смогло развести столько скота, засеять столько семян и собрать столько урожая, чтобы прокормить себя. Мужчин-охотников превращали отнюдь не в скотоводов, свободные трудящиеся обречены были сделаться нищими пленниками. Чапа не мог ободрить девочку, стоящую сейчас рядом с ним, ни единым словом. Какая жизнь ждет Грозовое Облако, когда она вырастет?

Прошел день и еще одна ночь. Солнце снова поднялось над горизонтом, осветив и эту пустынную унылую местность. Многие воины молча стояли между вигвамами, ожидая, когда же наконец милаханска отправятся в путь, как обещали они уже два дня тому назад. Однако драгуны и не думали вставать. Только двое из них направили подзорные трубы на юго-восток, – не раньше, чем дакота – невооруженным глазом, – заметив, что оттуда скачут по направлению к ним какие-то всадники. По индейскому обычаю они скакали один за другим, и вскоре стало заметно, что они вооружены ружьями и винтовками.

Все замерли в напряжении. Никто не ждал добра. Мальчики и девочки тоже собирались встретить новое несчастье.

Когда всадники подскакали поближе, стало понятно, кто это. Это были Шонка, Красное Крыло и Татокано, а еще Кровавый Томагавк, пожилой воин, не входивший в состав Медвежьего племени. Вместе с ними приехали еще десятеро вооруженных людей, индейцев и бледнолицых.

Хапеда и Часке побледнели от гнева, подобно тому как недавно побелела от гнева маленькая Грозовое Облако. Держась вместе, стояли они и ждали, что будет дальше.

Добравшись до лагеря, прибывшие спешились у палаток драгун. Казалось, они что-то быстро обсудили и о чем-то договорились; командир драгун дал на что-то свое согласие. На глазах у Хапеды и Часке Шонка, Красное Крыло и Татокано двинулись к вигваму вождя, где по-прежнему находились Унчида и Уинона. Трое вооруженных предателей вошли в шатер и тотчас вывели оттуда женщин. Затем они на глазах у всех поспешно принялись разрушать вигвам Токей Ито. Они сломали жерди. Хапеда и Часке в отчаянии обернулись к Четансапе. Но безоружные мужчины, собравшиеся на деревенской площади, могли лишь беспомощно и безмолвно взирать на происходящее. Уинона и Унчида не шевелились.

Разрушив вигвам Токей Ито, Шонка подошел к Четансапе. Старый Хавандшита выбрался из своего Священного вигвама и присоединился к соплеменникам.

– Созови собрание Совета! – громким голосом приказал Шонка. – Этого требует отец резервации. Старейшинам Совета будет сообщено, что случилось, почему и что еще должно произойти! У дакота теперь новые вожди. Вы больше не будете слушать ваших прежних, ни на что не годных предводителей, а вигвам Токей Ито, опрометчивого и дерзкого, как мальчишка, сына изменника, разрушен отныне и навеки!

– Грязный койот, это ты изменник и трус! – вспылив, крикнул Шонке Четансапа, и вся горечь, которая скопилась в его душе за это время, наконец вырвалась с неудержимой силой. – Ты хочешь покорить нас оружием, которое дал тебе убийца Красный Лис! Не думай, что наши мужчины тебе подчинятся! Неужели мы захотим заразиться от тебя паршой? Не смей подходить к нам! Воистину, это твой вигвам надо было разрушить и тебя изгнать, чтобы не позволить тебе хулить Токей Ито! Я сказал, хау!

Шонка, Красное Крыло и Татокано выхватили пистолеты и прицелились в Четансапу:

– Замолчи!

– Не замолчу!

Все трое одновременно нажали на курок, но Четансапа уже успел высоко подпрыгнуть и так избежал смертельного ранения. Четансапа сбил Шонку наземь, ударил Красное Крыло кинжалом в плечо и с молниеносной быстротой скрылся где-то между утесами и вигвамами. Взревев от ярости, трое вооруженных предателей бросились за ним. Дакота, собравшиеся на деревенской площади, услышали выстрелы. В лагере мгновенно воцарилось смятение и хаос.

Наконец стрельба стихла, улеглись взволнованные крики.

Грозовое Облако и Ящерка, дрожащие от гнева и страха, отыскали в толпе Хапеду и Часке.

Шонка и Татокано, все еще тяжело дыша после погони, вернулись из скалистой пустыни. Красное Крыло отправился к драгунам перевязать рану.

Шонка и Татокано уже успели перезарядить пистолеты. «Этот паршивый койот бежал! – кричал Шонка. – Он подстрекатель к мятежу, изменник и друг изменника! Однако он не уберегся от наших пуль! Пусть сдохнет и сгниет, как последняя падаль, а вы не смейте оказывать ему никакой помощи! Тот, кто поможет ему или укроет его у себя, тоже будет казнен! Я требую, чтобы присутствующие старейшины Совета одобрили наши деяния и наши решения, а не то я попрошу Длинных Ножей, которые стоят лагерем вон там, поодаль, разрушить ваши вигвамы и расстрелять ваших женщин и детей! Я сказал, хау!»

Воины – старейшины Совета, к которым обращался Шонка, опустили глаза долу. Наконец вперед неловко выступил Старый Ворон. «Да будет мир между дакота и Длинными Ножами! Ваши деяния и ваши решения были продиктованы необходимостью. Да обойдет потом трубка, передаваемая из рук в руки, всех собравшихся в вигваме Совета и освятит наше согласие! Я сказал, хау!»

Время еще не приблизилось к полудню.

Не говоря ни слова, Унчида, ко всеобщему удивлению, направилась в вигвам Хавандшиты. Уинона и Грозовое Облако вместе с Хапедой пошли в шатер Четансапы к Монгшонгше. Часке куда-то исчез. Издалека долетала брань драгунов. Шонка и Татокано, видимо, вновь отправились на поиски Четансапы.

В вигвамах все напряженно прислушивались, дожидаясь вестей о Четансапе и надеясь, что ему удастся спастись. Часы бесплодного ожидания ползли медленно, словно улитки. Настал полдень, день, прошли послеполуденные часы, а затем и вечер. В сумерках послышался какой-то шум. Это посланные на поимку Четансапы снова вернулись ни с чем.

На следующее утро драгуны поскакали дальше. Индейские разведчики, исполнявшие одновременно обязанности полицейских, через день последовали за ними. Однако обещанную провизию в резервацию так и не доставили. Хапеду и Часке, Грозовое Облако и Ящерку тошнило от голода, но они никого не терзали просьбами. Щеки у них ввалились, руки исхудали. Какой-то военный из отряда, стоящего поблизости лагерем, подошел к Грозовому Облаку и протянул ей открытую банку тушенки. Ее запах вызвал у девочки отвращение, а сам военный – ненависть, ведь он был из числа врагов. Вдруг потом он станет рассказывать, как кормил молодых дакота, точно голодных собак? С обидой и недоверием Грозовое Облако молча, презрительно отвернулось от «благодетеля». Тот, держа в руке отвергнутую тушенку, вернулся к своим однополчанам и был высмеян.

Эта воинская часть тоже снялась с лагеря и двинулась дальше, а провизию так и не подвезли.

