Ночью Четансапа и его друзья приступили к осуществлению своего плана – ложного маневра, разыграв нападение на палаточный лагерь капитана Роуча. Лошадиные копыта гулко застучали по поросшей травой земле, потревожили грязные лужи, и поднятые брызги окатили брюхо лошадей и ноги всадников. Дождевые тучи скрывали луну и звезды, и потому было темно, хоть глаз выколи, а такая ночь как нельзя более подходила для всевозможных предприятий, которые хотелось бы держать в тайне. Дакота поодиночке объезжали на своих быстроногих конях холм и пруд. Они то приближались, то удалялись снова. То и дело вражеский лагерь оглашало насмешливое «хи-йя!», словно клич невидимых ночных призраков. То совсем близко, то вдалеке раздавались выстрелы. Собаки черноногих заливались у пруда яростным лаем. С холма и от пруда ответные выстрелы дали несколько ружей. Роуч и его люди натерпелись такого страху, что наверняка подумали: эту ночь им не пережить. Как справедливо предположил Четансапа, и офицеры, и рядовые еще живо помнили о судьбе генерала Кастера, отряд которого полностью уничтожили дакота. Несомненно, Роуч со своими солдатами и с лагерной полицией на следующий же день отправится в обратный путь на юг. Однако там его будет ожидать что угодно, но только не повышение и не майорский чин.

Как и было условлено, ночью во время ложного нападения Четансапа изредка перебрасывался несколькими словами с Шеф-де-Лу. Когда они в очередной раз совещались, делавар предложил, воспользовавшись непроглядной тьмой, проникнуть во вражеский лагерь и, если посчастливится, еще что-нибудь там выведать. Четансапа согласился, но попросил делавара не задерживаться, ведь пора было двигаться на север и снова догонять колонну Токей Ито. Шел теплый дождь, и потому существовала опасность, что лед на реке Желтых Камней вскроется и ледоход отрежет всадникам дорогу к вождю.

Пока Шеф-де-Лу совершал намеченную вылазку, Четансапа вместе со своими спутниками все кружил вокруг лагеря. Тут он заметил что-то, что его удивило. На лужайке паслась лошадь без всадника. Хотя Черный Сокол во время скачки уже несколько раз проезжал мимо этого места, эту лошадь он увидел впервые. Откуда она тут взялась? Может быть, она убежала из загона, а потом отбилась от табуна. Пожалуй, так все и было. Четансапа решил ее поймать, ведь лишняя лошадь племени никогда не помешает. Он подъехал к ней шагом, чтобы не спугнуть. Шорох, производимый щипаньем травы, стих, возможно, потому, что лошадь заметила приближающегося всадника и подняла голову. Четансапа только собрался взять незнакомого коня под уздцы, как вдруг на него кто-то напал, застигнув врасплох. Невидимый противник с силой схватил его за левую ногу и выбил из седла. Четансапа полетел наземь. Вскочив, он услышал, как бешеным галопом скачут прочь две лошади: несостоявшаяся «добыча» и его белый. Через несколько мгновений они исчезли во тьме. Дакота поискал ружье, которое потерял при падении, но тщетно. Один стоял он на широком лугу в безлунной ночи. Он еще раз пошарил вокруг себя, но ружье пропало. Черный Сокол задрожал от ярости. Он решил немного подождать. Если бы только подлый вор осмелился еще раз сюда подскакать! Четансапа никак не мог понять, куда ускользнул его противник во мраке и в ночном тумане. Тут до него со всех сторон, словно окружая стеной, снова донесся глухой стук копыт, о котором Четансапа забыл от волнения, и он вспомнил о своих воинах. Раздался условленный свист: это Шеф-де-Лу подал знак, что вернулся из своей вылазки во вражеский лагерь. Пора было отправляться к реке Желтых Камней, пока не вскрылся лед!

Четансапа подал сигнал к отступлению. Его воины подскакали к нему.

– Вы не поймали моего Белого? – невзначай спросил он.

– Твоего Белого?

– Выходит, вы его не поймали! – Четансапа был рад, что в темноте не может различить их выражение лица. – Переправляемся через реку и скачем к Токей Ито! – приказал он.

Если его спутники и удивились, то ничем этого не показали и не произнесли ни слова. Им предстояла долгая изматывающая скачка, и Четансапа повел свой маленький верховой отряд на север.

Люди и лошади промокли насквозь, да к тому же вспотели, и от них исходил едкий запах. Дождь хлестал и хлестал, ветер приносил с юга неприятный теплый и влажный воздух. Лошади терпеливо скакали галопом во мраке по бездорожью. Шум дождя почти заглушал стук лошадиных копыт. На минуту остановившись, воины издали расслышали странный звук, в котором различалось одновременно шипение и грохот.

Они поняли, что это значит. Это лед на реке Желтых Камней стал вскрываться. Чем ближе они подъезжали к реке, тем чаще сплошную пелену ливня прорывали зловещие звуки. Однако пока окрестности еще не огласил оглушительный гром, с которым приходят в движение льдины. У дакота еще оставалось время.

Постепенно луга пошли под уклон. Темп скачки на покатой, спускающейся к реке местности замедлился; лошади стали оскальзываться на мокрой траве. Всадники спешились и повели мустангов в поводу. Казалось, дождь ослабевает. Ветер задул сильнее, и на мгновение меж рваных туч сверкнули несколько звезд. Ниже, у ног всадников, уже замерцал тусклый свет. Ледяной поток блестел между кромешно черными берегами.

Маленький отряд доскакал до пологого берега и спустился на сбившиеся вместе льдины. Двигаться по ним было неудобно. Крупные льдины наползли друг на друга; они смерзлись, образовав какое-то безумное нагромождение глыб, комьев, пластов, углов и граней. На льду плескалась дождевая вода. Четансапа радовался каждому лунному лучу, на миг освещавшему коварный ледяной ландшафт. Он ступил на лед первым. Бобр, Шеф-де-Лу, Старый Ворон и оба его сына двинулись за ним, ведя в поводу лошадей. Под ледяной коркой творилось что-то страшное и зловещее, из-под ног индейцев доносился глухой рокот и бульканье; это волновались речные воды. А когда ледяной покров трескался, казалось, будто над ухом раздаются выстрелы. Лошади пугались; воины с трудом тащили их за собой. Полноводная река то и дело разражалась раскатистым рокотом из-под тающих льдин, то и дело слышался грохот и свист. Внезапно на людей и лошадей нахлынула волна. Ледяная поверхность словно ушла из-под ног, а потом вспучилась. Лошади испугались и стали на дыбы. Дакота с трудом удерживали их под уздцы. Чапа повис на поводу своего коня, пытаясь его обуздать, и Четансапа, помогая ему, тоже схватился за повод. Индейцы невольно почувствовали, что ведут чужих коней, захваченных в бою, а не собственных, хорошо знающих своих хозяев и выросших в прерии. Тощий Четансапа и его друг, спотыкаясь, лавировали между глыбами льда и скользящими лошадиными копытами. Они торопились пробраться вперед, но продвигались во мраке с испуганными лошадьми слишком медленно. Наконец они, кажется, пересекли стрежень. Потоки воды под ледяным покровом жадно клокотали, так и норовя взметнуться вверх. Четансапа тоже невольно оцепенел от ужаса, когда очередная трещина, с грохотом, похожим на выстрел, расколола лед у самых его ног. Вперед, только вперед, пока все они не провалились, пока их не раздавили льдины! Он с силой потянул за собой дрожащего коня Чапы. Конь обезумел от страха. То и дело поскальзываясь, то и дело спотыкаясь, то и дело падая на колени, продвигались люди и кони к противоположному берегу. Кромешно-черный северный берег представал их взорам спасением и самой жизнью, лишь бы выбраться из тускло мерцающего ада, увлекающего их в пучину своими влажными щупальцами.

Воины и сами потом не могли понять, как прошли последние несколько метров. Полноводная река взревела, с оглушительным грохотом разбив льдины. Воды ее хлынули наверх из образовавшихся расселин; всякая опора ушла из-под ног у дакота. Четансапа последним оставался на льду; он пропустил вперед остальных и успел вытолкнуть на берег замешкавшегося Старого Ворона, замыкавшего отряд, прямо в руки друзей. Старый Ворон нуждался в помощи, ведь люди и лошади, как пьяные, шатались на льду, опускавшемся в глубину, и он провалился в воду; задыхаясь, выбрался он на берег, схватившись за руку Четансапы.

И вот дакота оказались на поросшей травой земле. Еще никогда не ощущали они с такой радостью твердую почву под ногами. Она не обманывала, не увлекала в бездну, не разверзалась с шипением и не покрывалась предательскими трещинами. Безмолвная, раскинулась она перед ними, надежная опора своим спасенным сынам.

Воины отвели лошадей чуть дальше, вверх по склону, а потом бросились наземь. Дрожащие кони боялись от них отходить.

