В кромешном мраке вышла колонна дакота из лесного лагеря. Безмолвно брели люди сквозь ночь, и даже немногие оставшиеся собаки тащили свою ношу, не издавая ни звука.

Сначала их путь вел на запад. Только оставив по правую руку вершины Черных холмов, индейский поезд, следуя приказу Токей Ито и Хавандшиты, повернул на северо-запад, к нагорью, простиравшемуся между Черными холмами и Скалистыми горами и до сих пор лежавшему в снегу.

Каждую ночь неутомимо шли они на север, утопая в сугробах. Перевозить скарб стало труднее; снег вокруг еще не подернулся настом, и лошади проваливались. Буланый жеребец, возглавлявший поезд, мужественно проторял путь всем остальным. Мужчины, женщины и дети, достаточно подросшие, чтобы выдержать ночной переход, передвигались на снегоступах. Самых маленьких матери несли на спине в особых колыбелях, детей постарше, которые еще не могли выдержать на снегоступах целую ночь, везли в меховых мешках. На одной лошади висело по два таких соединенных ремнем мешка, один справа, другой слева.

Ночью приходилось идти в полной темноте, и вокруг не было никаких примет, по которым можно было бы определить свое местоположение. Ни одна река не журчала поблизости, ни одно дерево не возвышалось на горизонте. Ветер сдул снег с гребней холмов, нагромоздив в долине сугробы и тем самым сделав возвышенности неотличимыми от впадин; вся земля под белоснежным покровом словно покрылась морскими волнами, а что они под собой таили, было непонятно. Северный ветер со свистом, с жалобным стоном проносился над равниной, завывал, клоня к земле низкорослые кустарники, и взбивал еще не слежавшийся снег, поднимая настоящие облака. Уносимая ветром снежная пыль запорашивала людям и животным глаза, нос и уши. Снежные вихри проникали в любую щель, даже под самые толстые меховые шубы, и обжигали кожу. Ветер, с каждой минутой завывающий все громче, заглушал скрип конских копыт и тяжелые шаги снегоступов, тотчас же заметая следы.

Буря обрушивалась на людей с неистовой яростью, порывы ветра секли, словно удары хлыста. Медвежьи Братья закрывали лицо руками, чтобы не задохнуться. Воздух постепенно словно бы обезумел, наполнившись шипением и вскриками. Женщины пытались спасти от бури детей. Грозовое Облако уже не понимала, как пробираться вперед шаг за шагом. Щеки и нос у нее горели от холода, заледеневшие руки мучительно ломило. Вот снова взметнулись снежные вихри и с силой обрушились на людей и животных. Уинона упала в снег, Грозовое Облако засыпало вместе с ней.

Девочка почувствовала, как ее откапывают из снега. Буря бушевала так, что никто не слышал голоса соседа. Однако, когда вождь подал знак, свист его сигнальной дудки перекрыл завывания бури. Это означало, что пора остановиться и окопаться. Под непрекращающимся шквальным ветром индейцы с трудом отвязали и разложили одеяла из бизоньей кожи. Каждый взял себе пригоршню еды в кожаном кисете. Девочек и мальчиков, укрыв с головой, спрятали под этими кожаными полотнищами. В темноте они прижались друг к другу. Грозовое Облако почувствовала, как рядом с ней устраивается ее подруга Ящерка, и расслышала, как перешептываются Медвежьи Братья, увещевая медвежонка, которого приютили в том же гнезде. Уинона, Унчида и Монгшонгша зарылись в снег рядом. Воины не имели права окапываться. Пока не уляжется буря, им надлежало стоять дозором, вонзив в землю длинные копья. Когда буря утихнет, по копьям они должны были отыскать место, где лежат под снегом женщины и дети, ведь сугробы неузнаваемо меняли все вокруг.

Грозовому Облаку, Ящерке и Медвежьим Братьям в защищенном от ветра «гнезде» было тепло и уютно. В мыслях они снова и снова возвращались к вождям и воинам, которые храбро выдерживали натиск ледяной бури. Однако, хотя они и думали неустанно о воинах, мужественно борющихся со стихией, вскоре у них все-таки закрылись глаза. Они были так измучены, что заснули в полной тишине, которая теперь объяла их вместе со снежным покровом. Они спали так крепко, что, когда их разбудили, не поняли, сколько длился их сон. Их отрыли из снега и вытащили из-под одеял, и они снова вдохнули холодный воздух. Дети невольно прищурились, когда на них хлынул дневной свет, а над головами простерлось серо-стальное небо. Вокруг воздвиглись новые снежные горы и пролегли новые снежные долины. Собаки с визгом откапывались из снега. Мужчины и женщины помогали мустангам очистить маленькие участки почвы, чтобы кони пощипали хоть чуть-чуть старой травы. Однако это был отчаянный, тяжкий труд. Особенно зоркие могли различить вдали движущиеся точки – большую стаю волков. Ничего хорошего это на предстоящую ночь не предвещало. Если палаточный лагерь еще можно было защитить от волков, то в пути индейский поезд оказывался уязвимым для хищников. Мальчики и девочки смотрели, как их вождь отдает приказы и как лучшие охотники берутся за оружие и отправляются на вылазку против грозных врагов. Жаль, что с ними не было Тобиаса. Он везде имел славу непревзойденного охотника на волков. Воины с уважением повторяли его охотничье прозвище, Шеф-де-Лу, Предводитель Волков, некогда полученное им на канадской границе. Часто и на своем наречии называли они его Волком, Шунктокетшей.

На привале дети немного поели и тотчас же заснули снова. Они должны были использовать каждую минуту, чтобы восстановить силы, ведь речь шла о жизни и смерти. Кто не выдержит этого похода, неизбежно отстанет и погибнет.

Несколько мустангов пали от голода. Мулы, доставшиеся Медвежьему племени после неудачного рейда контрабандиста Басерико Монито, оказались крепкими и выносливыми и сослужили индейцам хорошую службу.