На четвертую ночь, когда вокруг царила мертвая тишина, мальчик Хапеда внезапно привстал в постели. Усталый, он лежал, закутавшись в одеяла, но сон к нему не шел. Тут он заметил, что у входа в вигвам что-то зашевелилось, и понял, что через прорезь в полотнищах внутрь прополз его отец Четансапа. Измученная мать его спала столь глубоким сном, что ничего не услышала, и отец прижал палец к губам, веля ее не будить. Четансапа стал искать лубяные повязки. Мальчик знал, где мать хранит их, и помог отцу перевязать раны. В двух ранах, вероятно, засели пули, ведь они уже загноились. Хапеда принес отцу трех пойманных ящериц, и тот жадно их проглотил. Мальчик тотчас же вспомнил, что отцу понадобится зимняя меховая шуба и одеяло из бизоньей шкуры. Четансапа взял эти вещи и дал мальчику поручение: передать Чапе Курчавые Волосы и Чотанке, чтобы те съездили в агентство и потребовали там выдать дакота провизию. Ихасапе и Острию Копья надлежало отправиться в путь и выяснить, что сталось с верховными вождями.

– Ты еще придешь, отец? – прошептал мальчик. – Или мне прийти к тебе, куда ты скажешь?

– Я прячусь среди скал. Когда предателей и койотов не будет в лагере, я стану приходить каждую третью или четвертую ночь. Если я не смогу прийти, не ищи меня, разве что случится что-то необычайно важное. Тогда дай мне знать возле утеса, похожего на голову коршуна.

Четансапа снова исчез, столь же незаметно, как и появился.

На исходе ночи Хапеда встал. Было это за час до рассвета. Поскольку воды в лагере было совсем мало, Хапеда обтерся снегом. С первыми утренними сумерками он вызвал Чапу Курчавые Волосы из вигвама семи женщин и тайно передал ему послание Четансапы.

«Да, хорошо, хорошо». Теперь, когда у него появилась какая-то ясная цель, черты Чапы снова оживились, он словно приободрился и расправил плечи. «А еще твой отец правильно выбрал людей. Никто из нас четверых не выдаст Четансапу. Возвращайся к себе в вигвам, Хапеда, или иди поиграй. Я передам поручение остальным».

Когда пустынную, неприветную местность залили лучи солнца, четверо воинов приготовились выступить. Чапа Курчавые Волосы и Чотанка повернули своих коней на юг, по направлению к агентству. Там пребывали те бледнолицые, которые считали себя вправе распоряжаться судьбой дакота, словно коменданты большого лагеря для военнопленных. Ихасапа и Острие Копья вышли из резервации пешком. Никто не помешал этим четверым покинуть территорию, отведенную индейцам.

Хапеда разыскал Часке, своего друга и одного из вожаков Молодых Собак. Посовещавшись, они решили, что вместе со своими товарищами по отряду пойдут охотиться на птиц. Они умели и расставлять силки, и сбивать птиц камнями. Племя страдало от голода, и женщины вновь стали забивать собак. Однако, поскольку оба предводителя мальчиков повеселели и стали увереннее смотреть на мир, другие дети тоже приободрились, и это настроение незаметно поселилось и во всех остальных вигвамах.

Прошел день, еще один, потом еще и еще. Мальчишки стали выходить на разведку, рассчитывая встретить кого-нибудь из четверых покинувших резервацию воинов. На утро пятого дня к югу от резервации показалась какая-то точка; она постепенно приближалась. Хапеда и Часке вывели из табуна своих исхудавших мустангов и поскакали навстречу «темному пятнышку». То, что предстало их глазам, показалось им очень странным.

Навстречу им катилась телега с решетчатыми боковыми стенками, а тянули ее весьма неохотно два украшенных рогами, пятнистых худых как скелет существа. Позади были привязаны еще четыре таких животных; они следовали за телегой с явным отвращением, спотыкаясь, вытянув тощие шеи. В телеге сидел Чапа Курчавые Волосы, погоняя упряжных животных. Его мустанга вел на поводу Чотанка, который шагом ехал сзади.

Эта колонна остановилась возле вигвамов. Одно из упряжных животных от слабости рухнуло наземь.

Мужчины, женщины и дети высыпали из шатров и молча, одними глазами, стали вопрошать Чапу Курчавые Волосы и Чотанку, что они намерены делать.

Чапа Курчавые Волосы, спрыгнув с телеги, выпряг обеих коров, которые были в нее запряжены. Хапеда и Часке помогали ему. Они решили, что эти животные не лишены отдаленного сходства с бизонами, ведь у них тоже рога, четыре ноги и шкура, но, по мнению индейских мальчишек, от них исходила омерзительная сладковатая вонь.

Чапа Курчавые Волосы, казалось, сам вот-вот расплачется. «Нам дали шесть коров! – произнес он. – Но нам придется забить их, ведь они того и гляди падут, а здесь, возле вигвамов, зимой им не найти никакого корма!» Чотанка отвязал четырех коров, которые шли за телегой. Мужчинам не осталось ничего иного, кроме как выполнить приказ Чапы. Они вытащили из ножен ножи и зарезали коров, которые даже не в силах были сопротивляться.

В это утро мальчики и девочки осознали разницу между охотой и забоем животных. Однако что означает «выращивать скот», они на этом примере понять не смогли.

К Чапе и его товарищам подошел Хавандшита. Вместе с Чотанкой он распорядился, как поделить мясо. Потом мужчины принялись свежевать туши. Женщинам приходилось отгонять голодных собак кнутами.

Хапеда, Часке, Грозовое Облако и Ящерка вместе с остальными мужчинами, женщинами и детьми толпились вокруг пустой телеги. Чапа был единственным, кто умел управляться с повозкой. Но что на ней перевозить? Время далеких странствий ушло безвозвратно. Отныне не было ни урожая, ни шкур и кож, которые можно было бы продать. Но началась зима, в вигвамах стало холодно, а дерева было мало. Поэтому мужчины решили разломать телегу и пустить на топливо. Чапа взял себе одно колесо, прислонив его к стенке вигвама. Он объяснил Грозовому Облаку, что хочет-де точно выяснить, как такое колесо устроено.

Вот так все случилось, затем прошли еще три дня, и в деревню вернулись также Ихасапа и Острие Копья. Мальчики и девочки смотрели на них с надеждой.

Они созвали собрание Совета, и вскоре по всем вигвамам разлетелась весть о том, что они доложили старейшинам. Они побывали во всех частях обширной резервации, однако верховных вождей не нашли. По их словам, на севере Черных холмов еще лежали обильные снега. Зима в северных прериях никак не хотела отступать. Некоторые из верховных вождей и их военные отряды, по слухам, кочевали на севере, по заснеженным оледенелым равнинам. Получить от них хоть какую-то весть было невозможно. Если они и сохранили свободу, то, вероятно, скрывались со своими людьми от Длинных Ножей, ведь патронов у них было мало, и их преследовали по пятам. Однако дакота, находящимися в резервации, теперь правили новые вожди. Существовали три крупные резервации: та, в которой находилось Медвежье племя, соседняя и еще одна, к северу, на Миссури, выше реки Шайенн.