На следующее утро, с рассветом, ветер разогнал дождевые тучи. Небо было прозрачно-голубое, словно дочиста вымытое. Только несколько светло-серых кругленьких облачков с белыми краями, единственное напоминание о ночном ливне, сиротливо плыли по бесконечному небосводу. Четансапа и его спутники, хорошо выспавшиеся, устроились на южной стороне склона и грелись на солнце, а вокруг них играли на мелких лужицах солнечные блики Где-то поблизости притаился Шеф-де-Лу, назначенный дозорным. У ног воинов ревела полноводная река. Ледоход был в само разгаре. Громоздящиеся друг на друга ледяные глыбы трещали и грохотали; под мерцающими, белесыми обломками льда прокатывался гром. С каким-то сладким ужасом вспоминали они, как пробирались ночью по таким льдинам. Теперь пройдет много дней, прежде чем хоть одна живая душа сможет переправиться через реку. Теперь никакие преследователи с юга были им не страшны.

Четансапа лежал рядом с Бобром на одеяле из бизоньей кожи, сложив руки под головой. Чапа Курчавые Волосы и отец Братьев Воронов сидели на корточках возле своего предводителя; оба молодых Ворона присматривали за лошадьми.

– Ловко мы их обвели вокруг пальца! – похвалил Чапа проведение операции, своих соратников да и себя заодно.

Черный Сокол не сказал на это ни да, ни нет. Теперь, когда они избегли смертельной опасности, переправившись по льду через реку, он не мог не вернуться мысленно к своему ночному приключению. Он безупречно выполнил поручение вождя и сбил врагов со следа Медвежьего племени. Неужели ему, победителю, теперь предстоит явиться в лагерь Токей Ито без ружья и без лошади? Неужели так выглядит славное возвращение, о котором он мечтал? Хапеда и Часке поднимут своего отца на смех, а женщины примутся язвить.

– Как по-вашему, – спросил Четансапа у друзей, – кто еще, кроме нас, обретался сегодня ночью у пруда?

– Уж точно не Шонка и его люди, – высказал свое мнение Шеф-де-Лу. – Они все нагрянули в лагерь и не выезжали оттуда, жаждали убивать черноногих. Некоторых и правда убили, а кое-кому удалось бежать. Думаю, спасшийся вождь и двое-трое его воинов тайно подкрались к лагерю и освободили сородичей.

– Тогда выходит, что это какой-нибудь спасшийся черноногий похитил твоего коня и ружье, – сказал Четансапе Бобр. – Может быть, он хотел восстановить свою несколько померкшую славу, предъявив соплеменникам в качестве военной добычи коня и ружье дакота. Сиксики – такие же злобные псы, как и пауни, и наши заклятые враги.

Четансапа погрузился в размышления, бесцельно разглядывая проплывающие мимо по реке льдины. Ледяные глыбы зажали расщепленный древесный ствол и размозжили его. Кое-где на проносимых мимо водой льдинах виднелись старые звериные следы. Четансапа глубоко сожалел о том, что не может отыскать эту дичь. А еще он заметил на островках снега несколько отпечатков конских копыт, свежих следов неподкованных мустангов. Очевидно, кони спотыкались и оскальзывались. Вдруг Черный Сокол увидел оставленный на тающем снегу отпечаток небольшого изящного мокасина.

Четансапа рывком встал на ноги и в следующее мгновение спрыгнул на берег.

– Вон там! – крикнул он, обращаясь к товарищам. – Разве вы не видите?

– Следы спасшихся черноногих, – совершенно невозмутимо предположил Бобр. – Неплохие ребята. Сегодня ночью с женщинами и детьми решились перейти реку по льду.

Черный Сокол, по-прежнему не отрываясь, глядел вслед медленно уплывающей льдине с отпечатками следов.

– Сегодня ночью? – задумчиво переспросил он. – Думаю, только ранним утром. Выше по течению они нашли место для переправы получше нашего. Да вот же, взгляните! Они вели с собой подкованную лошадь! – Четансапа вернулся к своим спутникам. – Я отправляюсь вверх по течению! – объявил он. – Эти воры, наверное, не успели уйти далеко.

– Мы пойдем с тобой!

Четансапа сначала помедлил с ответом.

– Хорошо! – наконец согласился он. – Только пусть наши молодые Вороны останутся охранять лошадей.

Воины двинулись вдоль берега. По траве на склоне струились ручейки талой воды. Солнце согревало лицо. Четансапа возглавил маленький отряд, не предпринимая никаких мер предосторожности, ведь их противниками были не вачичун, а индейцы. Того, кто приближался к ним открыто, они столь же открыто и принимали.

Не успели Четансапа и его спутники отойти далеко, как раздался предупредительный выстрел. Стрелок залег на одном из округлых холмов, возвышавшихся на северо-западе: оттуда открывался вид на всю речную долину. Его укрытие выдал звук выстрела.

Дакота остановились. Четансапа поднял вверх пустую руку в знак того, что не хочет вступать в бой здесь и сейчас. Потом дакота, не сходя с того места, где их застиг выстрел, стали ждать, что будет дальше.

И были весьма удивлены.

Наверху пологого берега, вдоль которого они шли, внезапно появился индеец. Он выделялся на фоне широко раскинувшегося голубого неба, высокий и горделивый. Он был строен и прям, как копье, и, несмотря на свою юность, держался с достоинством. Он тоже воздел правую руку, показывая, что в ней нет оружия. В левой он держал ружье Четансапы.

Черный Сокол и его товарищи медленно двинулись к гребню высокого берега. Подойдя поближе, они остановились примерно в десяти шагах от незнакомца и стали рассматривать его.

Дакота не знали языка черноногих и предполагали, что их враг не владеет ни наречием дакота, ни языком бледнолицых. Таким образом, им придется объясняться на обычном языке жестов. Четансапа показал сначала на самого себя, а потом на застывшего с надменным видом сиксика, давая понять этими знаками, что дело они должны уладить один на один. Незнакомец сухо кивнул, подтверждая, что понял и согласен. После этого дакота назвал свое имя: «Черный Сокол, сын Солнечного Дождя», – а его противник представился грубым голосом, сопроводив свою краткую речь соответствующими жестами: «Горный Гром, сын Горящей Воды».

Дакота привыкли скрывать свои чувства перед незнакомцами, демонстрируя такую сдержанность и бесстрастие, что о них прошел слух, будто они не умеют даже смеяться. Поэтому их бронзовые лица остались совершенно невозмутимыми, хотя только что услышанное имя и произвело на них глубокое впечатление. Горный Гром был молод, но о его воинских подвигах уже ходили легенды, а в те годы, что Токей Ито провел, враждуя с собственным племенем, Горный Гром стал его побратимом. Четансапа сейчас не хотел не только говорить, но даже и думать об этом. Нельзя было допустить, чтобы Токей Ито обрел среди сиксиков брата более храброго, сильного и стойкого, чем среди дакота.

Четансапа потребовал, чтобы его противник Горный Гром вернул ему лошадь и ружье. Но Горный Гром проявил не меньшее упрямство. Он наотрез отказался и воздел томагавк, заявив тем самым, что готов драться. Четансапа дал понять, что принимает вызов на поединок.

Черноногий знаком пригласил дакота следовать за собой, прошел, перейдя гребень холма, немного вверх по течению, а потом обогнал их. Он шагал впереди, ни разу не обернувшись, и повернул направо в прерию. Истошно залаяли собаки. Перед дакота открылась луговая низина, где нашли прибежище немногие спасшиеся черноногие. Обыкновенно лагерь разбивали у воды. Вероятно, черноногие остановились в этой безводной низине, только когда их вождь заметил дакота и выступил им навстречу. Человек десять без вигвамов и одеял сидели прямо на земле, в том числе раненые. Неподалеку паслись две лошади, и в одной из них Четансапа узнал своего красавца Белого. При виде похищенного коня его снова охватил гнев. Вместе со своими товарищами он остановился посреди низины. Женщины и дети черноногих безмолвно отодвинулись, образовав круг побольше. Все они были хорошо одеты в наряды из светлой, мягкой кожи, украшенной изящно выполненной вышивкой. Дакота обратил внимание на девушку, державшую на руках убитого мальчика. Когда она вновь села и, скорбя, положила тело ребенка себе на колени, взгляд воина на миг остановился на ней.

Тут Четансапа вновь обернулся к своему противнику, который предстал перед ним в сопровождении двоих воинов. Мрачно и злобно поглядели сиксики на дакота. На черноногих напали Длинные Ножи и дакота – Шонка и его люди, – и черноногие вряд ли знали о расколе среди дакота. В глазах черноногих Четансапа был ничуть не лучше Шонки, ведь оба они принадлежали к одному и тому же враждебному племени.

Вождь черноногих отказался от всего оружия, кроме томагавка, боевого топора со стальным лезвием. Именно этим оружием и намеревался сражаться Горный Гром. После этого Четансапа тоже передал все свое оружие спутникам, оставив только любимую дакота каменную палицу. Она изготавливалась из яйцевидной формы камня, укрепленного на длинной рукояти из согнутой пополам ивовой ветви, одновременно прочной и эластичной.