Ледяной холод и невыносимые тяготы пути смертельно измучили также некоторых обессилевших стариков Медвежьего племени. Они поступили, как издавна предписывал обычай кочевого охотничьего народа. Они попрощались с родичами и, не слушая ничьих просьб и молений, осуществили свой замысел. Когда колонна снова двинулась в путь, они остались позади, затерянные в необъятной снежной пустыне. В свете мерцающих звезд, время от времени показывающихся из-за облаков, ветер доносил песню умирающих до слуха тех, кто, сжав кулаки и стиснув губы, шел дальше, дальше, дальше, покидая родину, направляясь в чужие далекие края. Дети тоже умирали от голода и лишений, и некоторые втайне вспоминали речь вождя племени шехептин, которую повторил перед Сыновьями и Дочерьми Большой Медведицы Токей Ито, когда они только отправлялись в путь, спасаясь из резервации. Однако мужчины, женщины и дети не окончательно утратили силы, хотя ими и владела скорбь. Каждую ночь неутомимо шагали они вперед, голодали, чтобы сберечь припасы, мерзли под пронизывающим ветром и непрекращающимся снегом, и снова и снова слышали вой волков, которые во тьме подкрадывались совсем близко к колонне. Собак освободили от груза, чтобы им удобнее было отражать нападения хищников. Окровавленный, искусанный, исцарапанный, но неизменно выходивший из схваток победителем, возглавлял Охитика маленькую собачью свору. Буланый сумел до смерти забить одного волка копытами. Воины во мраке без устали кружили вокруг колонны, охраняя соплеменников и не подпуская хищников близко.

Токей Ито еще одиннадцатилетним отроком получил прозвище Убивший Волка и доказал, что носит его по праву.

Все дальше брел караван на север по бесконечной прерии. Зима утомилась быстрее странников. Ослепительно-белый покров плоскогорья посерел и начал быстро таять. В снегу показались промоины; края зимних звериных троп стали подтаивать, и проложенные дикими животными дорожки превратились в широкие колеи. Около полудня измученные странники, завернувшись в одеяла, укладывались спать и засыпали под тихое бульканье, с которым почва впитывала в себя растаявший снег. Днем солнце уже светило ярко, даруя тепло, но в ясные ночи по-прежнему ударял мороз, устанавливался лед на реках и ручьях, а поверхность мокрого снега подергивалась настом.

И вот после холодной ночи на небо снова взошло майское солнце, и лучи его согрели детские руки. С лошадей сняли поклажу, и они принялись пастись на берегу маленького ручья. Мужчины разбили лед на нем топорами, и в полыньях проступила освобожденная вода. На ветвях сливы сидел черный дрозд с желтым клювом и распевал утреннюю песню. Грозовое Облако, сцепив руки за спиной, слушала его посвистывание. Утро выдалось ясное, приветное. Жаворонок, порхая, поднимался в вышину, словно поющая стрела. Грозовое Облако, голодная и усталая, все-таки чувствовала себя счастливой.

Она села рядом с сестрой вождя, которой доверяла безгранично и которая до известной степени заменила осиротевшей девочке мать, и та выдала ей завтрак. Это был кусочек оленины. Разрезав его и съев, Грозовое Облако с любопытством огляделась.

– Где мы сейчас? – осведомилась она; девочка несколько раз вонзила в землю нож, а потом, почистив, убрала в ножны.

– Где-то недалеко от нижнего течения Пороховой реки, которая впадает в реку Желтых Камней, – объяснила сестра вождя. – А уже река Желтых Камней впадает в Мутную воду.

– А далеко еще до Мутной воды?

– Несколько ночных стоянок, если сможем пройти, никуда не сворачивая.

– А правда, что большая Мутная вода такая бурная и коварная, что проглатывает все корабли?

– Токей Ито говорил мне, что весной, во время половодья, Мутная вода и вправду потопила немало кораблей.

– Но мы через нее переправимся?

– Попробуем.

– А когда мы переправимся на другой берег, куда пойдем оттуда и как будем жить? – с любопытством спрашивала Грозовое Облако. Мыслями она унеслась в будущее, которое виделось ей как некая смутная, неясно различимая голубая даль, где могут таиться и радости, и несчастья.

– Когда перейдем Минисосе, то снова окажемся в бескрайних прериях и лесах, где много рек и озер.

– Но ты ведь еще что-то знаешь, Уинона! Расскажи!

– Разве ты не помнишь, Грозовое Облако, как в тот день, когда наше племя снова приняло моего брата, Чотанка поведал нам о великом празднике трех племен и о жертве солнцу, которую Токей Ито принес у сиксиков? Ожерелье из медвежьих когтей и сейчас скрывает глубокие шрамы у него на груди!

– Помню, но тогда я не все поняла, ведь мне было всего шесть лет, и я была очень взволнована. А вот ты, Уинона, сама побывала на том празднике вместе с вигвамом Чотанки!

– Да, все так. Я видела сиксиков и ассинибойнов, вождя Горящую Воду и молодого храбреца Горного Грома, черноногого, который вместе с моим братом в тот день исполнил танец солнца и стал его побратимом. У Горного Грома есть сестра Ситопанаки, «чьи ступни поют, когда она идет».

– Я бы тоже хотела увидеть всех этих вождей, воинов и девушек! – воскликнула Грозовое Облако.

– Не забывай, девочка, – посерьезнев, одернула ее Уинона, – что мы мирно встретились с черноногими только на том празднике, а вообще-то, они наши враги. Они ненавидят дакота. Часто они, переправляясь через Минисосе, дерзко устремлялись далеко в наши охотничьи угодья и стреляли нашу дичь. А теперь, когда дакота не считают более Токей Ито своим врагом, а избрали его своим вождем, черноногие готовы убить его и нас, где бы нас ни нашли.

– Неужели один побратим может убить другого? – потрясенно спросила Грозовое Облако.

Уинона не отвечала более. Она встала. Казалось, что-то всецело завладело ее вниманием. Грозовое Облако с любопытством проследила за ее взглядом, и кровь застыла у девочки в жилах.

Жимолость, старшая сестра Грозового Облака, вернулась!

Несчастье приближалось семимильными шагами. Какой же жалкий был у Жимолости вид! Волосы у нее были спутаны, щеки ввалились, глаза она опустила долу. Ей было стыдно, и поделом.

Грозовое Облако разозлило, что сестра вождя обошлась с Жимолостью мягко и даже угостила беглянку мясом.

Не поднимая глаз, съела Жимолость кусочек оленины. Между тем ее и Грозовое Облако окружили женщины. А поодаль, за их спинами, Бобр и Шеф-де-Лу докладывали о случившемся Токей Ито.

– Откуда ты явилась? – принялась допытываться у сестры Грозовое Облако.

– Ах, издалека, – отвечала та со смирением, совершенно не свойственным ей прежде. – Какие страшные напасти на нас обрушились, а поджидают беды еще более ужасные! – продолжала Жимолость, обращаясь к женщинам. – День и ночь гнала нас по лесам Пестрая Корова, словно сова – зябликов, и так мы в конце концов вышли к волосатым мужчинам. Вы и представить себе не можете, какие длинные, густые волосы растут у них на подбородке!