В правдивость этих известий не могли не поверить даже мальчики и девочки. Отныне всякая надежда на помощь угасла. Выходило, что Шонка не солгал.

Когда племя осознало всю значимость этих печальных и тягостных вестей, когда съело без остатка мясо тощих коров, мальчикам и девочкам показалось, будто они не могут дышать полной грудью и едва переставляют ноги. Пруд полностью пересох. За питьевой водой женщины вынуждены были ходить к ручью за несколько миль. Индейцы не могли более мыться. Изо дня в день ощущали они у себя на теле грязь, и это невероятно их унижало. Чувство безнадежности лишало обитателей резервации последних сил.

Для Хапеды, его друга Часке и девочки Грозового Облака оставался лишь один час в сутках, когда они поистине оживали и могли забыть об усталости и отчаянии, царивших в остальное время. Это был вечерний час, который им позволяли провести в вигваме Четансапы, сидя рядом с Уиноной. Унчида, поселившаяся теперь в Священном вигваме, тоже обычно навещала Уинону в это время. В эту краткую пору Уинона словно пробуждалась от скорби. В сумеречном свете принималась она шить меховую шубу и меховые мокасины. Работала она медленно, делая за вечер всего несколько стежков.

– Кому ты шьешь? – осведомилась Грозовое Облако, на плече у которой сидела ее верная белочка.

В вигваме царил полумрак, ведь хворост приходилось беречь. Слабо мерцали лишь искры.

– Сну, – ответила Уинона.

– А что предстало тебе во сне? – допытывался Часке.

Он проскользнул в вигвам беглеца Четансапы украдкой, так чтобы не догадались ни его приемная мать Роза, ни Шонка.

– Мне был ниспослан могущественный и добрый сон, – отвечала мальчику Уинона.

Индейцы, не знавшие природу сновидений, придавали большое значение тем образам, что являлись им во сне.

– Какого человека увидела ты в своем сновидении? – спросил Хапеда, ощупывая меховую шубу, судя по крою, предназначенную высокому, стройному воину.

– Моего брата, – призналась Уинона.

– Он погиб, – произнес Хапеда.

– Я не видела его тело.

Грозовое Облако испуганно вскинула голову. Она боялась поверить в чудо, боялась преисполниться надежды, которой не суждено воплотиться. За свою коротенькую жизнь она уже успела пережить слишком жестокое разочарование.

– Он погиб, – повторил Хапеда, движимый тем же страхом, что и Грозовое Облако.

– Но дух его не обрел покоя, – жестко ответила Уинона. – Он пришел ко мне во сне. И он вернется.

Шли дни, недели и месяцы. Вновь настал вечер, вновь мальчики и девочки сидели у сестры Токей Ито. Теперь Уинона шила редко. В этот вечер она сложила руки на коленях. Дети не разговаривали друг с другом, потому что обсуждать было почти нечего, однако даже молча поддерживали друг друга. Именно эта безмолвная взаимопомощь и сводила вместе всех четверых: Часке и Хапеду, Грозовое Облако и Ящерку.

Было уже темно, когда снаружи послышался галоп: так могли мчаться только сильные, не уставшие кони. Вероятно, к вигвамам приближались незнакомые всадники. Мальчики и девочки прислушались.

Верховые доскакали до деревенской площади, там конский топот стих. Видимо, в деревню прибыли шестеро; так показалось Часке. Дети расслышали, как всадники спешились и подошли к шатру Четансапы. Мальчики и девочки не пошевелились, решив остаться вместе с Уиноной, и не встали с мест. Монгшонгша в одиночестве сидела на полу в глубине вигвама, склонившись над пустой переносной колыбелью.

Полог у входа резко отбросили в сторону, внутрь проскользнул Шонка, за ним протиснулись Татокано, трое незнакомых воинов и один бледнолицый. Этот бледнолицый был в штатском, зато Татокано вырядился в какую-то причудливую униформу.

– Разжечь огонь! – приказал бледнолицый, вероятно служащий агентства.

У него был слабый, словно бы сорванный голос, и говорить громко ему было явно не по силам.

Татокано перевел приказ. Грозовое Облако исполнила его. Она хотела уберечь Уинону, чтобы той не пришлось повиноваться этому тявкающему койоту. Языки пламени, весело взметнувшись, осветили всех, кто собрался в вигваме.

– А ну, вон отсюда, щенки! – зашипел бледнолицый на детей. Мальчики и девочки поднялись со спокойным достоинством, которое могло показаться и надменностью. Медленно двинулись они к выходу, и набившимся в вигвам пособникам агента пришлось расступиться, давая им дорогу.

Шонка бросил угрожающий взгляд на своего приемного сына Часке и схватил за плечо Хапеду.

– А ты останешься!

Мальчик тотчас же замер, но гордо вскинул голову.

Грозовое Облако, Ящерка и Часке выскользнули из шатра. Они не отошли далеко, а остановились поблизости, чтобы по крайней мере расслышать, что происходит в вигваме.

Хапеда собственными глазами видел все, что случилось в шатре.

Шонка устремил взгляд на Уинону и Монгшонгшу.

– Встать! – закричал он на них, после того как бледнолицый провизжал ему это слово по-английски.

Женщины поднялись с пола.

– В вигваме будет проведен обыск!

Женщины не произнесли ни звука.

– Где вы спрятали Четансапу, этого предателя и убийцу? Мы его арестуем! Его повесят! Красное Крыло умер от раны, нанесенной кинжалом вашего мятежника!

Женщины по-прежнему молчали.

Лагерные полицейские принялись поднимать с пола и перетряхивать покрывала.

– Надо же, – процедил Шонка и направился к Уиноне, – хорошо же ты греешь ножки! А ну, сойди с медвежьей шкуры!

Уинона отошла на три шага в сторону, освободив сложенную шкуру. Бледнолицый с помощью Шонки раскатал тяжелую серую шкуру. Только сейчас Хапеда впервые увидел, что хранилось внутри: длинная священная трубка, из тех, что курят, передавая из рук в руки, перед началом трапезы в вигваме вождя, венец из орлиных перьев, недошитая шуба из бизоньей шкуры, раскроенные меховые мокасины и ободья для индейских снегоступов.

Лица Шонки и маленького человечка исказились в язвительной усмешке.

– Вы что же, готовите гардероб для Четансапы?

Ни сам Шонка, ни четверо индейцев и не предполагали, что женщины удостоят их ответом.

Ответа ждал только бледнолицый.

Но женщины по-прежнему безмолвствовали.

– Где Четансапа? – Голос бледнолицего сорвался от ярости. Он исходил из тела, изможденного не лишениями, а пороками.

Женщины безмолвствовали.

Шонка снова схватил Хапеду за плечо и подтолкнул его к матери.

– Смотри, я заберу с собой твоего маленького койота, если не скажешь, кому шьешь шубу!

Монгшонгша задрожала.

– Я не шью шубу.

– Не шьешь? – Шонка отпустил Хапеду и подошел к Уиноне. – Так, значит, это ты шьешь шубу!

Он воинственно выдвинул подбородок.

Бледнолицый тем временем завладел шубой.