Черноногий вымерил шагами большой круг посреди низины и, сделав жест, словно снимает скальп, дал понять, что каждый, кто выйдет за пределы этого круга, будет считаться побежденным и сдается на милость противника.

Четансапа кивнул. Он не хотел терять время и жаждал начать поединок немедленно. Поэтому он ступил в круг, готовясь победить или умереть. Черноногий тоже без колебаний шагнул на очерченное поле битвы и принял боевую стойку напротив Четансапы.

Солнце светило с востока, и потому участники поединка заняли позиции, соответственно, на севере и на юге, чтобы защитить глаза от ослепляющих солнечных лучей. На протяжении нескольких секунд ни один не шелохнулся.

За пределами круга замерли друзья воинов, дакота и черноногие. Каждая группа собралась на стороне того, кому желала победы. Однако Четансапа уже не вспоминал о курчавом товарище своих детских игр, а Горный Гром, вероятно, забыл о своих воинах и о тех женщинах и детях, которым служил единственной защитой в беде. Для обоих воинов, стоящих сейчас внутри круга, отныне перестало существовать все, кроме врага. Кто начнет поединок? Метнет ли противник топор или попытается нанести удар? Вот что поглощало все их мысли.

Зловещую тишину не нарушал ни единый звук, сорвавшийся с человеческих уст. Только рокот и звонкий треск ломающихся льдин на уже невидимой реке оглашали поле боя.

Черноногий напал первым. Поставив на карту все, он метнул томагавк. Он предпочел не размахиваться широко, давая противнику время оценить способ нападения, а швырнул топорик, не поднимая руки. Тем не менее бросок оказался очень сильным, оружие стремительно, со свистом, пролетело разделявшее противников короткое расстояние, а целился Горный Гром в живот Четансапы. Времени ускользнуть у дакота почти не оставалось. Лезвие просвистевшего мимо томагавка сорвало клочок кожи с его левого бедра. С почти не ослабевшей силой топорик пролетел дальше и вонзился в землю только за пределами очерченного круга. Горный Гром совершил мастерский обманный бросок, но не добился успеха, а теперь утратил оружие.

«Хан х-х-х!» – вырвался у зрителей-черноногих горестный вздох.

Горный Гром не подал и виду, что опечален поражением.

Теперь Четансапа воздел свою палицу – и отбросил ее в сторону. Следуя индейским представлениям о чести, он отказался от оружия, к которому не мог более прибегнуть в поединке его противник.

Враги бросились друг на друга и вступили в борьбу. Вскоре Четансапа заметил, что кое в чем имеет преимущество. Его противник в боях, развернувшихся в лагере у пруда, был ранен в левую руку ударами приклада, и рука эта стала отказывать. Дакота надеялся опрокинуть врага наземь, однако Горный Гром пока держался, а воины, следящие за поединком, пронзительными криками подбадривали борцов. И тут Черный Сокол сам ощутил, как по телу его пробежала холодная дрожь: он почувствовал, что теряет силы. Старая рана на груди у него вновь стала кровоточить. Он разжал руки, выпустив врага из своих смертоносных объятий. Зашатавшись, отступил он назад и пришел в себя, стоя на коленях на мокрой траве. Головокружение его прошло, и он снова ясно различал мир вокруг. Он снял с пояса пустые кожаные ножны для ножа, прижал их к ране и рывком поправил свою лубяную повязку. Он надеялся, что теперь изнурительное кровотечение прекратится. Он поднялся, отдавая себе отчет в том, что черноногий вполне мог использовать его краткий полуобморок, чтобы напасть. Но поединок между сиксиком и дакота проходил не на манер «петушиного боя», а с соблюдением правил, продиктованных честью. Сиксик бросился на противника, только когда тот снова встал на ноги. Однако дакота удалось схватить врага за правую руку и выкрутить ее, а потом нанести ему сильный удар кулаком. Горный Гром свалился как подкошенный. Без движения остался он лежать на спине. Четансапа наклонился и прикоснулся к беспомощному врагу в знак того, что одержал победу.

Над полем битвы раскинулось голубое небо. Поблескивала трава, с которой еще стекали капли воды. От коней и собак пахло мокрой шерстью, а ветер, который успел перемениться и дул теперь с севера, принес с собой приятную прохладу.

Четансапа требовательным жестом протянул руку и получил назад все свое оружие, а кроме того, оружие побежденного. Он подошел к прекрасному Белому и снял с его передних ног стреноживавшие путы. Он отвел приплясывающего коня в поводу на середину луга и издал пронзительный победный клич, который подхватили его друзья.

Четансапа обвел испытующим взором ряды черноногих и снова заметил в толпе ту девушку, что держала на коленях мертвого мальчика. Она передала его безжизненное тело другой женщине и встала. Поступь у нее была на удивление легкая, и травинки, послушно склонявшиеся под ее ногами, снова поднимались, непримятые. Черный Сокол, не привыкший обращать внимание на женщин, сам того не осознавая, все-таки принялся ждать, пока девушка не подойдет к нему. Охваченная скорбью, она совершенно забыла страх. Она посмотрела в лицо врагу и маленькой рукой указала на боевой топор побежденного, который победитель без ножен засунул за пояс. Нахмурившись, попытался воин догадаться по выражению ее лица, чего хочет эта незнакомая девица. Она стояла перед ним не шелохнувшись, словно травинка, когда стихает ветер. Четансапа вытащил из-за пояса добытое в поединке оружие и протянул ей.

Девушка стала на колени, опустила на поросшую травой землю руку, отведя в сторону два пальца, и изо всей силы ударила по ним топором. Брызнула кровь. Она поднялась с изувеченной рукой и протянула оружие дакота. С тем же спокойствием, с которым подошла к врагу, вернулась она к своим сородичам. Теперь Четансапа понял, кто она. Это была Ситопанаки, сестра Горного Грома. Скорбь, в которую повергло ее поражение брата, она проявила по обычаю своего племени.

Бобр подошел к лежащему на земле вождю черноногих.

– Ты дашь ему умереть среди его сородичей? – спросил он Четансапу. – Мне кажется, он еще дышит.

Чапа дотронулся до Горного Грома, притворявшегося, будто потерял сознание, чтобы убедиться, что тот еще жив. Вдруг Чапа почувствовал, как в запястье ему мертвой хваткой вцепились пальцы, а когда отпрянул, пытаясь вырваться, то встретился глазами с каким-то воином из числа черноногих, воззрившимся на него с безумной ненавистью. Чапа и его противник тотчас же бросились друг на друга.

Четансапа понял, почему черноногий напал на Чапу. Очевидно, он решил, что Бобр прикоснулся к беспомощному вождю, чтобы нанести так называемый особый удар, именуемый на наречии фронтира «ку», «искусный прием», «смелый поступок». Он заключался в следующем. Согласно каким-то древним поверьям, происхождение которых забыли даже сами индейцы, дотронуться до погибшего врага означало победить его еще раз. Во время стычек между конниками различных индейских племен, живших в прерии, каждая из сторон пыталась еще раз «плашмя ударить» копьем убитого или раненого противника, друзья же всеми силами старались уберечь мертвого от этого прикосновения, и потому борьба с обеих сторон делалась еще ожесточеннее. Вероятно, черноногие предположили, что Бобр хочет нанести этот самый «особый удар» их вождю, и потому тотчас же накинулись на него. Четансапа не мог остановить сиксиков, крикнув им, что никто не собирается унизить их вождя, ведь они не понимали языка дакота, и не было никакой надежды, что сейчас они сохранят спокойствие в достаточной мере, чтобы истолковать пояснительные жесты.

Новый бой был неизбежен. Дакота превосходили черноногих числом и были лучше вооружены. Им быстро удалось сломить сопротивление троих еще способных сражаться сиксиков, разоружить их и связать. И, только глядя на лежащих на траве врагов, они осознали, что произошло во время боя.

Старый Ворон, отец Братьев Воронов, распростерся вниз лицом с раскроенным черепом. Его убил топор сиксика. А вот Горный Гром куда-то исчез. Он воспользовался случаем и обратился в бегство, и стук копыт его серого жеребца донесся уже издали. Четансапа, ощутив после гибели Старого Ворона новый приступ ненависти, вскочил на своего Белого и кинулся в погоню за беглецом.

Казалось, беглец повернул на север. Его уже трудно было различить среди окрестных холмов. Лишь изредка во время погони Четансапа замечал развевающиеся по ветру черные волосы или темную гриву серого жеребца. Тогда он тотчас же открывал огонь. Он надеялся, что оба молодых Ворона, стерегущие лошадей, услышат его выстрелы и будут начеку.

У черноногого был превосходный конь. Он снова и снова дразнил преследователя. Четансапа же чувствовал себя охотником, вновь упустившим дичь, которую он уже мнил своей добычей. Стрелой несся он за врагом, забыв о времени и о своих спутниках.