Приложив одну руку ко рту, Жимолость опустила другую до самых колен, и окружавшие ее женщины в страхе закачали головами.

– С ними не было ни жен, ни дочерей, и нам пришлось для них готовить, стирать и убирать. Они произносили какие-то непонятные слова громко-громко, а еще смеялись при этом.

– Выходит, вы ничего не могли выдать, – с облегчением заметила Монгшонгша, которая тоже подошла послушать, что случилось.

– Нет, могли, мы же разговаривали друг с другом знаками и немного понимали друг друга. Пестрая Корова поведала волосатым мужчинам много страшных историй. Про то, что Токей Ито якобы жаждет мести и чает убить всех вачичун, снять с них скальп и замучить до смерти, и сжечь их дома, и угнать их скот, и увлечь к себе в вигвам их женщин, и погубить их детей…

– Обманщица и изменница! – Уинона тоже уже не в силах была скрывать гнев и сохранять самообладание. – Теперь милаханска будут преследовать нас по пятам, пойдут на нас войной!

– Они уже выдвинулись против нас. Они собираются отовсюду, потому что у них есть одна тайна, и с ее помощью они могут разговаривать на расстоянии. Будет опять как на войне.

Женщины в ужасе воззрились друг на друга. Как на войне!

Жимолость закрыла лицо руками:

– Нам никогда не уйти за Минисосе!

– И в этом виноваты вы, вы! – вне себя выкрикнула Грозовое Облако. – Но я больше не вернусь в резервацию!

Уинона одобрительно взглянула на девочку, которую опекала и чувства которой сейчас всецело разделяла, а потом отвела руки Жимолости от лица.

– А почему ты опять вернулась к нам? – спросила она у той.

Жимолость проглотила комок в горле и отерла слезы.

– Там был один волосатый, – произнесла она, – он хотел взять меня в жены, и потому я вечером убежала. Чапа нашел меня в лесу; я совсем изголодалась. Я боялась, что он меня убьет, но он взял меня с собой и сказал, что я могу остаться с вами.

Последнее признание Жимолость прошептала едва слышно. Она боялась враждебно настроенных женщин и чувствовала на себе презрительный взгляд младшей сестры.

– А откуда у вас лошади, на которых вы сюда прискакали? – в наступившей тишине спросила Монгшонгша.

– Шеф-де-Лу отобрал их у бледнолицых, которые приехали добывать золото из горного камня. Он сказал, что нам нужны эти кони.

– Да уж понятно, что коней вы угнали у бледнолицых. А враги уже близко? – продолжала настойчиво выспрашивать Монгшонгша.

Жимолость кивнула:

– Да, те, что идут с Найобрэры и из резервации, из мест восточнее Черных холмов, уже совсем близко. Чапа говорит, в каких-нибудь сутках езды от нас. Мы изо всех сил гнали наших мустангов, понукали пятками, чтобы предупредить вас как можно быстрее. У врагов хорошие кони, с ними нет женщин, они не везут вигвамы!

– А их много?

– Бобр говорит, пятьдесят: тридцать Длинных Ножей и двадцать из лагерной полиции.

Грозовое Облако, глубоко вздохнув, отошла от стайки женщин и девушек. Она взглянула на вождя и его воинов, которые сидели, собравшись в кружок, и что-то обсуждали, и поняла, что совет их завершается: мужчины уже расходились, а вестника отправили обойти всех соплеменников по очереди. Грозовое Облако услышала, что он объявил. Женщинам и детям под защитой Токей Ито и его воинов надлежало тотчас же двинуться дальше. Всего семерым воинам было приказано остаться вместе с Четансапой и отнять у преследователей коней.

В мгновение ока индейская колонна выстроилась снова и тронулась в путь.

Тем временем Четансапа и его немногочисленные спутники посмотрели, как снимаются с лагеря и идут дальше родственники и друзья, проводили их взглядом, повернулись и направились к небольшой рощице.

– Поищу-ка я себе надежное укрытие, – заметил Четансапа делавару. – Я хочу затаиться здесь и подождать, пока не покажутся преследователи. Здесь они впервые обнаружат наши следы и остановятся.

Тобиас Шеф-де-Лу уже осмотрелся. Четансапа оглядел место, которое делавар счел подходящим. Ручей глубоко размыл берег под корнями кустарников и деревьев; при нынешнем невысоком уровне воды под нависшим берегом сохранялся проем, отчасти заполненный тающим снегом и скрытый свисающими корнями и старой травой. Черный Сокол довольно усмехнулся.

– Хорошо! Я останусь здесь, а вы отправляйтесь на юг. Ступайте в обход, зайдите преследователям в спину. Думаю, вечером они станут лагерем именно здесь.

– Хау.

Четансапа заполз под нависающую кромку берега. С его высоким ростом и худобой спрятаться там ему было нетрудно. Облепленные землей корни закрывали его, как занавес, а Шеф-де-Лу нагромоздил перед его укрытием горку полузамерзшего снега. Вскоре снег начнет медленно таять, и любые следы, которые позволили бы узнать в этой горке дело рук человеческих, исчезнут. Довольный результатом своих усилий, делавар отправился в путь вместе со Старым Вороном и обоими его сыновьями, Сыном Антилопы и Острием Копья. Четансапа остался один в своем укрытии. Он еще раз ощупал ружье, которое передал ему младший Ворон, убедился, что на него не попадет влага, и поудобнее вытянул ноги. Он прислушался к трелям жаворонка и к свисту дрозда на сливе. Судя по пению, птиц ничто не тревожило и не пугало, а значит, врагов поблизости не было. Да и согласно донесению Бобра Длинные Ножи не успеют явиться до вечера.

В ожидании их Черный Сокол провел много часов, подремывая. Он предпочел бы сидеть на дереве, высматривая врагов. Однако в одиночку он не сумел бы снова замаскировать свое укрытие так ловко, как это сделал Шеф-де-Лу, и потому вынужден был ютиться в холодной и мокрой дыре.