– Хау. Я ее шью, – промолвила Уинона своим новым, чужим, глухим голосом, и всех поразило, что она вообще соблаговолила заговорить.

– И ты будешь натягивать кожу на ободья снегоступов?

– Хау. Буду натягивать.

– И ты будешь шить мокасины?

– Хау. Буду шить мокасины.

– И разве ты после этого не коварная волчица, которая тайно помогает выжить Четансапе?

– Нет.

Тут бледнолицый утратил остатки терпения.

– Бей их по лицу, этих баб! Избей их до полусмерти, лживых отродий! Лживые твари! Что там болтает эта грязная баба? Кому она шьет шубу?

– Кому ты шьешь шубу? – снова закричал Шонка на Уинону.

– Токей Ито.

Шонка отпрянул и недоуменно воззрился на девушку.

– Ты что, обезумела?

Уинона молчала.

– Кому ты шьешь шубу?

– Я уже сказала.

– Врешь! Он уже давно сгнил в могиле, как смрадная падаль!

– Я говорила с ним.

Шонка отступил еще на шаг.

– Не ври, дерзкая тварь! – Он подтащил поближе Хапеду. – Если вы помогаете Четансапе, то я прикончу этого маленького койота! Понятно?

Монгшонгша взвыла, как раненый зверь:

– Мое дитя!

– А тебе понятно? – Шонка снова сделал шаг к Уиноне.

Уинона молчала.

– Твой брат сдох, его давно закопали! Понятно?

– Я говорила с ним.

Казалось, Шонка смутился.

Бледнолицый же пришел в ярость.

– Кончай с этим! – крикнул он. – Ты что, не можешь справиться с девчонкой? Тогда мне придется вмешаться самому! Моя фамилия – Льюис, и я научился задавать жару краснокожим свиньям в цирке Майерса[10].

Уинона подошла к бледнолицему, и не успел он оглянуться, как она вырвала у него из рук меховую шубу. Девушка положила шубу на медвежью шкуру и села на нее.

– Вы воры! – сказала она, обращаясь к Шонке и человеку по фамилии Льюис. – Эта шуба принадлежит Токей Ито!

Бледнолицый воззрился на индейца.

– Пятеро вооруженных воинов против одной такой девчонки, и девчонка побеждает! – Он хотел было рассмеяться, но из горла у него вырвался только свист. – Кто-то из вас рехнулся: либо эта девчонка, либо ты!

– Девчонка, – заключил индеец. – Она сошла с ума. А еще она умеет колдовать, ведьма!

– Вот эта?!

Бледнолицый шагнул было к девушке, но внезапно сам замер в испуге. Остановившийся взор Уиноны был устремлен на него. Он стал медленно отступать, пока не спрятался за спину Шонки и боязливо не выглянул из-за нее, как из укрытия. «А у нее и правда дурной глаз», – пробормотал он, впервые заговорив тихо, ведь, хотя он и был лишен подлинной веры, в душе был глубоко суеверен. Он обернулся на Монгшонгшу. Когда Уинона села на пол, та тоже опустилась на шкуры и принялась тихо гладить пустую переносную колыбель, наполненную черными перьями.

Бледнолицый постучал себя пальцем по лбу.

– Они тут все помешались! Пойдем! Но вот что я скажу тебе, сорванец, – выходя из вигвама, обратился он к Хапеде, – попробуй только передать что-нибудь отцу, и тебя тотчас же повесят! Мы еще вернемся! Не лелейте напрасных надежд! Ваш вождь Неистовый Конь, или Тачунка, как вы его величаете, сдался со всеми своими воинами; генерал Майлз объяснил ему, как себя вести. Неистовый Конь с двумя тысячами своих людей сейчас идет в агентство, замерзший и изголодавшийся. Это я так, на всякий случай, чтобы вы узнали и обдумали!

Шонка со злорадством перевел эту речь.

Пятеро индейцев и бледнолицый вышли из вигвама.

– Убирайтесь, щенки!

С этими словами Шонка дал Часке пинка, показав тем самым, что перенимает у бледнолицых не достойные и добрые обычаи, а жестокость и грубость.

Девочки и мальчик немного отошли и стали глядеть вслед ненавистному предателю и бледнолицему, когда те поскакали прочь. Даже после того, как всадники скрылись из виду, дети не двинулись с места. Перед ними простиралась бесплодная земля, над ними раскинулось зимнее звездное небо.

Из вигвамов еще доносились голоса и приглушенный шум, ведь никто не ложился спасть, пока лагерные полицейские не уедут из деревни. Хапеда выскользнул из шатра Четансапы и присоединился к Часке и девочкам. Он попросил девочек уйти, потому что хотел еще обсудить с Часке что-то важное. Грозовое Облако и Ящерка ушли, не чувствуя себя обиженными. Они понимали, что Хапеда хранит тайны, которые едва ли можно было открыть хоть кому-то.

Когда мальчики остались наедине, Хапеда стал излагать суть дела:

– Часке! Я доверяю тебе, как самому себе. Ты ведь никому не передашь то, что я тебе сейчас скажу?

– Хау. Я буду молчать.

– Самое главное – Тачунка-Витко потерпел поражение. Он со своими воинами уходит в резервацию.

Часке не проронил ни слова. Вероятно, он с трудом сдерживал слезы.

– А еще, – хрипло прошептал Хапеда, – я должен сказать тебе, что сегодня ночью придет мой отец. Я должен дать ему с собой еды, но в вигваме у нас ничего нет, а моя мать боится просить у соседей, ведь злодей по имени Льюис угрожал убить меня, если она станет помогать отцу. Я могу рассчитывать только на тебя, Часке. В вигваме Шонки, где живет его жена Роза, сестра твоей покойной матери, ни в чем нет нужды. Мяса там хватает. Пойди к Розе, своей приемной матери, скажи, что хочешь есть, и попроси у нее мяса!

– Уж лучше я откушу себе язык, чем буду вымаливать еду у жены предателя-койота, после того как Тачунка-Витко потерпел поражение.

– Но все-таки ты сделаешь это?

– Все-таки сделаю, хау.

Часке отправился в путь, хотя на сердце у него было тяжело и каждый шаг давался ему с трудом. Он пришел к вигваму, в котором жила Роза и который он поневоле должен был считать родным домом, хотя и появлялся там лишь изредка. Розу, жену Шонки, избегали все жители деревни.

Из прорези в пологе у входа пробивался тусклый свет; значит, огонь в очаге еще не потушили, и Часке быстро проскользнул внутрь, чтобы не успеть раскаяться в своем решении. Пройдя несколько шагов в вигваме, он остановился.

Роза сидела у огня, вышивая пояс. Спустя некоторое время она подняла глаза, внимательно посмотрела на Часке, но, поскольку тот по-прежнему молчал, спросила:

– Ну, чего тебе?

– Мяса! – коротко объявил Часке.

Ответ прозвучал так, словно Часке выплюнул его.

– Вот как. Так вот зачем ты раз в кои-то веки пожаловал в вигвам.

– Да.

Роза пропускала сквозь пальцы пояс, который украшала вышивкой, и, видимо, боролась с собой.

– Для кого ты просишь мясо?