Когда он пришел в себя, оказалось, что он извел последние патроны. Его Белый охромел, а когда Четансапа поднял глаза к небу, выяснилось, что солнце уже давно клонится к закату и вот-вот опустится за горизонт на западе. Черный Сокол остановил коня посреди бесконечных, однообразных холмов, вытянувшихся цепями. Во рту у него пересохло, язык прилип к гортани. Лоб и шею его покрывала испарина, а бока его дрожащего коня, непрерывно приподнимавшиеся и опадавшие, взмокли от пота. Повязка на груди у него вновь соскользнула с раны. Он задыхался. Полузакрыв глаза, он бессильно поник в седле. Поблизости самозабвенно, с какой-то издевательской, как ему казалось, легкостью заливался вечерними трелями дрозд, и Четансапа готов был задушить ни в чем не повинную птицу.

Хорошо, что никто не видел его таким. Он собрался с силами и принялся разглядывать следы, оставленные ускакавшим галопом врагом. Влажная земля между отдельными кустиками травы была взрыта копытами его Серого. Идти дальше было бессмысленно. Черноногому удалось ускользнуть. Казалось, его скакун столь же неутомим и быстроног, как Буланый Токей Ито.

Четансапа поскакал к тому месту на берегу, где утром они разбили лагерь и где Братья Вороны еще стерегли коней. Четансапе предстояло сообщить им горестную весть.

Братья выслушали ее безмолвно.

Вместе с Черным Соколом они направились в луговую низину, где разыгрался бой; там поджидали их спутники, там лежало тело их отца. Сыновья подняли его, ведь мертвый не должен был касаться земли. Они завернули его в одеяло вместе со всем его оружием и привязали к его лошади. Расположившись полукругом, сидели поблизости женщины и дети черноногих, молчаливые, безропотно предавшиеся судьбе.

Черный Сокол и Шеф-де-Лу внимательно окинули взглядом простирающую вокруг прерию. Ничего подозрительного они не заметили. После этого Четансапа решил, что ночью они устроят привал в этой низине, хотя в ней и нет воды. Зато река текла совсем рядом. Кто хотел, мог наполнить там свой бурдюк.

– Горный Гром непременно вернется сюда, – объявил он своим товарищам. – У нас его женщины и дети.

– Не терзай себя из-за этого черноногого, – посоветовал Бобр. – Обе его руки расслаблены. Поблизости у него нет ни отцов, ни братьев. Он станет добычей стервятников.

Четансапа ничего на это не сказал. Он улегся на луговом склоне и стал смотреть в постепенно темнеющее небо. Его друзья тоже молчали, и мрачное настроение, подобное самой ночи, воцарилось в этой маленькой компании.

Единственным, кто еще думал о телесных потребностях и заботился об остальных, был Бобр. Пока Четансапа тщетно преследовал врага, Чапа охотился и поймал двух луговых собачек. Изловить этих упитанных грызунов, которые жили в сети подземных туннелей, было не так-то просто. Однако Бобру удалось заманить двух зверьков в силки. Он освежевал свою добычу и привел себе в помощь молодую вдову черноногого. Ей надлежало собрать сухого хвороста, найти который в этих безлесных краях было нелегко, а также растянуть на четырех раздвоенных колышках кожаное покрывало и развести под ним огонь. Дым, проходя сквозь покрывало, широко распространялся и стлался низко, и огонь можно было заметить только вблизи. Прибегая к такой мере предосторожности, как закрытый огонь, индейцы могли обезопасить себя от вражеских разведчиков. Когда мясо подрумянилось, Бобр наделил им своих друзей. Лучшие куски достались Братьям Воронам, те, что похуже, получили Четансапа и Шеф-де-Лу. Чапа вытянул ноги к огню, стал наслаждаться теплом, которого не ощущал вот уже много недель, и поужинал последним. Время от времени он поднимал глаза и украдкой поглядывал на своего тощего друга, но знал, что того лучше не беспокоить. Четансапа как предводитель маленького отряда нес ответственность за все, что с ним происходило, и винил себя в смерти Старого Ворона.

Опираясь подбородком на руку, наблюдал Четансапа за игрой лунного света и теней. Он явственно мог различить детали местности, облика людей и животных. Месяц сиял так ярко, что можно было даже распознать цвета. Некоторые собаки черноногих облаивали койота, который издалека тявкал на них, демонстрируя свою храбрость. Лошади уже начинали подремывать, пасся один только Белый, пока не утоливший голода.

Черный Сокол ожидал возвращения молодого вождя сиксиков. Он был убежден, что черноногий вернется и попытается, по крайней мере, поговорить со своими людьми и дать распоряжения, как себя вести. Четансапа заметил, что девица Ситопанаки устроилась в заднем, наиболее удаленном от дакота ряду своих соплеменников. Она тоже ожидала, что Горный Гром вернется, и выбрала такое место, чтобы брату легче было тайно пробраться в лагерь. Пока месяц еще светил на небе, он не мог этого сделать. Однако в полной темноте он, пожалуй, отважится проникнуть в стан дакота. Девушка склонилась над телом мальчика, лежащим у нее на коленях. Она так походила на Уинону, что ее можно было принять за сестру Токей Ито.

Около полуночи Бобр сменил Воронов, стоявших на часах. Молодые воины подошли к лошади, на спине которой лежало тело их отца, и сели рядом. Псы черноногих свернулись клубком. Сбившись в стайку, теснились женщины и дети черноногих; вырвавшись из плена от Длинных Ножей, они теперь попали в плен к дакота. Они не осмеливались пропеть плач по своим погибшим. Однако окрестности оглашала тихая песнь, которую затянули Вороны в знак скорби по отцу.

В лунном свете Четансапа заметил человека, издалека приближавшегося к индейскому лагерю по прерии. Поднявшись на гребень одного холма, он стал различим особенно явно, а затем опять исчез в ближайшей лощине. Наблюдатель уже понял, что перед ним индеец. Он подтянул к себе ружье. Когда человек, освещенный луной, подойдет ближе, то станет отличной целью. Четансапа узнал его.

Это явился в стан дакота Горный Гром.

Он не пытался скрыться, и потому Четансапа не стал ему препятствовать.

Вдруг проснулись псы, почуявшие хозяина. Сбившихся в стайку женщин и девиц на миг охватило волнение, словно внезапный порыв ветра всколыхнул волну. Спустя мгновение они опять затихли и замерли, казалось, совершенно безучастно, и только шепот, когда они стали успокаивать проснувшихся детей, свидетельствовал, что они не заснули снова.

Черный Сокол не сдвинулся со своего места. Не пошевелился он, и когда Горный Гром показался на краю низины. Враг застыл, словно бы ожидая, что будет дальше. Четансапа не стал ему мешать: пусть себе стоит и ждет. Ночью вражеский вождь казался еще выше, чем днем.

Все мужчины пробудились и обратили свои взоры на сиксика. Кони забеспокоились и подняли головы. На вершине холма Четансапа заметил ствол ружья, которое Бобр направил на приближающегося врага.

Черноногий долго выдерживал этот поединок воли. Убедившись, что противник не удостоил его вниманием и не пожелал выйти ему навстречу, он сдвинулся с места. Он обошел стайку женщин и детей, даже не взглянув на них, и направился к своим плененным воинам. Связанные лассо по рукам и ногам, лежали они на траве между костром и местом, где сидел Четансапа. Дакота почти не поворачивал головы в его сторону, однако ни одно движение, ни один жест Горного Грома не ускользали от его внимания.

Сиксик остановился. Правой рукой с бессильно свисающей вывихнутой кистью он подал знак своим воинам. Шеф-де-Лу неотрывно следил за ним, держа наготове револьвер.

Мальчик из числа черноногих встал и подошел к своему вождю. Черный Сокол заметил, как губы у вождя шевельнулись; мальчик, глядя на него снизу вверх, считывал его слова по губам. Четансапа и сам не знал, почему безучастно глядит на врагов. Он весь напрягся и замер в ожидании чего-то смутного и неопределенного.

Казалось, мальчик получил какое-то указание. Он заполз под покрывало, под которым еще тлели последние уголья, достал оттуда пучок веточек и раздул на них пламя, тотчас же ярко вспыхнувшее. Тем временем Горный Гром опустился на землю. Он сел спиной к обоим пленникам и лицом к Четансапе. Он сложил руки крест-накрест, правое запястье поверх левого, словно связанный, и оставался в этой позе, пока мальчик не подошел к нему и не положил на его обнаженное плечо пучок горящих веток.

Мальчик вернулся к женщинам, а сиксик сидел не шелохнувшись, словно это горит не его плоть. Тем самым он объявил мужчинам, которые не понимали его языка, что сдается в плен и что хочет умереть в муках, как пристало воину. Тихо запел он предсмертную песнь.