Солнце вершило свой путь по небу, и вот наконец стемнело. Четансапе показалось, будто сквозь землю до него доносится далекий стук копыт. Земля вокруг дрожала все сильнее. Это вражеский отряд! Прискакали Длинные Ножи. Дакота уже различал частый топот лошадей, которых гнали рысью, и тех, что шли легким галопом. Сначала галоп огласил рощицу, а потом стих. Четансапа расслышал осторожные шаги и приглушенные голоса. На ноздреватый лед на поверхности ручья упала чья-то тень. Судя по ее очертаниям, человек этот был с непокрытой головой и с длинными волосами, иными словами, индейский скаут. Он двигался совершенно бесшумно, не издавая ни звука. Но вот по тому, как изменилось положение его тени, Четансапа догадался, что он сел на уступ над ручьем. С берега свесились вниз его ноги, он соскользнул на лед и низко наклонился. Справа и слева заглянул он под нависающую кромку берега. Черный Сокол держал наготове нож. Но скаут, пристально оглядывая уступ, скользнул глазами по укрытию Четансапы, ничего не заметив. Шеф-де-Лу не зря старался, устраивая этот тайник. Разведчик снова исчез. Послышался долгий волчий вой: вероятно, это скаут подавал отряду знак, что путь свободен.

Когда к ручью подскакали Длинные Ножи, окрестности огласились невообразимым шумом. Кто-то громко подал приказ спешиться. Загрохотали кавалерийские сапоги. Лошадей стали проводить между деревьями и кустами. А вот шатры явно разбивали, установив по кругу, вокруг рощицы. Это ставило под угрозу план Четансапы угнать у врагов коней.

Постепенно лагерь затих. Но непосредственно над своим укрытием Четансапа снова услышал шаги, а потом различил и два голоса, один картавый, другой низкий. Этот низкий, глубокий голос Четансапа тотчас узнал, и его охватила с трудом сдерживаемая злоба. На берег ручья явился предатель Шонка.

Картавый бегло говорил по-английски, а значит, это был его родной язык.

– А ну, замолчи, – велел он кому-то, вероятно Шонке. – Здесь я отдаю приказы. Мы разбили лагерь, и точка. Не имеет смыла нестись очертя голову дальше на север и там идти по ложному следу. Токей Ито – хитрый и пронырливый главарь банды. Я убежден, что он со своими людьми сделал крюк и стал лагерем к юго-западу от нас. Кстати, мы скоро получим донесение от разведчиков.

– Он не разбил лагерь на юго-западе, он не разжигает костры; это кто-то другой, поверьте мне, капитан Роуч. – Низкий голос зазвучал теперь очень настойчиво. – Мы выслали обоих своих разведчиков, но можем их и не ждать. Они нас догонят. Поскачем дальше, не будем больше давать Токей Ито фору!

– Закрой рот! Хватит об этом. Делай, что тебе говорят.

Офицер и его подчиненный пошли дальше, и голоса их смолкли. Четансапа сожалел об этом, ведь он только что услышал новость, которая его очень удивила, и хотел бы узнать больше. На юго-западе горят лагерные костры? Это его соплеменники пошли на какую-то военную хитрость? Или там действительно стали лагерем какие-то незнакомцы?

Постепенно его враги, казалось, погрузились в сон. До его слуха доносился только шорох, производимый лошадьми, выдергивающими и жующими траву и чахлые кусты. В какое-то мгновение Четансапе почудилось, что кто-то взобрался на дерево, с шуршанием влезая по грубой, шершавой коре.

Сегодня все складывалось неудачно.

После полуночи Четансапа принял решение. Настал опасный миг, когда ему надо было выбраться из укрытия, не успев еще как следует осмотреть лагерь. Он осторожно высунулся из-за нагроможденной Шеф-де-Лу снежной стены. Лежа, ничем не стесняемый, под нависающей кромкой берега, он на мгновение замер и прислушался. Вокруг ничто не шевельнулось.

Тогда он обвязал голову травой и корнями и выбрался наружу. Поднял глаза и обнаружил высоко на тополе дозорного. Тот примостился на ветви голый, в одной только набедренной повязке. Длинные волосы, никак не подобранные, ниспадали ему на спину. Четансапа узнал в дозорном Татокано. «Тщеславный лось, – подумал он, – неужели ты не можешь заплести волосы в косы и подвязать?» Однако юнец, по крайней мере, смотрел не вниз, на ручей, а, как полагается, вдаль.

Черный Сокол быстро проскользнул в рощицу между лошадьми, ни одну не потревожив. Одно дело было сделано.

Дакота укрылся в кустах. На ветках ивняка поблизости он разглядел цилиндр и мундир с блестящими пуговицами. Вероятно, униформа мешала Татокано взбираться на дерево, и потому он снял ее. Четансапа, припадая к земле, прокрался к тополю.

И тут ночь огласили выстрелы, и в лагере тотчас же поднялся шум и волнение.

Дакота стал лихорадочно соображать, кто же мог открыть стрельбу. Либо это разведчики Роуча вступили в схватку с неизвестными обитателями лагеря, разбитого к юго-западу от тополиной рощицы, либо скауты столкнулись с Шеф-де-Лу и его воинами. В последнем случае делавар и его спутники наверняка совершили какую-то ошибку, ведь они ни за что не должны были себя обнаружить. Ружейные выстрелы раздавались явно где-то недалеко.

Чтобы понять, что происходит в лагере, дакота не надо было напрягать слух. Встревоженные бледнолицые громко перекрикивались не таясь. Однако из их слов он уловил только одно: никто не понимает, что случилось. По-видимому, все перекочевали теперь на южную окраину лагеря. Все столпились там вокруг вернувшихся разведчиков-следопытов, подняв невообразимый гам. Он стих, когда Роуч, картавя, принялся отдавать приказы. К своему великому удивлению, Четансапа услышал, что весь отряд, за исключением нескольких часовых, которым поручили остаться для охраны палаток, припасов и вьючных лошадей, немедленно с оружием в руках скачет на юго-запад. Там Длинные Ножи собирались перестрелять «лагерь Токей Ито».

Это все меняло. Прямо сейчас всадники пойдут за лошадьми. Один человек никак не успевал отвязать коней и угнать всех или большинство. Казалось, план Черного Сокола обречен на неудачу.

Вот уже первые бледнолицые бросились седлать своих коней. Четансапа тут же заметил, как дозорный слез с тополя и принялся искать своего мустанга. Внезапно худощавого воина осенило. Он мгновенно натянул на себя мундир и нахлобучил цилиндр. В темноте и в сутолоке никто не обратил на него внимания. Как только Татокано привел своего коня, Четансапа ударом кулака сбил юнца наземь. Застигнутый врасплох, тот упал без чувств.