– Не для себя, – заверил ее Часке. – Разве ты не знаешь, что все голодают? Только в твоем вигваме еды в избытке.

Роза еще раз пристально посмотрела на мальчика, пытаясь казаться враждебной, но в душе мучаясь стыдом. Внезапно она поднялась, достала откуда-то четыре консервные банки и протянула их мальчику.

– На, возьми! Я не спрашиваю, кому ты их отдашь.

И с этими словами она снова села у огня и принялась за вышивку.

Часке не произнес более ни слова. Проворно, как ласка, выскользнул он из вигвама со своей добычей.

Роза осталась у огня. Она отвлеклась от работы. Ладони у нее разжались, пояс с неоконченной вышивкой выпал, руки бессильно опустились на колени. Ее невидящий взгляд был устремлен в пустоту. Огонь в очаге, стена вигвама, одеяла, подставки для постелей, миски и чаши словно пропали куда-то. Мысленно она вернулась в прошлое, в дни детства и юности, когда она дружила и играла с Уиноной, сестрой вождя. В ту пору она была веселой, беззаботной и счастливой. Но когда ее взял к себе в вигвам Шонка, начались ее страдания и муки. Другие воины недолюбливали его; с женой он обращался грубо и высокомерно. Уинона, сестра Токей Ито, отдалилась от Розы, как только та вышла замуж за Шонку. После этого Роза осталась в совершенном одиночестве. Шонку все презирали. Никто даже не хотел разговаривать с его женой. Ей казалось, будто между нею и остальным миром пролегла необозримая пустыня, куда не долетал ни единый оклик, ни единое человеческое слово, где не было места улыбке и сочувственному жесту. Посреди индейской деревни Роза чувствовала себя так, словно оказалась в безлюдной прерии. Осиротевший Часке, которому как будто полагалось теперь переселиться в вигвам Шонки, тоже там почти не бывал, а с тех пор, как Шонка поступил на службу к бледнолицым, Часке и вовсе перестал разговаривать с Розой. Только что, попросив мяса, мальчик впервые за долгое время сказал хоть слово своей приемной матери.

Роза ни разу не упомянула в разговоре с мужем о том жалком, безрадостном существовании, что ей приходилось влачить. Она мало ела, мало спала и только время от времени работала по хозяйству. Ей чудилось, будто она уже умерла, и мужчины и женщины Медвежьего племени просто забыли ее похоронить.

Когда Часке заговорил с ней, она испугалась. Когда он опять ушел, она снова погрузилась в уныние и безысходную тоску.

Мальчик поспешил к Грозовому Облаку, чтобы передать ей банку тушенки. Девочка поблагодарила его молча, только ее заблестевшие глаза говорили о том, как она ему признательна. Две банки Часке принес своему другу Хапеде. Он передал Хапеде тушенку скрытно, за околицей деревни, в тайном убежище в скалах, где они обычно назначали встречи. Последнюю банку он отдал матери Хапеды, Монгшонгше, зная, что та поделится с Уиноной и Унчидой.

Смутное чувство, что Роза, жена Шонки, все-таки совершила добро, побудило Часке впервые за долгое время снова отправиться на ночлег в вигвам. Придя, он увидел, что его постель уже разостлана и ждет его.

В деревне все стихло. Под звездным небом, в засушливом, скудном, пустынном краю, на своих ложах из шкур покоились люди. Они спали так, как спят обычно пленники, голодные и усталые, измученные сомнениями и отчаянием, тревожимые снами и надеждами, в которые они не осмеливались поверить и о которых все-таки не могли забыть.

Хапеда тоже наконец проскользнул к себе в вигвам и устроился на своей постели. Он долго не мог заснуть. Снова и снова думал он о побежденном великом вожде Тачунке-Витко, которому теперь, подобно ему самому, Хапеде, предстояло жить, подчиняясь приказам бледнолицых, и о своем отце, преследуемом изгнаннике, умиравшем сейчас в пустыне от гноящихся ран. Хапеда хотел отдать отцу две банки консервов, но Четансапа взял только одну. Перед глазами у Хапеды до сих пор стояло исхудавшее лицо отца и его лихорадочно блестящие глаза. Этой ночью не только Уиноне, но и мальчику Хапеде снилось, что Токей Ито жив и вернется спасти своих соплеменников. Это страстное желание не оставляло Хапеду даже ночью, принимая облик его снов.

Вдалеке от скудных, бесплодных «бедленд», за рекой Миссури тоже царила тьма и мерцали звезды. Когда ночь завершилась и день вступил в свои права, свет не стал ни ярче, ни сильнее. После полудня солнечные лучи, казалось, и вовсе угасли. За туманной дымкой солнце застыло в небе, точно раскаленный докрасна диск. Широкая Миссури спокойно и неспешно несла свои грязные, илистые воды, скрывая коварные водовороты, стремнины и мели. Давным-давно прошли осенние дожди. За ночь поросшая травой земля замерзала. В крупном сторожевом форте Рэндалл поднялась радостная суета и оживление: все готовились к отъезду после проделанной работы. В комнате, обставленной по меркам форта довольно изящно и уютно, однако по сравнению с городской квартирой весьма скромно, миссис Джонс, супруга майора в отставке Джонса, велела накрыть стол для прощального чая. Она, как всегда, любезно улыбалась, окидывая взглядом убранство комнаты. Ее пожилая чернокожая служанка все расставила и разложила очень мило. Она приготовила чайную посуду на шесть персон. Серебряные приборы сверкали в белесом свете, просачивающемся сквозь оконные стекла, камчатная скатерть поблескивала. Приближался час приема. Мистер Джонс пришел уже несколько минут тому назад; он был в штатском. Супруга объяснила ему, как рассядутся гости.

– Твоей соседкой справа будет кузина Бетти, Дик, ничего не поделаешь, смирись…

В вопросах этикета мистер Джонс, хотя и не без уныния, привык покоряться воле своей супруги. Кузина Бетти, вдова и чрезвычайно богатая владелица мельниц, могла рассчитывать на любые знаки внимания и всевозможную предупредительность. Дик кивнул, даже не пытаясь перечить.

– Что скажешь? Я не успела известить тебя вовремя и потому на свой страх и риск пригласила этого цветного, неразлучного спутника мистера Морриса…

– Длинное Копье? Он будет вести себя прилично и сдержанно, на скатерть много пятен не посадит, ром в чай будет подливать умеренно. Такая уж у знаменитого художника причуда – повсюду таскать за собой этого шайенна, однако он его недурно воспитал. Ты правильно поступила, Китти.

Миссис Джонс с радостью заметила, что смогла угодить супругу, и заулыбалась еще слаще.

– А как поступим с главным инженером Джо Брауном? Он прибыл только вчера, очень усталый, но от приглашения не отказался…

– Посадим его справа от тебя, Китти. Он прославился как один из основателей «Юнион-Пасифик», стоял у истоков железной дороги. Впрочем, говорят, из него слова не вытянешь, рассказывать совсем не желает.

– Что ж, посмотрим, Дик!

Постепенно стали собираться гости. Когда мистер Джонс захотел представить их друг другу, художник Моррис и главный инженер Браун объявили, что уже знакомы.