«Хи-йе-хи-йе-хай-йо…»

Теперь он стремился только снискать славу человека, который сумел умереть без страха.

Четансапа поглядел на него. Восьмилетним мальчиком дакота уже садился у очага и брал в руку горящие щепки, чтобы научиться терпеть боль. Он знал, что хотел выдержать Горный Гром. Ни один мускул не дрогнул в лице человека, безумная гордость которого побеждала любое страдание.

Четансапа встал и направился мимо пленников и мимо огня к лошадям.

– Мы поскачем назад к Токей Ито, – сказал он своим спутникам. – К чему нам еще здесь задерживаться? Тот, кого мы ждали, наконец явился. А черноногих мы погоним с собой.

Он жестом заставил женщин и детей подняться, и те безропотно повиновались.

Бобр спустился с вершины холма, подал знак молодой вдове, и она взялась за дело: потушила уголья, сняла покрывало с костра и отнесла его к лошади Бобра. Вороны тем временем подняли пленников и привязали их к спинам коней.

С лошадей сняли треноги.

Горный Гром наблюдал за приготовлениями к отъезду. Он поднялся и стал ждать, когда же дакота убьет его или свяжет.

Четансапа уже успел вскочить на коня. Проезжая мимо своего противника, одновременно побежденного и непокоренного, он подал ему знак, веля идти пешком, и вождь черноногих двинулся в колонне последним, за женщинами и детьми. При своем внушительном росте он заметно возвышался над ними. Черный Сокол шагом ехал за своим врагом. Его спутники держались справа и слева от маленькой колонны, чтобы стеречь и оберегать пленников. Старший из Братьев Воронов вел в поводу лошадь, которая несла на спине тело своего хозяина. Девица Ситопанаки положила себе на плечо тело мальчика, с которым не желала расстаться, и, сгибаясь под его тяжестью, пошла впереди своих родичей.

По лугам маленький отряд вышел на след Медвежьего племени, отчетливо различимый в лунном свете; он вел вдоль берега вверх по течению реки. Даже недавний ливень не сумел полностью его смыть. С друзьями и пленниками Четансапа двинулся по этому следу. Выходило, что Токей Ито повернул на запад, и это не предвещало ничего хорошего. По-видимому, вождь решил, что прорваться прямо на север сейчас невозможно.

Переход длился всю долгую ночь, до раннего утра. Когда с восходом следы вывели маленький отряд к тому месту у реки, где до них располагались на отдых Токей Ито и его люди, Четансапа приказал сделать первый привал. Отдыхали они всего несколько часов. Уже днем, утомленные весенним теплом, люди и кони снова тронулись в путь, вверх по течению бурлящей реки. На холмах, поросших прошлогодней травой, уже показались первые низенькие молодые побеги, а после дождя в лучах солнца распустились первые цветы. Пышно расцвела «белая роза»; лепестки ее были прекрасны и нежны, однако воины глядели на нее нахмурившись, ведь она считалась предвестницей таяния горных снегов и наводнений.

Делавар дал девушке, которая несла тело мальчика, одно из одеял, захваченных у военных в лагере возле высокого тополя. Убитого ребенка завернули в это одеяло, а молодая вдова, прислуживавшая Бобру, сменила Ситопанаки, взяв у нее скорбную ношу. По лицу ее, сейчас печальному и изможденному, все же смутно угадывалось обыкновенно свойственные ей дружелюбие и веселость, и даже теперь, исхудалое, оно благодаря широким скулам казалось круглым. За ее юбку держался маленький мальчик, очевидно сын. Чапа смотрел на эту женщину, все больше проникаясь к ней расположением и симпатией.

Без передышек шли женщины и дети много часов, как полагалось им издавна, а дакота невозмутимо ехали шагом позади. Четансапа ждал, что его противник упадет без чувств, но пленник ощущал на себе испытующий взгляд врага и держался изо всех сил.

С тех пор как выступили в поход, Черный Сокол и его друзья не перемолвились ни единым словом. Но теперь наконец Бобр, кажется, потерял терпение.

– Как ты поступишь со всеми этими женщинами? – принялся допытываться он, а поскольку Черный Сокол не удостоил его ответом, продолжал:

– Не думай, что я приму к себе в вигвам еще хоть одну, кроме этой; остальных можешь взять себе. Почему ты их не оставил там, где нашел?

– Что же мне было делать: обречь их на голодную смерть? Они более не могут рассчитывать на своих воинов, и у них нет оружия.

Бобр удивленно покосился на своего друга:

– Ну… если ты так считаешь…

Черный Сокол с упрямым видом уставился перед собой. Он давно ожидал, что Бобр задаст ему этот вопрос, и заранее злился.

Дакота по очереди по одному отправлялись на разведку. Вернувшись после полудня из такой вылазки, старший Ворон сообщил, что встретил разведчика Токей Ито и что лагерь вождя всего в нескольких часах езды.

К вечеру Черный Сокол и его маленькая колонна прибыли в лагерь Токей Ито. Вероятно, разведчики вождя уже успели донести о приближении воинов, гибели Старого Ворона и пленных врагах. Весть о победе Черного Сокола и его людей над Роучем и Шонкой давно дошла до поезда вождя, ведь лошадей и мулов, захваченных у врагов, уже пригнали к Токей Ито.

Тут появилась стайка смуглых мальчишек во главе с Медвежьими Братьями. Они прискакали на отбитых у врага конях. Юных всадников сопровождала свора волкодавов, псы возбужденно сновали туда-сюда между лошадьми. Мальчики поднимали коней на дыбы, на скаку разворачивали их и, все так же на скаку, объезжали кругом вернувшихся родичей и пленных черноногих. Окружив вновь прибывших, они повели их на реку, к уединенной ложбине, откуда внезапно открылся вид на вигвамы.

В лучах заката стояли они, единственное пристанище изгнанников. На их кожаных стенах под вечерним солнцем выделялись яркие магические знаки, призванные уберечь их обитателей от зла. День выдался теплый, и потому жены и дочери воинов подняли натянутые на каркасные жерди кожаные полотнища, широко открыв вход в дома. Возвращающиеся из похода воины уже могли заметить внутри одеяла и шкуры, горшки и миски. Немного не доезжая до стана, Четансапа осадил жеребца. Он мгновенно перевел взгляд на Священный вигвам, расписанный изображениями гром-птиц и змеев. Оттуда вышел Хавандшита. Черный Сокол и его спутники спешились и приблизились к седовласому шаману. Кратко, скупыми словами, поведали они ему обо всем, что с ними случилось, и указали на тело Старого Ворона и на пленников.

– Отомстить за убитого можно, только убив врага, – вынес приговор старый шаман, выхватил нож и вонзил его в сердце одному из троих связанных черноногих. Убитый упал на траву. – Он принадлежит Братьям Воронам, – продолжал безжалостный Хавандшита, – и он сам, и его скальп, и его оружие. Пусть Старый Ворон возьмет с собой его скальп и его оружие в вечные Охотничьи Угодья. Отдайте их ему.

Шаман воздал должное древним законам межплеменной мести, которые раздували пламя вражды между индейскими народностями, не позволяя ему затухнуть.

Четансапа безмолвно протянул обоим молодым Воронам оружие, принадлежавшее убитому черноногому. Братья приняли его и перенесли тело своего отца, тело убитого Хавандшитой сиксика и оружие к своему вигваму. Вскоре индейский стан огласили глухие погребальные напевы, плач по погибшему Ворону, который отныне был отмщен, но никогда более не вернется.

– Мустангов и мулов Роуча и Шонки Совет разделит между вигвамами, – распорядился Хавандшита как старейшина судьбой добычи. – Оставшиеся в живых черноногие твои, Четансапа, поступай с ними, как тебе заблагорассудится.

– Я покажу пленников Токей Ито, – сухо отвечал Черный Сокол. При этом он бросил взгляд на вигвам вождя. Шатер стоял распахнутый и пустой, ведь вождь еще не вернулся, он скакал с севера, куда отправился на вылазку против врагов. – Как только он возвратится, – заключил Черный Сокол.

Он приказал пока отвести неспособного сражаться Горного Грома и двоих оставленных в живых пленников к себе в вигвам, а женщин и детей черноногих распределил по тем вигвамам, где требовались рабочие руки. Чапа отвел к себе в вигвам молодую вдову. Он узнал, что зовут ее Птица-Пересмешница, и сделал вид, будто не заметил, как она взяла с собой пятилетнего сына. Грозовое Облако окинула новую мать испытующим взглядом, показала ей всю утварь в вигваме, нашла двоих ровесников испуганному мальчику, чтобы было с кем поиграть, а потом вернулась в шатер Четансапы.

Там как раз собирались вокруг своего предводителя победоносные воины дакота. Он пригласил их на ужин. Грозовое Облако принялась помогать Монгшонгше. Девочка стала раскладывать лубяные циновки и расставлять на них миски. Монгшонгша раскладывала по ним мясо. Спина ее распрямилась; обрадованная возвращением мужа, она словно помолодела и похорошела.