Четансапа вскочил на лошадь Татокано. Он проскакал между оставшимися мулами, на которых не ездили верхом, а только перевозили поклажу, и между палатками драгун. Отряд выстроился на свободной лужайке. Четансапа присоединился к нему последним, с опозданием. Прямо перед ним виднелись спины индейских разведчиков из других племен, которые ехали колонной, друг за другом. Никому не бросилось в глаза, что в хвосте к ним пристроился припозднившийся Татокано. Четансапа рассчитал время, чтобы примкнуть к колонне, когда она уже двинется. В таком случае никто не мог заподозрить в его запоздалом появлении ничего странного.

Скача галопом по ночной прерии, воин с нетерпением ждал, как будут развиваться события этой ночи. До сих пор они принимали ошеломляющий оборот. Четансапа оказался в самом что ни на есть странном положении и теперь несся во вражеском отряде навстречу неизвестному противнику. Он думал об этом, летя верхом на мустанге по замерзшей, поросшей чахлой травой земле, по последним островкам снега и неотрывно глядя в спину скачущего впереди. Черный Сокол был совершенно уверен в том, что тот лагерь, на который сейчас приказал напасть Роуч, в действительности разбил не Токей Ито. Но если кто-то сейчас вообще сидит вокруг таинственных лагерных костров, то откуда взялись эти люди? Разведчики Токей Ито накануне нигде не заметили их присутствия. Роуч, который прибыл днем позже, их обнаружил, а Шонка выслал им вслед двоих скаутов, и те вступили с ними в перестрелку. Оба разведчика донесли, что это лагерь Токей Ито, а значит, во всяком случае, его обитатели были индейцами. Дакота в этой местности больше не кочевали. Но может быть, это абсарока спустились из своих убежищ, с вершин Скалистых гор, чтобы пострелять дичь в никому теперь не принадлежащих охотничьих угодьях, или это ассинибойны или черноногие предприняли вылазку в пограничную область дакота в этом году раньше, чем обычно? Да, может быть, разведчики Роуча наткнулись на канадских ассинибойнов, которые стали лагерем поблизости; они входили в состав племени сиу и одеждой и прической более всего напоминали дакота. Издалека в темноте скауты бледнолицых могли принять их за воинов Медвежьего племени.

Четансапа, по-прежнему скача галопом в хвосте колонны, распустил свои черные косы, чтобы развевающимися волосами как можно больше походить на Генерала. Лошадь, которую он похитил у Генерала, оказалась послушной, но скверной, тощим одром, слабым и унылым.

За небольшим холмом, который только и отделял отряд от таинственного лагеря, всадники остановились, и тотчас же от головы колонны долетел свисток сигнальной дудки, возвещающий приказ. Колонна перестроилась в шеренгу, и Четансапе пришлось развернуть лошадь вполоборота. Его сосед не успел как следует его рассмотреть, так как приказ напасть на лагерь последовал незамедлительно.

Отряд бросился вперед с воплями, открыв беспорядочную стрельбу. Дакота скакал на жалкой лошади, да еще намеренно ее осаживал, и потому въехал на холм одним из последних. Остальные уже спустились по западному склону на равнину, которую Четансапа теперь сверху мог окинуть взглядом. Он съехал вниз по склону холма ровно настолько, чтобы не возбуждать подозрений. А потом внимательно оглядел поле боя, раскинувшееся у его ног.

Перед ним простиралась лощина, с трех сторон защищенная невысокими покатыми возвышенностями и только на западе переходящая в плоскую равнину. Посреди нее поблескивали лед и вода. Пруд окружали низенький лесок и шесть круглых остроконечных индейских вигвамов, отбрасывающих на него тень. Ночное небо усеивали мерцающие звезды. С тех пор как зашла луна, сделалось очень темно, и нужно было обладать глазами привыкшего к ночному мраку обитателя прерий, чтобы различить все детали окружающего пейзажа и подробности происходящего. Четансапа заметил на южной стороне пруда загон; мустангов, которых в нем держали, уже перестреляли, и теперь они лежали на траве, некоторые повалившись друг на друга. Ни следа женщин и детей он не обнаружил; возможно, они прятались в вигвамах или укрылись в чахлых зарослях кустарника на берегу. Бой, разыгравшийся на равнине вокруг пруда, горстка индейцев вела против наступающего со всех сторон отряда драгун. Топот конских копыт, выстрелы и собачий лай смешались, огласив окрестности дикой какофонией. До Четансапы донесся боевой клич индейцев: «Хи-йя-йип!» Воины, притом что подверглись внезапному нападению, вели себя хладнокровно. Их маленький отряд держался сплоченно и направил свой натиск на шеренгу драгун с юга. Хотя трудно было понять, как им это удалось, некоторые из попавших в окружение индейцев прорвали многократное кольцо врагов и оказались на свободе. Спасаясь бегством, они поскакали на юг.

Преследователи тотчас же кинулись в погоню. Впереди всех гнался за беглецами по пятам Шонка на своем быстроногом пегом жеребце.

Четансапа вскинул винтовку к щеке. Одновременно с ним к преследователю обернулся какой-то спасающийся бегством индеец, и их выстрелы по одной и той же цели раздались в один и тот же миг. Однако всадник, которого они взяли на мушку, избежал их пуль.

Четансапа в ярости опустил винтовку, ведь на своей жалкой кляче он не мог догнать врага. Он огляделся, подмечая, что происходит вокруг.

Неравный бой завершался. Раздался голос капитана. По-видимому, Роуч хотел положить конец резне. После его приказа шум и крики несколько стихли.

Двое драгун подскакали к дакота в цилиндре.

– Наш Генерал! – рассмеялся один и, поравнявшись с Четансапой, звонко хлопнул его по плечу. – А ну давай, красавчик Эдди, вперед, вперед к пруду! – еще раз понукнул он Черного Сокола, заметив, что тот медлит. – Ты разве не слышал сигнала? Нам приказано строиться! Так что давай, вперед! По пути можешь мне поведать, какие подвиги ты совершил. Много пуль своим горшком на голове поймал?

Четансапа злобно покосился на насмешника из-под полей цилиндра.

– Слова белого человека оскорбительны! – принялся грубо возмущаться он и кое-как заставил своего гнедого тронуться, направляясь к месту сбора. – Я не буду отвечать на вопросы белого человека! Пусть лучше он сам скажет мне, сколько убил паршивых койотов!

– Паршивых койотов! Паршивых койотов! Хороши молодчики, вы, краснокожие, – друг друга ненавидите! Готовы убивать друг друга почем зря! Я скажу тебе, сколько твоих вшивых братцев и сестриц я отправил на тот свет: одного мужчину, трех женщин и одного мальчишку. Хватит тебе?

– Но вождя вы не поймали, – возразил Черный Сокол, как можно медленнее, почти шагом, пустив своего гнедого.