– Вы познакомились вчера? – не смогла сдержать любопытства кузина Бетти.

– Намного раньше, – вежливо ответил Моррис.

Он сидел справа от дородной, напудренной и любопытной вдовы, являя собою предельную противоположность ее полноте, оживленности и разговорчивости.

– Подумать только, мистер Моррис! Мистер Браун! Вы познакомились еще в отчаянные, лихие времена далеко-далеко на Диком Западе! Расскажите скорее!

Поскольку ни один из гостей не отвечал, майор в отставке Джонс заметил:

– К счастью, эти лихие времена давно в прошлом. Я получил добрые вести из резерваций. Дакота усмирены. Целые группы открыто объявили о том, что переходят на нашу сторону, и я подумываю официально сформировать из числа индейцев лагерную полицию. Это были дикари, звери в человеческом обличье. Сущих разбойников мы истребили, а остальных укротили и обуздали.

– Вы стали агентом в резервации? – спросил Моррис.

– Да.

– Но как вы могли взять на себя такие обязанности? – возмутилась кузина Бетти. – В глуши, среди дикарей, а еще вспомните об ужасной ответственности, если что-то случится… Да и сами вы ни минуты не будете в безопасности!

– Помню такое, было, – снисходительно улыбнулся майор.

– Мы даже открыли школу-интернат для индейских детей, где их будут воспитывать и сделают из них цивилизованных людей, – добавила миссис Джонс, чтобы поддержать супруга. – Там еще много дел. Мне сказали, что нам надо приобрести для интерната кровати, хотя дикари и дома спят на полу… В любом случае, после того как мы отобрали нескольких непослушных мальчишек и послали их в школу для негритянских детей, занятия уже идут полным ходом.

– Так я и думала, одни хлопоты и неприятности, – подытожила кузина Бетти, услышав подтверждение собственному мнению. – Китти, но вы же не переселитесь в такое агентство?

– Нет, Бетти, как ты могла подумать! Мы переедем в Сент-Луис, у нас там дом. А в агентстве моего мужа будет представлять надежный заместитель.

Бетти вздохнула с явным облегчением:

– Так, значит, вы переезжаете в Сент-Луис! Там я смогу вас навещать.

– Всегда рады вас видеть, – заверил мистер Джонс.

Здесь разговор прервался, возникла неловкая пауза. Мистер Джонс и мистер Браун налегали на ром, мистер Моррис – на чизкейк. Длинное Копье, шайенн, казалось, погрузился в созерцание золотисто-коричневого чая в собственной чашке. Кузина Бетти сочла себя обязанной нарушить затянувшееся, по ее мнению, молчание:

– Вы слышали, акции снова растут в цене! Наши победы над краснокожими бандитами и освоение Черных холмов и их полезных ископаемых уже оказывают виляние на предпринимательство. Сколь великие задачи еще предстоит решить нашей победоносной Республиканской партии!

Мистер Джонс, испытывая немалое облегчение оттого, что неловкая пауза наконец завершилась, поспешил согласиться:

– Именно так! Однако, столкнувшись со столь великими задачами, и выросло у нас не одно поколение великих людей! Решение этих задач наложило свой неповторимый отпечаток на наших покорителей Дикого Запада, наших солдат, наших офицеров, наших инженеров, предпринимателей, даже художников… Вы с риском для жизни написали такие интересные портреты индейских вождей, мистер Моррис, а о ваших отважных приключениях среди первых поселенцев на Диком Западе, при строительстве «Юнион-Пасифик», мистер Браун, до сих пор говорит вся страна!

– Если бы я только мог узнать, что сталось с Генри, – заметил Браун, прервав тем самым докучливую болтовню Джонса.

Все взгляды тотчас же обратились к главному инженеру крупной железнодорожно-строительной компании.

– Как, вы ищете пропавшего без вести сына? – спросил мистер Джонс.

– Племянника? – предположила миссис Джонс.

– Внука? – негромко произнесла кузина Бетти.

– Есть у меня и сыновья, и племянники, и внуки, но разыскивать их не требуется, – процедил инженер, и в уголках рта у него залегли глубокие морщины. – Я ищу моего молодого друга Генри. Следы его обрываются здесь, неподалеку от форта Рэндалл!

Шайенн Длинное Копье сидел за столом, подобно красивой бронзовой статуе. Черты его смуглого лица ни на миг не исказились, по-прежнему оставаясь неподвижными, взор его черных глаз был устремлен за окно, на холмы и небо. При этих словах инженера выражение его лица нисколько не изменилось. Однако художнику Моррису кровь бросилась в лицо.

– Ранней весной прошлого года Генри, поступивший на службу репортером, поехал с курьерским посланием на запад, в прерии, на Найобрэру, – сообщил он Брауну. – Накануне его отъезда я еще говорил с молодым человеком, но он отмахнулся от всех моих предостережений и поскакал на запад в сопровождении только двоих скаутов.

– То же самое сказал мне вчера и комендант, вот только он, кажется, ничего не знал ни о предупреждениях, ни о возможной опасности. На пограничном посту на Найобрэре, в конечной цели своего путешествия, Генри так и не появился. Он исчез, а его скауты тоже как сквозь землю провалились.

– Одним из этих скаутов в действительности был Токей Ито, молодой военный вождь отряда дакота!

– Подумать только, какой ужас! – выдохнула кузина Бетти, положив чайную ложечку и несколько слишком громко стукнув при этом о блюдце. – Эти так называемые скауты убили и скальпировали мистера Генри!

– Может быть, он и не погиб, – остановил ее Браун. – Мы еще ничего не знаем.

– Но оружейный транспорт, который направлялся тогда к Найобрэре, перехватили и перебили тоже индейцы, – с важностью заметила кузина Бетти, гордясь своей осведомленностью. – Это было жестокое время, сколько же оно принесло нам страданий, каждый день мы получали печальные известия, оно породило и нашу теперешнюю подозрительность!

При этих словах в душе миссис Джонс пробудились воспоминания.

– Ах, Бетти, а помнишь, как весной мы в Янктоне сидели за чаем, вместе с твоей прелестной юной племянницей Кейт Смит? Ее жених, лейтенант Роуч, еще как раз проезжал мимо со своими драгунами. Мы тогда и представить себе не могли, что случится в ближайшие месяцы!

– Представить себе не могли, Китти? Я всегда знала, что моя племянница Кейт плохо кончит. Я никогда не видела в ней ничего прелестного! Она всегда была неблагодарной и невнимательной. Я изо всех сил пыталась ее воспитать, но роковое влияние ее отца… Кстати, мой племянник, майор Смит, еще жив? – спросила она, обращаясь к Джонсу.

– Он недавно умер в форте на Найобрэре. Он всегда настаивал на том, что и с краснокожими надлежит обходиться справедливо, из-за этого совершил должностной проступок и находился под следствием. Так что хорошо, что он умер. Он не умел устраиваться в жизни.

– Упокой его Господь, он ни с деньгами обращаться не умел, ни дочь воспитывать. Подумать только, научил Кейт ездить верхом, управлять повозкой и стрелять! Неудивительно, что она сейчас, по слухам, связалась с неким вольным всадником по фамилии Адамс.