Хапеда и Часке тоже давно вернулись с пастбища, где после предпринятого Четансапой набега вновь щипали траву многочисленные мустанги и мулы. Со своих скромных мест у входа в шатер мальчики наблюдали за пленными черноногими. Обоих связанных лассо воинов и Горного Грома привели в вигвам. А девушка, державшая на руках тело погибшего мальчика, все еще безмолвно стояла у входа. Монгшонгша вышла помочь ей. Она дала ей несколько прочных раздвоенных палок, чтобы закрепить на них одеяло, в которое был завернут убитый мальчик. Так тело покойного обретало последнее пристанище, не прикасаясь к земле. Монгшонгша удивилась тому, что черноногая чтит индейские обычаи и нравы, и пригласила ее войти. По знаку Монгшонгши Ситопанаки опустилась наземь, далеко от брата, неподвижно уставившегося в пространство молодого вождя.

В шатер проскользнул Охитика, соседский пес. Однако, ко всеобщему изумлению, он отверг кость, которую протянул ему Шеф-де-Лу, и осторожно подобрался к Горному Грому. Вождь не стал садиться в вигваме врага. Держась прямо, стоял он у стены шатра. Пес обнюхал его и начал приветственно лаять.

Собравшиеся мужчины стали с любопытством следить за его поведением.

– Кажется, будто пес его знает, – удивился Чапа Курчавые Волосы.

Охитика навострил уши, отошел от пленника, и тут стрелой вылетел из вигвама и, вытянув голову, понесся прочь. Почти тотчас же мужчины различили далекий крик вороны, которым возвращающиеся домой воины предупреждали разведчиков о своем приближении.

Мужчины не сомневались, что это возвращается Токей Ито со своим отрядом. Он приближался к лагерю с запада, хотя искал врагов на севере. Вероятно, на то были свои причины; птица, возвращающаяся в свое потаенное гнездо, тоже не выбирает прямой путь.

Четансапа и его друзья стали поджидать вождя и его соратников на берегу. По-видимому, Токей Ито не потерял ни одного воина, не было среди его людей также ни раненых, ни окровавленных.

Токей Ито со своими всадниками медленно проехал между рядами вигвамов. По пути воины кратко обменялись первыми вестями.

– Не хочет ли Четансапа прийти ко мне в вигвам и доложить мне подробнее? – осведомился вождь.

– Как только ты утолишь голод.

Вождь и его товарищ пока попрощались. Шеф-де-Лу и Бобр остались в жилище Черного Сокола. Вскоре воины снова расселись там более широким, чем прежде, кругом, ведь число их пополнилось и мужчинами, явившимися из отряда Токей Ито и принадлежавшими к отряду Красных Оленей; они пришли в шатер своего предводителя Четансапы и принялись набивать трубки.

– А что вы делали, пока мы угоняли лошадей у Роуча и Шонки? – принялся Четансапа допытываться у Чотанки. – Судя по виду, сражаться вам не пришлось!

– Ты прав, мы не вступали в бой. Произошло что-то странное, чего мы себе объяснить не можем. Длинные Ножи нагрянули было из северных фортов, а потом вдруг ускакали снова.

Бобра это очень заинтересовало.

– А куда они ускакали?

– На северо-восток, словно желая вернуться к устью реки Желтых Камней. Мы затаились среди холмов, чтобы застать их врасплох и напасть, но, заметив, что они уходят, дали им уйти. Наши разведчики следят за ними.

– Какая же это молния попала в мозг этим койотам?

Чотанка улыбнулся:

– У этой молнии были длинные ноги, и она бежала быстро, под стать антилопе.

– Татокано! Татокано! – воскликнул Бобр и забил ладонями себе по бедрам, словно стуча в барабан.

– Татокано? Да. А откуда ты знаешь?

– Знаю! – Бобр вскочил. – Он нас спас! Что ж, узнайте: мы дали ему убежать, а до того притворились, будто обсуждаем при нем план напасть на северные форты. Он передал это Длинным Ножам, и те поскакали назад к своим фортам, чтобы их защитить.

Четансапа погладил себя по волосам.

Вернувшиеся вместе с Токей Ито воины не могли надивиться приключениям своих сородичей, их хитроумным уловкам и храбрым вылазкам, о которых они только что узнали по обрывочным рассказам и которые еще не могли вообразить в полной мере. Бобр поведал о набеге на лагерь Роуча и стычке с черноногими во всех подробностях и не только заслужил уважение и почет, но и немало повеселил соратников.

– Ты по праву носишь прозвище Хитрый, – решили воины. – Вы избавили нас от необходимости вступать в жестокий бой. Мы оказались меж двух огней, но Четансапа и Чапа затушили их оба. Длинный Нож Роуч сидит сейчас вместе с Шонкой у пруда за ледяной рекой, а остальные скачут туда, где нас и нет вовсе. А вот Длинные Ножи из северных фортов, обманутые хитростью Бобра, наверное, вскоре повернут вспять. А во главе их стоит…

Говорящий запнулся, не окончив фразы.

– Кто же?.. – осведомился Черный Сокол.

– Вы все его знаете. Рыжий, с желтыми зубами. Токей Ито видел его.

Воины на минуту замолчали.

– И не мог убить его, чтобы не выдать всех вас?

– Да, так все и было.

Воины затянулись трубками.

– Если он стоит во главе Длинных Ножей, то, прежде чем мы переправимся через Минисосе, нам придется несладко, – промолвил Черный Сокол, выразив тем самым мысли и чувства, встревожившие всех в равной мере.

Бобр пошевелил пальцами ног.

– А далеко ли еще до Мутной воды?

– Три-четыре ночных лагеря, – сообщил Чотанка. – Так сказал нам Токей Ито. Нам надо пройти между холмами, а потом по плоской равнине, и там уже спрятаться негде.

– А потом переправиться через Мутную воду, на которой сейчас начался ледоход, – продолжал Бобр. – Посмотрите, что творится сейчас на реке Желтых Камней; к северу, на Минисосе, будет так же, если не хуже. Может быть, к тому времени, как мы подойдем к реке, она освободится ото льда и выйдет из берегов.

– Заставь свою Птицу-Пересмешницу грести, – предложил Четансапа.

– Да, попробуй, и увидишь, годится она на что-нибудь или нет, – поддержал Черного Сокола Шеф-де-Лу.

– Ого, да таких, как она, еще поискать!

– Можешь оставить ее себе, я не против, ты заслужил достойную женщину. Но что вы сделаете с этими связанными черноногими, когда пора будет выступить в поход? Думаю, Токей Ито недолго еще позволит нам валяться на одеялах с трубками в зубах!

Когда разговор коснулся черноногих, Четансапа явно ощутил неловкость. Он встал.

– Покурите еще, отдохните, а то скоро снова в поход, – предложил он гостям. – А я пока схожу к вождю. Отчитаюсь о том, что мы сделали, и получу новые приказы.

С этими словами Черный Сокол встал.

Когда он вышел из своего вигвама, еще не успело стемнеть, но раскаленный солнечный диск как раз опускался на западе за поросшие травой холмы, а на низину и индейский стан ложилась вечерняя тень.

Из Священного вигвама Хавандшиты доносились глухие, зловещие звуки. Это старец беседовал с духами. Вигвам Токей Ито стоял всего в нескольких шагах от шатра шамана. Полотнища его были опущены до земли и скрывали все, что творится внутри. У входа сидел Охитика, длинным красным языком вылизывая черную шерсть.

Проскользнув сквозь входную прорезь между полотнищами, Четансапа оказался во мраке. У него возникло чувство, что, может быть, входить ему не стоило, но было уже поздно. Он опустил кожаный полог у себя за спиной и не двигался, пока его глаза не привыкли к темноте, пока тени не приняли отчетливые очертания и он ясно не различил Токей Ито.

Вождь стоял у потухшего очага. Четансапа обратил внимание на его позу. Казалось, он не поднялся только что с земли и не собирался сесть; к тому же он замер, повернувшись лицом к очагу, а значит, едва ли мог ходить по вигваму туда-сюда и внезапно остановиться. Вождь держался так, словно с кем-то беседует, однако в шатре больше не было никого, к кому он мог бы обращаться. У самой стенки вигвама безмолвно устроились Уинона и Унчида. Маленький бурый медвежонок свернулся клубком возле девушки.

Черный Сокол почувствовал, как вождь устремил на него странный, невидящий взгляд. Так глаза вождя однажды уже светились, припомнил воин. Это произошло в тот миг, когда порог его вигвама переступил убийца его отца Маттотаупы. Вот и сейчас глаза вождя озарились таинственным, зловещим светом, но он тотчас же померк, и Токей Ито шагнул навстречу гостю с обыкновенной индейской вежливостью, скрывающей любые чувства. Он попытался было заставить Четансапу сесть, но воин попросил разрешения доложить стоя, дабы не терять драгоценного времени. С глубочайшим вниманием, ни разу не перебив, выслушал вождь своего воина, стоя, как и он. Когда Четансапа завершил свой доклад, наступило молчание.