– Да, он с несколькими своими подручными от нас бежал, – а ну, давай быстрее на своем одре! Ты что, не слышал? Вон там опять стреляли! Это наш Шонка, он еще покажет мерзавцу в орлиных перьях, не беспокойся!

Четансапа тоже напряженно вслушался в далекую стрельбу.

– Да, – отвечал он, и в голосе его слышался гнев, причину которого его собеседник, простой драгун, не мог угадать, – Шонка отправился ловить мерзавца в орлиных перьях. Но Токей Ито он все-таки не нашел. Или Длинный Нож хочет уверить меня, будто это и был лагерь Токей Ито?

– Нет, господин Генерал, этого сильнейший утверждать не может. В этих вигвамах жили черноногие, а они не сделали нам ничего плохого. Но нам представился случай преподать им маленький урок, и он им не повредит.

Пока Черный Сокол разговаривал с драгуном, к месту сбора подтянулись последние солдаты. Не вернулись пока только Шонка и его спутники, преследовавшие вождя черноногих. В прерии вновь воцарилась ночная тишина. Солдаты обходили окрестности в поисках убитых и раненых; иногда долетал тихий стон или вздох, иногда – проклятие и только изредка – слова поддержки и утешения, с которыми один товарищ обращался к другому. У пруда уже разбили новый лагерь; оттуда доносились приказы, отдаваемые Роучем. Из них Четансапа уловил, что капитан со своими людьми до конца ночи не собирается возвращаться к ручью и к тополю, а намерен оставаться у пруда. Лошади, шумно фыркая, пили воду, а потом поднимали морды, по которым стекали водяные струйки, и покорно позволяли себя увести. Здесь и там лежали тела убитых индейцев, никто не обращал на них внимания, а Четансапа снова заметил трупы застреленных коней в большом загоне возле вигвамов. Подобная судьба была уготована и лагерю Токей Ито!

Вместе с болтливым драгуном и его молчаливым товарищем дакота медленно поехал дальше.

– Наши разведчики хорошо знают свое дело, но на сей раз они ошиблись, – снова начал Черный Сокол в надежде выведать во время разговора еще что-нибудь.

– Ну… – протянул драгун, – хоть раз да каждый ошибается. Вы, краснокожие, похожи друг на друга, как овцы в стаде, – вот, например, тебя, благородный Генерал, еще можно отличить по цилиндру. Наши разведчики клялись всем на свете, что это с Тобиасом, беглым мерзавцем, они сцепились на обратном пути и что это он приказал открыть по ним огонь, а где Тобиас, там и Токей Ито недалеко. Но как бы там ни было, мы потеряли всего-то пару часов, их нетрудно наверстать. Мы повернем на север, а завтра захватим главного героя. Уж у него в лагере никого в живых не оставим, всех перестреляем, даже собак, это я тебе обещаю. Мы все поклялись живыми их не брать!

– Фред Кларк никогда бы не сделал такой глупости, – попытался Четансапа разузнать еще что-нибудь у своего собеседника.

– Да уж, Фредди равных нет! Тут с тобой не поспоришь! Куда до него нашему красавчику Роучу и всем Шонкам широкой прерии! Он единственный в своем роде. Но ты же знаешь, он сейчас занят. Он далеко нас обогнал; он, небось, доскакал до патрулей северных фортов, а они уже погонят Токей Ито назад, прямо к нам в руки! Вот уж потешимся облавой! – Драгун довольно присвистнул сквозь зубы. – У индейских собак дух захватит, как побегут!

– Токей Ито – один смутьян, и людей-то у него пятнадцать – двадцать, не больше, и хочет-то он всего-навсего уйти в Канаду, – заговорил Четансапа делано пренебрежительным тоном. – А вы, Длинные Ножи, поднимаете из-за него такой шум!

– Э, нет, во-первых, вы, краснокожие, подняли шум еще громче, а во-вторых, ты в этом ничего не смыслишь. Он злодей, каких мало, и хочет он не только убежать; он вынашивает планы кровавой мести, нам так и сказали эти индианки, и сомневаться тут не в чем. Но это бы еще полбеды. Ну, убегут тридцать или даже шестьдесят краснокожих в Канаду, ну, снимут по пути несколько скальпов, – нам-то что за дело! Никто, кроме этих индейских старух, о том и рассуждать не будет. Но если эта история дойдет до слуха Неистового Коня, – а я готов повеситься на собственном шейном платке, если он о ней уже кое-что не знает, – то он снова попытается вырваться из резервации со своими двумя тысячами, а через день две тысячи превратятся уже в десять тысяч жаждущих вырваться на волю, и они поднимут мятеж! Но еще важнее другое, тебе-то, поди, и невдомек. Роуч хочет получить звание майора, а Шонка – должность полицейского вождя, и потому надобно все это дело немножко раздуть, так сказать, придать ему вес и важность, чтобы о нем, кто знает, даже в газетах напечатали! Вот потому-то мы и носимся по прерии туда-сюда, потому-то и бьемся с этими прожженными мерзавцами, хитрыми и коварными. А сам Токей Ито – настоящий хищник, надобно его прикончить без всякой пощады, а еще в его своре есть несколько подлинных бестий, вот, например, такой надменный гордец Четансапа! Он участвовал в битве при Литтл-Бигхорне против сил Кастера, и он еще за это поплатится! На реке Желтых Камней мы поймали Неистового Коня, а теперь прикончим здесь же Токей Ито.

– А вы опять примените против них артиллерию?

– Не можем же мы выставить пушки против горстки блох – мы и одно орудие к бою не успеем приготовить, как они ускачут, будто и не бывало. Надо подумать, как бы их попроще изловить да передавить, а потом, надо еще хорошенько постараться, чтобы не только важные господа сняли сливки с этой победы, но и незадачливым бедолагам вроде нас тоже кое-что перепало. Само собой!

Драгун так увлекся разговором, что придержал своего коня, а теперь дал ему шенкелей и пустил в сторону лагеря. Четансапа хотел отделаться от него, надеясь, что следовать за драгуном ему не придется, однако тот не отставал. Он шлепнул клячу по крупу, и та потрусила за ним, а Четансапа не решился воспротивиться. К тому же, пожалуй, для начала стоило покрутиться в лагере да выведать, где разместили лошадей.

Дакота уже заметил, что отряд воспользовался загоном, который построили для своих коней черноногие. Черный Сокол гадал, зачем сиксики, видимо ценой немалых усилий, возвели такую крепкую изгородь. Может быть, такой забор они построили, осознавая, что вторглись в чужие охотничьи угодья, и опасаясь, что у них украдут коней.