– Будем надеяться, что Кейт еще выйдет замуж. Постепенно все как-то устроится, жизнь войдет в привычное русло, а вместе с ней все наладится и в судьбе всех этих мятущихся, неприкаянных неудачников. – Мистер Джонс неизменно выступал за соблюдение условностей и против всякого беспорядка. – А может быть, Кейт еще помирится с капитаном Роучем?

Миссис Джонс сложила дудочкой и облизнула губы.

– Ни за что на свете! Они расторгли помолвку навсегда, а я лишила Кейт наследства, – вновь вознегодовала кузина Бетти. – Кейт никогда не стать совладелицей наших мельниц в Миннесоте! Она была и осталась дочерью своего отца. Сначала она просто убежала от меня и с оружейным обозом отправилась в форт на Найобрэру, – ты же помнишь, Китти, – и когда мне об этом рассказали, у меня случился сердечный приступ! Кейт для меня умерла, она для меня более не существует. Пусть живет как хочет, где бы она сейчас ни была!

– Эта Кейт умерла для вас, но на самом-то деле она все-таки жива и, пожалуй, могла бы рассказать что-нибудь о нападении на оружейный транспорт, свидетельницей которого она стала? – осведомился Браун.

Услышав этот вопрос, кузина Бетти мысленно выбранила инженера неотесанным мужланом «с ковбойскими манерами».

– При нынешнем положении дел узнать что-нибудь о предполагаемом убийстве можно только от индейцев, – поделился своим мнением мистер Джонс. – Но, по-моему, всякие попытки выведать у них хоть что-то будут тщетны. Дакота в таких случаях предпочитают упорно хранить молчание. Сам Токей Ито, который под видом скаута обвел нас вокруг пальца, а потом возглавил нападение на оружейный транспорт, погиб, насколько мне известно. Кстати, тут нам посчастливилось. Если бы этот коварный убийца и сын пьяницы попал сейчас в резервацию, произошла бы катастрофа!

– Мое время ограниченно, – объявил Джо Браун, завершая разговор. – После всего, что слышал, я пока отложу расследование. Может быть, что-то выяснится случайно.

К разочарованию хозяйки, художник Моррис вскоре собрался уходить, тем самым давая понять, что чаепитие окончено. Однако мистер и миссис Джонс и кузина Бетти, после того как гости откланялись, еще немного посидели вместе.

Пока Китти и Дик Джонс болтали с кузиной Бетти в свойственной им манере, Моррис, его спутник Длинное Копье и Джо Браун шли по двору, с облегчением вдыхая прохладный воздух.

– Поднимитесь к нам! – пригласил Моррис инженера. – Я могу представить вам кого-то, кто, может быть, знает что-то о Генри: это индеец, который вчера привез почту из форта на Найобрэре.

– Ах вот как? Хорошо.

Художник и Длинное Копье отвели Брауна в светлую комнату на башне, где уже давно жили на правах гостей коменданта. Инженер устроился в уголке, закурил хорошую сигару и в новой обстановке тотчас же ожил.

– Благодарю вас! – сказал он, обращаясь к художнику. – Уже сил не было терпеть глупых болтушек и мистера Джонса! Одна «кузина Бетти» со своей «победоносной Республиканской партией» чего стоит! Линкольн бы в гробу перевернулся, если бы мог увидеть, что у нас тут происходит! Подумать только, все общество собралось за чаем по случаю того, что майор в отставке Джонс, агент резервации, переезжает в Сент-Луис, чтобы там без помех тратить деньги! Подобную безответственность следовало бы законодательно запретить! Когда же наконец мы устраним преступную небрежность в ведении дел, укоренившуюся у нас со времен Гражданской войны? Разве ради этого мы трудились и сражались?

– Меня гнетут те же тревоги, что и вас, мистер Браун! Но вы, по крайней мере, избрали профессиональную область, где почти всегда царит точность.

– Когда вы последний раз брали в руки газету, Моррис? Из-за нашей собственной спешки и алчности происходит куда больше железнодорожных катастроф, чем из-за диверсий индейцев. Это просто позор! Я рад был найти в вас единомышленника. Однако пока ни вы, ни я ничего не можем изменить. Будем надеяться, что следующие выборы принесут перемены. А где же индеец, с которым мне стоит поговорить?

Длинное Копье встал:

– Я его приведу.

Прошло не больше десяти минут, как шайенн вернулся с обещанным индейцем. Вместе с Длинным Копьем в комнату вошел высокий, стройный человек лет тридцати с небольшим. На нем была расшитая индейскими узорами кожаная куртка, вельветовые штаны и зеленая налобная повязка.

– Тобиас, – представил его шайенн. – Уже больше двух лет служит разведчиком в форте на Найобрэре.

– Значит, он был там и в то время, которое нас интересует!

Джо Браун предложил индейцу сигару. Тобиас с готовностью принял ее, но не закурил. Не стал он также и садиться, хотя его настойчиво просили.

– Как хочешь, – сказал инженер, несколько раздражаясь на самого себя, так как понял, что недооценивал этого индейца. – Я ищу Генри Генри. Тебе знакомо это имя?

– Да.

– Генри пропал в прошлом году, ранней весной. Говорят, одним из сопровождавших его скаутов на самом деле был вождь дакота по имени Токей Ито.

– Да.

– Связано ли это с нападением на оружейный транспорт, о прибытии которого Генри хотел заранее сообщить в форте на Найобрэре?

– Да.

– Ты знаешь еще какие-нибудь подробности?

– Больше ничего.

– А вообще, знаешь что-нибудь?

– Думаю, Генри нет в живых.

– Ты видел его тело?

– Может быть.

– А почему ты не смог опознать его наверняка?

– Его тело обглодали койоты и расклевали стервятники.

Джо Браун сумел скрыть потрясение и ужас.

– С него сняли скальп?

– Нет.

– Значит, нет?

– Нет.

У Джо Брауна погасла сигара. Он положил ее в пепельницу. Наконец он спросил:

– Тобиас, где мне найти еще хоть одного живого человека, который не только наверняка знает что-то о Генри, но и поделится со мной сведениями?

– Нигде.

– Кто возглавил тогда нападение на транспорт?

– Военный вождь Медвежьего племени, которого бледнолицые называли Харри или Джеком, когда он служил у них скаутом. У дакота он носил имя Токей Ито.

– Харри? Скаут? Дакота? – Джо Браун так и подпрыгнул. – Я же хорошо знал его, и вы знали его, Моррис, когда он совсем еще мальчиком служил скаутом на железной дороге. Однажды он даже спас мне жизнь. Но потом…

– Потом Красный Лис убил отца Харри Маттотаупу!

– Но Харри тоже уже нет в живых?

– Его тоже убили, – поведал Моррис. – После смерти отца он вернулся в свое племя. Весной он прибыл в форт на Найобрэре парламентером, вести переговоры от имени своей части племени. Там он по наущению Красного Лиса предательски был взят в плен и убит в подвале. Теперь Красный Лис может не бояться со стороны сына кровной мести за отца.

– Какая подлость! – воскликнул Джо, судя по тону, искренне возмущенный.