Токей Ито ни словом не обмолвился ни о важных успехах Четансапы, ни о допущенных им ошибках. Ни словом не упомянул о смерти Старого Ворона. Ни слова не сказал о пленении Горного Грома.

Означало ли это, что Четансапа может идти? Молчание вождя опечалило воина. Если бы Токей Ито разгневался, ему было бы легче.

– Когда мы выступаем? – спросил он вождя глухим голосом.

– Сегодня ночью. Нам надо воспользоваться временем, пока враги идут по ложному следу.

– Ты хочешь увидеть этих троих пленных черноногих?

– Этих воинов взял в плен мой брат. Пусть поступает с ними, как сочтет нужным. Так решил Хавандшита.

Когда Токей Ито произнес эти слова, Четансапа внутренне содрогнулся, смутно угадав, что чувствует сейчас вождь, хотя ни один из них не проронил об этом ни слова. Четырнадцатилетним мальчиком Токей Ито, повинуясь строгому отцу и воле злосчастных обстоятельств, вынужден был убить своего младшего брата. Рана, которую он нанес при этом и собственной душе, зарубцевалась плохо; в любой миг она могла открыться снова. Сейчас вождю предстояло принять тяжелое решение – обречь на смерть своего бывшего друга и побратима Горного Грома. Четансапа нес вину за то, что теперь Горному Грому грозила гибель, а Хавандшита еще и косвенно подталкивал его, заставляя совершить жестокий выбор. Однако воин жаждал вырваться из опутывавшей краснокожих паутины вражды и раздора, в которую снова попался из-за своей неуместной гордыни и желания прославиться воинскими подвигами. При этом он и сам не знал, как ему выпутаться. Токей Ито чрезвычайно болезненно воспринимал любые подозрения в том, что он мыслит, чувствует и поступает не так, как полагается истинному дакота. Четансапа не мог в беседе с вождем ни словом упомянуть о побратимстве. Скривив рот, воин произнес совсем не то, что ему хотелось:

– Пленники станут для нас бременем. Я тотчас же убью их, если ты одобришь это, Токей Ито. У нас нет времени праздновать победу. Скальпы сиксиков мы можем взять с собой, а наши родичи ассинибойны радостно встретят нас в своих охотничьих угодьях, если мы принесем им скальп Горного Грома и поведаем, как спел он свою предсмертную песнь. Горный Гром был храбр, и победа над ним принесла нам славу, – заключил Черный Сокол напыщенно, хотя все его существо противилось жестокому приговору.

– Да, – только и ответил на это Токей Ито.

Четансапа старался не смотреть на вождя. Мучимый стыдом, он принялся ходить туда-сюда по вигваму, не поднимая глаз от пола.

– Это происходило ночью, – сказал Четансапа негромко, обращаясь словно к самому себе. – Я поджидал Горного Грома и размышлял, и в мыслях моих воцарилось смятение. Я видел Длинных Ножей, которые напали на этих черноногих и угрожали и нам тоже. Я не связал сына Горящей Воды, а женщин и детей его племени взял с собой. Но если ты прикажешь мне убить их всех, то я повинуюсь.

– Только если я прикажу?

– Только тогда.

– Но если я не хочу убивать Горного Грома, – заговорил Токей Ито медленно-медленно, словно освобождаясь от невыносимо тяжелого бремени, – если я не дам тебе, Четансапа, приказ убить пленников, готов ли ты по-братски протянуть руку человеку, против которого сражался?

– Готов. Он ничем не уступает мне. Но тогда выходит, что мы поселимся у черноногих и станем убивать наших братьев ассинибойнов за рекой Минисосе?

– Нет, так мы не поступим. Мы будем жить с ними в мире. Рука Токей Ито убивает только тех изменников, что за десять долларов в месяц служат нашим врагам.

Четансапа поднял взгляд и посмотрел в глаза Токей Ито.

– Твои мысли уже давно странствовали такими путями, брат мой и вождь?

– Да. Впервые такая мысль зародилась у меня еще в детстве. Уже будучи воином, я поделился ею с сиксиками, и их шаман потребовал убить меня. Ты первый, кому я доверился, кому открыл свои сокровенные мысли и кто понимает меня.

Токей Ито положил руку на плечо Четансапе.

В первые часы ночи друзья вместе вышли из вигвама и, озаренные ярким светом луны, направились к жилищу Четансапы. Ночной ветер колыхал травы и овевал возложенное на колышки тело мальчика.

Токей Ито на миг остановился возле одеяла, в которое был завернут мертвый ребенок.

– Кто это?

– Вероятно, брат Горного Грома и той девицы, что несла его тело.

– Ты хочешь сказать, Ситопанаки.

– Да, Ситопанаки.

Вождь вместе с Четансапой вошел к нему в вигвам. Стены были по-прежнему подняты, и лунный свет, проникая между жердями, заливал пол. Гости встали; казалось, до прихода вождя и его друга они сидели молча. Токей Ито поприветствовал всех и подошел к Горному Грому. Вождь вражеского племени по-прежнему стоял, не шелохнувшись, в глубине просторного шатра. Лицо его скрывала тень; от ран его исходил смрад. Трудно было судить, насколько он способен воспринимать окружающий мир.

Токей Ито обеими руками взял пленника за плечо и за раненую правую кисть, сильным рывком сместил ее, а потом вправил, в нужном месте введя в сустав. Пленник перенес всю эту болезненную процедуру не дрогнув.

– Узнаёт ли еще Горный Гром, брат мой, Рогатого Камня, сына Маттотаупы? – спросил дакота на языке черноногих.

Горный Гром очнулся от своего оцепенения:

– Да, ты сын Маттотаупы, мой побратим Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов, Охотник на Медведей, которого величают среди нас воинским именем Рогатый Камень.

– Все так и есть. Не разрешит ли мне брат мой перевязать ему раны? А потом мы поговорим.

Казалось, пленник колеблется.

– Пусть эти раны кровоточат, пока мои воины связаны.

Токей Ито безмолвно склонился к обоим распростертым на полу врагам и распустил связывавшие их ременные путы.

Он подал знак женщинам, и Ситопанаки и Монгшонгша захлопотали вокруг освобожденных пленников, перевязывая им раны и поднося воду.

Тем временем вождь дакота подошел к Четансапе и его гостям, которые стоя следили за разворачивающимися у них на глазах удивительными событиями. Поскольку они не понимали наречия черноногих, Токей Ито кратко пояснил, о чем говорил с Горным Громом. Заметив, что женщины напоили черноногих водой, перевязали им раны и удалились, он снова обратился к Горному Грому:

– Прошу сына Горящей Воды проследовать за мной в мой шатер.

Вместе с черноногим Токей Ито вышел из вигвама, попросив сопровождать их только Четансапу и делавара.

Когда воины переступили порог его шатра, Токей Ито велел Уиноне и Унчиде поднять стены, иначе в вигваме было бы совершенно темно, ведь разжигать огонь дакота опасались. Теперь внутренность шатра освещала луна, и четверо мужчин, усевшись друг против друга, могли различить один другого. Токей Ито принялся ждать. Он видел, как Четансапа и Горный Гром меряют друг друга взглядом. Голова Четансапы, изуродованная шрамами, казалось в ночном свете еще меньше и уже, а черты – еще резче. Изможденное лицо Горного Грома нельзя было назвать ни правильным, ни красивым, однако оно было совершенно неповторимым, а благородный лоб свидетельствовал о тонком и проницательном уме.

– Если Горный Гром хочет спросить о чем-то, пусть спрашивает, – нарушил молчание вождь дакота. – Я отвечу ему.

Когда Токей Ито обратился к нему, черноногий устремил на вождя взгляд.

– Я рад вновь видеть тебя, брат мой, – произнес он. – Наши мужчины неустанно превозносят твои подвиги и украдкой перешептываются о тайнах, которыми окружена твоя жизнь. А я вижу также, что Рогатый Камень, сын Маттотаупы, вновь вернулся в вигвамы дакота.

Горный Гром говорил совершенно спокойно, однако в последней произнесенной им фразе Токей Ито уловил скрытый упрек. Четыре лета тому назад черноногий знал наверняка, что Маттотаупа и его сын изгнаны из племени. Вероятно, он решил, что Токей Ито предал дело своего отца, чтобы вернуться в стан дакота.

Пока Токей Ито медлил с ответом, мысленно подыскивал нужные слова, в вигвам вбежал Охитика и улегся на одеяла между хозяином и его побратимом. Насторожив уши, поглядел он на черноногого, который подозвал его негромким свистом.

– Ты его не забыл? – спросил Токей Ито.

– Конечно нет. – Черноногий, который вновь мог владеть правой рукой, погладил волкодава по черной шерсти. – Когда я подарил его тебе, он был такой маленький, что едва успел впервые попробовать на вкус мясо.