Загон, рассчитанный примерно на двадцать мустангов, был возведен весьма просторным, и потому в нем можно было разместить намного больше лошадей. Большинство драгун уже поставили сюда своих коней. Проход в изгороди помещался с южной стороны, так что Четансапа и оба его спутника, никуда не сворачивая, въехали в загон последними. В нескольких метрах от изгороди стоял Энтони Роуч, держа в руке хлыст для верховой езды.

Внимание капитана привлекли трое всадников, которые как раз спешивались, чтобы отвести коней в загон.

– Эй, вы, там!

Четансапа и драгуны насторожились.

– Да-да, это я тебе говорю, краснокожий в цилиндре! А ну, иди сюда, да побыстрее!

Дакота повиновался. Подводя свою клячу к командиру, он украдкой осматривался, втайне соображая, как лучше обратиться в бегство.

Роуч поджидал его, расставив ноги, с недовольным видом оглядел с головы до пят. Когда взгляд офицера задержался на его штанах, которые были Четансапе коротки, дакота ощутил примерно то же, что чувствует рак в горшке, когда вода закипает.

– Эй, ты, расфуфыренный фазан! Где это ты отсиживался во время боя? Говори быстро!

Черный Сокол хранил молчание.

– А ну, сними сей же час свой идиотский цилиндр и посмотри на меня!

Но не успел Четансапа исполнить приказание, как Роуч уже вмешался сам и сорвал с мнимого Генерала роскошную шляпу. Дакота опустил голову как можно ниже, чтобы надежнее спрятать лицо, и без того плохо различимое в темноте.

– Ого! Вот он стоит, ни дать ни взять воплощение раскаяния! Жалкий трус, и ничего более! У меня соглядатаев везде хватает! Ты меня еще узнаешь, глупый мальчишка! Едет в хвосте, как клоун в цирке, а раз в кои-то веки когда поднимает винтовку и стреляет, то целится не в кого-нибудь, а прямо в своего вождя, Шонку. Вот слабоумный юнец! Эй, ты! Слышишь меня?

– Хау, я услышал слова великого белого человека, – произнес Четансапа тихо, чтобы Роуч не заметил его непривычного говора.

– Избавь меня от многословных оправданий! Я и сам знаю, кто я такой, а еще знаю, что ты трусливый и ленивый тупица! И не воображай, будто своей лестью ты от меня хоть чего-нибудь добьешься! Если не хотел сражаться, будешь теперь стоять на часах, понятно? А в следующий раз тебя ждет порка! Будешь стеречь лошадей; зрение и слух у тебя есть, и даже острые, а мозги тебе для этого не потребуются, так что давай, вперед! Отведи свою жалкую кобылу в загон и становись по стойке «смирно»! На часах на весь остаток ночи! А компанию тебе составят двое из твоих краснокожих братьев.

– Хау, я заступаю на пост. Пусть только великий белый человек отдаст мне сначала мой цилиндр.

– Черт возьми, закрой уже рот, шут гороховый. Ты что, даже не подозреваешь, что обязан меня слушаться и оказывать мне уважение? Бездельник, тварь безмозглая! На, возьми – и убирайся вместе со своим цилиндром!

Четансапа попытался расправить цилиндр, пробитый насквозь ружейной пулей, без всякого почтения изрядно помятый капитаном и потому утративший положенную форму. Впервые в жизни держал он в руках подобный предмет. Кое-как придав высокой шляпе надлежащий вид, он осторожно надел ее, надвинул как можно ниже на лоб и, горделиво выступая, двинулся прочь. Вытянув шею, за ним пошла его кляча, которую он вел под уздцы.

Дакота впустил лошадь в загон и заложил вход жердями, служившими «шлагбаумом».

Роуч еще раз подошел к нему со стороны лагеря.

– Будь начеку, не вздумай спать, – наставлял он мнимого Татокано. – Враг близко, мы должны проявлять осторожность.

Четансапа придерживался того же мнения.

Командир удалился, и на какое-то время дакота оказался предоставлен самому себе. Свою караульную службу он начал с того, что обошел весь загон, пробираясь между лошадьми и внимательно их осматривая, насколько позволяла тьма. К его удивлению и немалой радости, белого коня капитана тоже поставили к остальным лошадям.

Когда Четансапа уже весьма продвинулся в своих приготовлениях, а лошади начали пастись или засыпать, явились двое дакота, которым назначено было вместе с ним караулить лошадей. Черный Сокол устроил все так, чтобы, когда они войдут, оказаться поблизости от вновь открытого входа в загон. Он притаился между лошадьми, так что вошедшие смогли заметить только его цилиндр. Один из них кратким возгласом приказал мнимому Татокано оставаться у входа, а они, мол, новые караульные, найдут себе другие места, где и станут на часах. Так они и поступили, и Четансапа один остался впереди, у входа в загон.

Он стал соображать, что делать дальше. Если бы он только знал, где сейчас затаился Шеф-де-Лу со своими людьми! Он был убежден, что кто-то из них в любом случае прячется сейчас неподалеку от конского табуна. Он должен был попробовать как-то связаться с ними. Мысленно он перебрал все условные сигналы, которые они обсуждали. Там, где он сейчас нес караул, более всего подходил собачий лай. В нем никто не мог усмотреть ничего странного; свора, принадлежавшая черноногим, еще не успокоилась. Четансапа прокрался между передними лошадьми и залаял как пес, который заблудился. Потом он залег у изгороди и стал прислушиваться.

Вскоре затявкал койот. Собаки черноногих откликнулись яростным лаем, но спустя недолгое время снова успокоились, так как койот замолчал. Четансапа предположил, что запах койота они тоже не могли почуять, ведь от этого койота, как надеялся Четансапа, исходил запах человека. Сделав невысокий прыжок прямо с места, Четансапа боком перемахнул через изгородь. Медленно зашагал он в ту сторону, откуда донеслось тявканье койота. При этом он вел себя так, словно заметил нечто подозрительное и хочет выяснить, что же это было. Если двое других караульных следили сейчас за ним, то могли только одобрить столь добросовестное исполнение обязанностей.

Отойдя от загона и скрывшись от глаз наблюдателей за небольшим холмом, он остановился. Он наклонился и поднял руки. Он вытащил огниво и высек искры, осветившие его изможденное лицо под полями цилиндра. Теперь друг, который подползет поближе, наверняка его узнает. Четансапа подождал, пока искры не потухнут, и снова спрятал огниво. Ему оставалось только следить, не пошевелится ли что-нибудь поблизости.