Услышав эти слова инженера, Тобиас, делавар, прищурившись, по очереди обвел испытующим взглядом всех троих стоящих перед ним мужчин. Потом он спросил:

– Выходит, подлость, что вашего врага Токей Ито предали, обманом взяли в плен и забили до смерти?

– А как же иначе?! – На висках у Морриса обозначились голубоватые жилы. – Разве были времена, когда предательство парламентера и коварное убийство пленного не считалось подлостью? Цель не оправдывает средства!

Тобиас обменялся странным, печальным, долгим взглядом с Длинным Копьем, шайенном, а потом заметил, на первый взгляд вне всякой связи с предыдущим разговором:

– Капитан Роуч есть очень строгий капитан.

– Он скользкий тип, – вставил Моррис. – Свою низость он доказал тем, как поступил с майором Смитом. Этого человека чести он уничтожил, прямо-таки погубил! Сколько трагедий произошло за последние два года – но акции опять поднимаются в цене!

Тобиас слегка пошевелился, и все взгляды вновь обратились к нему.

– Ты хочешь у меня еще что-то спросить? – осведомился Моррис.

– Да. Вы же не верите, что бледнолицые всегда справедливы?

– К сожалению, намного чаще мы бываем несправедливы.

– Иногда несправедливы, – подтвердил Тобиас. – И почти всегда невнимательны.

– Да, таким зрением и слухом, как у вас, мы, конечно, не наделены. Но почему ты сейчас об этом вспомнил?

– Харри Токей Ито еще жив…

– Что?

– Да.

– Где он? Как это возможно?

– Он в подвале.

– Но почему никто об этом не знает? Как это случилось? Невозможно поверить! Расскажи скорее!

– Его воины хотели его освободить. Во время боя по приказу Красного Лиса в подвал спрыгнули двое вольных всадников, он поручил им убить Токей Ито. Когда после боя мы спустились в подвал, Токей Ито лежал в луже крови, и мы подумали, что он мертв. Так сказал дакота и один из нас, вольный всадник Томас, который потом бежал вместе со своим братом и с Адамом Адамсоном. Томас, Тео и молодой Адамс когда-то вместе работали на ферме, они всегда дружили, они поддержали Смита и хотели помочь Токей Ито, которого Смит обещал отпустить. Когда Роуч стал их подозревать, им пришлось спасаться бегством. Они невольно распространили ложное известие о смерти Токей Ито, в этом нет сомнений. Но Токей Ито не погиб. Спустя несколько дней и ночей он вновь пришел в себя. Его раны медленно исцелились. Он еще жив.

– Но, наверное, все в форте это знают.

– Все, кто находится в форте, это знают.

– По какому праву Роуч вообще держит в плену дакота? Он хоть раз докладывал об этом деле в вышестоящие инстанции?

– Полковник Джекман докладывал начальству, что будто бы интернировал Токей Ито вплоть до дальнейших распоряжений. Харри Токей Ито был вождем и парламентером, однако он разорвал договоры, под которыми вожди дакота нарисовали свои тотемы, подтверждая передачу своих земель бледнолицым. Токей Ито должен был предстать перед судом Длинных Ножей. Они хотели обвинить его еще и в том, что он, служа у бледнолицых разведчиком, изменил им, что он бежал от них и вернулся к своему племени, что он убил несколько гарнизонных солдат в форте на Найобрэре, в том числе Генри Генри, и что он вырезал конвой оружейного транспорта, что он мятежник и коварный убийца. Полковник Джекман предложил судить его и повесить.

– И почему его не казнили?

– Джекман еще не получил согласия, и Роуч просто объявляет дакота мертвым, чтобы получить свободу действий…

– Но молодой вождь жив! И неужели никто не подаст об этом ни письменного, ни устного донесения?

– Никто. Токей Ито долгое время угрожал форту и убил многих гарнизонных солдат. Те, кто остался, ненавидят его и желают ему всяческих мук, а он тем временем медленно умирает. Они не видят смысла в том, чтобы куда-то перевести его из подвала. К тому же нет никого, кто был бы наделен полномочиями подавать такие донесения, кроме капитана Роуча. А он этого не сделает, потому что боится и ненавидит Токей Ито больше, чем все остальные.

– Если я сейчас поеду в форт, мне разрешат спросить у пленника, что он знает о смерти Генри?

– Нет-нет. Капитан Роуч ни при каких обстоятельствах не позволит вам поговорить с пленником.

– И чем же все это кончится?

– Дакота умрет.

– Циничное убийство! Мы должны помешать этому, Браун! Что скажете? Шла война, и Харри Токей Ито сражался за свой народ. Мы же не можем казнить его за это! Он не преступник!

– Полностью согласен с вами, Моррис. Однако предпринимать что-либо совершенно бессмысленно. Харри находится в руках не правосудия, а своего заклятого врага. Если начнем хлопотать, только ускорим его гибель.

– Мне так не кажется! Хотя я ничего не могу сделать для дакота, с которыми дружил и в вигвамах которых гостил часто и подолгу, по крайней мере в этом, единственном случае я хочу возвысить свой голос в защиту обвиненного, даже если мне придется дойти до Вашингтона. Джекман еще не получил ответа на свое предложение. У нас еще есть время!

Браун и Тобиас удивленно взглянули на художника.

– Вы мечтатель, Моррис, – произнес Браун, – но я не стану мешать вам: следуйте своей совести. Я хотел разыскать Генри. Он погиб; теперь я в этом уверен. Вы хотите спасти человека, который его убил; вот поразительный итог нашего разговора. Вы погружены в мечты, Моррис… Дорого бы я отдал за то, чтобы тоже помечтать, но в голове у меня одни рельсы, виадуки и сроки окончания работ…

– Вам не хватает общения с людьми.

– С одним, по крайней мере с одним человеком!

– С которым вы ощущаете внутреннее родство.

Браун пренебрежительно махнул рукой:

– С которым я ощущаю внутреннее родство? Вы имеете в виду Генри? Да, я действительно приехал сюда, чтобы узнать, где и как он погиб. Где и как упокоилось его тело, в котором, как мне иногда казалось, живет молодой, здоровый, неиспорченный дух. Я давно знал, что он… – Браун внезапно замолчал. – Генри превратился в мелкого негодяя, интригана, – добавил он тише. – Он просто был не так ловок и изворотлив, как этот капитан Роуч, да к тому же пил. Моя любовь к нему осталась воспоминанием, которое носит имя Генри, а я теперь одинок.

Моррис не стал возражать. Он налил Брауну стаканчик виски.

– Я снова вернусь к работе, – заговорил инженер совсем иным тоном. – Сейчас идет строительство железной дороги Норзерн-Пасифик. Завтра я уеду из этих бараков с их застоявшимся воздухом спокойной, мещанской жизни и отправлюсь туда, где веет свежий ветер.

– А я начну бороться за жизнь одного человека, – задумчиво произнес Моррис, – пусть даже единственное оружие в моем распоряжении – это мой слабый голос и мое перо, и пусть это молодой дакота, который научился ненавидеть нас и многих из нас убил. Я познакомился с ним в вигваме его отца, когда он был еще мальчиком. Это были благородные люди…