– Так все и было. С тех пор он вырос, набрался сил и стал сражаться за меня. Глядя на него, я каждый раз вспоминал Горного Грома.

– Я тоже часто тебя вспоминал, – сказал Горный Гром, положив руку на спину пса.

Токей Ито произнес, устремив взор в ночной мрак:

– Многое случилось с тех пор, брат мой, о чем ты и не слышал. Маттотаупы нет в живых.

– Что ты говоришь? Он погиб от руки врага?

– Его убил тот, кого называют Красным Лисом.

– Красный Лис? Но в наших вигвамах Маттотаупа величал его своим братом.

– Да, все так.

Черноногий не решался задавать Токей Ито вопросы. Молча глядел он на своего брата.

– Я сын изменника, – медленно произнес вождь. – Маттотаупу обвиняли вовсе не напрасно.

Услышав эту весть, Черноногий какое-то время молчал.

– Твой отец не догадывался, что совершил предательство. Он был храбр и правдив. Наверное, его околдовали волшебными чарами.

– Да, теми чарами, что таятся на дне стакана священной воды; этой-то водой и опоил моего отца Красный Лис, перехитрив и опозорив великого, благородного воина. После его предательства к нам нагрянули бледнолицые. Они обманули, убили или изгнали мужчин дакота, их женщин и детей и в конце концов заперли нас в темнице, на клочке бесплодной земли. Я бежал оттуда с воинами Медвежьего племени. А Длинные Ножи гонятся за нами по пятам. Мы хотим уйти за Миссури.

– Тогда приходи в наши вигвамы; мой отец с радостью примет тебя. Да, именно так! – Горный Гром заговорил быстрее, и голос его выдавал теперь охватившее его волнение. – Возьми с собой наших женщин и детей, прошу тебя! Хорошо будет, если ты придешь к нам, ведь я… – Горный Гром осекся. – Я больше не могу вернуться к себе.

– Что случилось?

Черноногий не отвечал. Лицо его вновь ожесточилось, и он бросил взгляд на Четансапу.

Токей Ито тоже обернулся к своему воину:

– Ты возвратишь Горному Грому оружие?

Черный Сокол поднялся и направился к себе в вигвам за оружием, добытым в бою. Вернувшись, он сложил его у ног сиксика.

– Четансапа, сын Солнечного Дождя, просил меня сказать тебе, что хочет побрататься с тобой, – пояснил Токей Ито черноногому.

Сын вождя судорожным движением протянул было руку к оружию, которое утратил в бою, но тут же сжал пальцы, не посмев к нему притронуться.

– Наши враги близко, – продолжал Токей Ито, – и во главе их убийца Маттотаупы. Будем же опять побратимами?

– Да.

С этими словами сиксик не схватил, а поднял с земли оружие неторопливым, величественным жестом.

– Ты был прав, брат мой, когда сказал нашему шаману, что мы не должны вести междоусобные войны, хотя твоя смелость тогда едва не стоила тебе жизни.

– Хорошо, – заключил Токей Ито. – Топор войны зарыт, а трубка мира обойдет по очереди всех наших воинов. Черный Сокол одержал тройную победу. Он перехитрил Длинного Ножа Роуча, он показал мужчинам из племени черноногих, что воин из племени дакота умеет владеть оружием, а еще он теперь разделил мой образ мыслей и, примирившись с Горным Громом, обрел брата для всех нас. Последнее его деяние – величайшее, ибо, следуя его примеру, наши сыновья смогут начать новую жизнь. Мужчины дакота всегда будут с гордостью произносить имя Четансапы. А дух Старого Ворона будет умилостивлен. Пусть его кровь и кровь воина, из мести принесенного в жертву, станет последней, что пролилась между Медвежьим племенем и его братьями в прерии. Хау.

Воин безмолвно поблагодарил вождя.

Уинона принесла священную трубку, которую Токей Ито осторожно набил. Он зажег ее, и индейцы в совершенном молчании стали передавать ее друг другу. Четверо мужчин, куривших ее сейчас, происходили из трех различных племен, которые в прошлом, когда великая индейская земля еще не утратила свободу, славились своим могуществом и гордостью: делавары на берегу восходящего солнца, дакота в прериях закатного солнца, а сиксики в краях ночной бури.

Когда Уинона спрятала трубку мира, Горный Гром приступил к рассказу. Он оказался кратким.

– Вас изгнали из ваших охотничьих угодий, – сказал он, – а нас изгоняют из наших. Для нас, сиксиков, тоже отмерена бесплодная земля в резервации.

– И ваши вожди подчинятся? – спросил Токей Ито безучастно и холодно, словно речь шла о чужих племенах, о далеких странах и о превратностях судьбы, которые не касались дакота.

– Наши вожди, шаманы и старейшины советовали нам выбрать мир. Этот совет пришелся нам, молодым, не по вкусу. Поэтому я отправился на поиски других охотничьих угодий. Я решил, что прерии дакота опустели. Мы скакали там наперегонки, охотились на антилоп и лосей и странствовали, где нам заблагорассудится. Чем это кончилось… ты знаешь.

Эти известия поразили и опечалили Четансапу. Более не сдерживаясь, он пронзительно расхохотался, словно им внезапно овладело безумие:

– Мы, спасаясь от бледнолицых, бежим к вам, а вы, спасаясь от бледнолицых, бежите к нам. Мы превратились в жалких, трусливых глупцов! Я говорил тебе это еще у Черных холмов, Токей Ито!

– Хау, ты и вправду так говорил.

Вождь долго безмолвствовал, предаваясь размышлениям, а потом продолжал:

– Ты дал мне дурной совет, что тогда, что сейчас.

– А ты знаешь лучший выход?

– Да. Мы купим землю. Ты еще не забыл, Четансапа, о чем мы говорили в моем вигваме в ту ночь, когда Монито и Красный Лис вымогали у меня золото? Теперь настала пора обменять это золото на землю. Я сын Маттотаупы.

– Мы купим столько земли, что сможем там охотиться?

– Нет, но достаточно, чтобы разводить там пестрых бизонов и выращивать плоды земли.

– Как женщины и вачичун?

– Как наши пращуры, которые выращивали на плодородной земле кукурузу и табак.

– Мой отец Солнечный Дождь был охотником на бизонов и воином, и я пошел по его стопам. А Хавандшита знает о твоих намерениях?

– Нет.

– Тогда берегись его. Он никогда не был тебе другом.

– Зато ты, Четансапа, мне друг. И всегда будешь мне другом.

Обсудив все хоть сколько-нибудь важное, они завершили разговор.

– Мы выступаем в полночь, – объявил вождь своим воинам, – а до тех пор еще отдохнем.

Гости ушли.

Токей Ито и Горный Гром улеглись на одеяла и шкуры. Не упоминая об этом вслух, оба вспомнили, как мальчиками часто спали в одном вигваме. Пришел Охитика и лизнул гостю руку, а потом свернулся клубком в головах у хозяина.

Стены шатра опускать не стали. Ветер над холмами задул сильнее. Широкая река ревела и рокотала лунной ночью, а ломающийся лед тускло поблескивал, заливаемый грязной водой, выплескивающейся из трещин между отдельными льдинами. Отпрянув от берега, лошади перешли поближе к вигвамам. Из полумрака появились люди, безмолвные, с опущенными головами. Это были сыновья Старого Ворона, похоронившие своего отца. Ситопанаки и Птица-Пересмешница у шатров бдели у тела убитого мальчика, завернутого в одеяло. К ним присоединились Уинона и Унчида. Вместе они затянули погребальный плач, но их горестную песнь не могли услышать враги. Скорбящие женщины едва шевелили губами. Уинона обняла Ситопанаки за плечи. Девушки познакомились на том великом празднике, когда Токей Ито и Горный Гром вместе исполнили солнечный танец, принеся жертву великому светилу. Обе они тогда боялись за жизнь Токей Ито, который, совершая обряд, должен был подвергнуться тяжелейшим испытаниям. Теперь, во дни горя и лишений, сестры вождей и побратимов встретились снова и, не сговариваясь, ощутили свое родство.

Вскоре после полуночи, когда луна и звезды заметно сместились на небе, индейский лагерь исчез.

Направляясь далеко-далеко на северо-запад, зашагали вьючные лошади и мулы, один за другим, выстроенные длинной колонной. Женщины и дети ехали верхом, а перед ними тянулись по земле скрещенные концы импровизированных волок – жердей от вигвамов, которые нагрузили корзинами и узлами с нехитрым скарбом. В голове колонны, то отъезжая, то снова приближаясь, кружили воины на мустангах, а в хвосте трусила свора собак. Лошадей у дакота снова прибавилось, и ноша им теперь досталась куда легче, чем прежде; они быстро шагали по поросшим травой долинам. С холмов раздавались крики сов и тявканье койотов: это разведчики, подражавшие птицам и животным, давали знать соплеменникам, что путь пока свободен.