Он все рассчитал правильно. К нему подобрался какой-то человек и замер в двух метрах от него.

– Брат? – чуть слышно, одними губами, прошептал Четансапа.

– Шунктокетша! – столь же тихо откликнулся другой и подполз к самым ногам Черного Сокола. – Шунктокетша и еще четверо воинов.

Делавар и сам уже привык называть свое имя на языке дакота.

– Стою на часах у входа в загон, – прошептал в ответ Четансапа. – Пробирайся с моей стороны.

– Хау.

На том разговор и кончился.

Четансапа неспешно зашагал дальше, сделав крюк вокруг лагеря. Он медленно вернулся в загон и занял свое прежнее место между лошадьми у входа.

Вскоре лазутчики-дакота поползли по земле цепочкой, различить которую было под силу только опытному глазу Четансапы. Ружья они толкали перед собой. Они пробрались к лошадям под изгородью. Чтобы кони не встревожились, дакота предварительно натерлись особой ароматной травой. Черный Сокол дал своим друзьям последние наставления: «Обоих часовых убить. Шунктокетша пусть проберется вглубь загона. Потом угнать всех мустангов».

И тут с северо-востока донесся отчетливый топот копыт.

Четансапа мгновенно принялся вглядываться в прерию. Это после погони за черноногими возвращался со своими людьми Шонка. Мнимый Татокано у изгороди смотрел, как скачут прямо к нему изменники. Трое всадников вели в поводу трех лошадей, к которым были привязаны индейцы, либо лишившиеся чувств, либо убитые. Четансапа вовремя поднял жерди, загораживавшие въезд в загон, чтобы враги не успели рассмотреть его лицо, если он замешкается за этой работой. Потом он стал ждать, опять-таки скрываясь от слишком наблюдательных глаз за лошадиными крупами. Всадники спешились. Шонка и оба его спутника отвязали и положили наземь троих убитых полицейских-дакота, а лошадей поставили в загон.

Человек в цилиндре снова заложил вход жердями, когда его враги уже направились к палаткам. Убитых они унесли с собой.

Как только вражеские разведчики исчезли в палаточном лагере, Четансапа снова поднял жерди. Пора было угонять коней. На востоке уже забрезжил на горизонте рассвет, осветив ночное небо, а мерцание звезд слегка побледнело.

Четансапа констатировал, что оба часовых пропали. Он прошел мимо своих друзей, спрятавшихся среди лошадей, и те показали ему оружие, захваченное в качестве трофеев.

– Где Бобр? – быстро спросил он.

– У тополя. Там он собирает добычу. Ловит мулов, обыскивает палатки, которые оставил Роуч и его люди, – вдруг найдется мясо или патроны?

– Хорошо. Будьте наготове. Я свистну, подам вам знак. Мы выведем лошадей, и вы погоните их мимо тополя по следам Токей Ито за реку Желтых Камней.

Дав указания, Четансапа метнулся между лошадьми вглубь загона. Там его уже поджидал делавар.

Четансапа еще раз шепотом посвятил его в подробности своего плана, а потом вскочил на белого коня. Одновременно Шеф-де-Лу вспрыгнул на пегого, которого присмотрел себе раньше. Звонко свистнув, Четансапа подал знак, и ответом ему стал страшный многоголосый вой. Засвистели кожаные плети, обрушившись на крупы испуганных коней. Те, кто находился ближе к выходу, уже вырывались из загона. Белый стал на дыбы и понес, и Черный Сокол, одной рукой сжимавший пистолет, а другой – плеть, изо всех сил обхватил жилистыми ногами лошадиные бока. Он безостановочно кричал, своими воплями понукая коней бежать к выходу. Стоявший перед ним табун в страхе бросился именно туда. Обезумевшие лошади с треском выломали жерди и унеслись на свободу, в темную степь. Белый повернулся, так как не мог пробиться вперед через лошадей, теснящихся у проема, и на удивление легким прыжком перемахнул через изгородь. Некоторые особенно смелые лошади последовали его примеру, и вслед за ним понеслись по прерии. Одновременно большая часть табуна уже выбежала из загона на юг и помчалась, подгоняемая криками и плетьми воинов.

На все это ушло всего несколько секунд.

Всадники услышали за спиной неистовый лай собачьей своры и разъяренные вопли бледнолицых. Раздались выстрелы, над головами беглецов засвистели пули. Однако никто уже не мог помешать скачущим бешеным галопом дакота, они избежали любой серьезной опасности. Все лошади вырвались из загона. Нашлось лишь немного коней, которые не выдержали стремительной скачки табуна и которых, возможно, поймали их бывшие хозяева; все это были раненые лошади, они не годились ни для боя, ни для преследования. Дрожа от бессильного гнева, враги вернулись в лагерь. Кавалерия поневоле превратилась в пехоту.

Захват вражеских коней, любимый тактический прием, к которому часто прибегали индейцы прерии, снова удался.

Ранним утром после успешной операции Четансапа, Шеф-де-Лу, Бобр и Старый Ворон со своим младшим сыном сидели в тополиной рощице у того самого ручья, на берегу которого сначала укрывался Четансапа. Старший сын Ворона взобрался на самый высокий тополь и осматривал окрестности, как ночью безрассудный Татокано. Сын Антилопы и Острие Копья тем временем перегоняли большой захваченный табун к обозу Токей Ито. Верховые кони остальных шестерых участников вылазки паслись в кустах. Смелые лазутчики немного перекусили, выкурили по трубке и теперь наслаждались солнечным теплом. Поодаль от маленького отряда, на опушке рощи, лежал связанный Татокано. Четансапа еще не снял мундир и поигрывал помятым цилиндром. Его спутники, стоило им взглянуть на эту чуднýю шляпу, то и дело довольно посмеивались.

– Откроешь ли ты мне теперь, о наихитрейший из бобров, – начал Четансапа после того, как обе стороны посвятили друг друга во все перипетии своих ночных приключений, – откроешь ли ты мне, почему мне еще не позволено снять с себя этот мундир и почему ты положил так далеко нашего пленника Татокано?

– Да, я просвещу тебя, о наитончайший из тополей, – усмехаясь, отвечал Чапа. – Но сначала ты скажешь мне, долго ли мы намереваемся тут пробыть?

– Узнай же, что мы останемся здесь на весь день и посмотрим, что будет делать Роуч, охваченный страхом. Он помнит, какая судьба постигла генерала Кастера, и опасается, что мы убьем его и всех его людей. Потому-то он и окапывается сейчас, как сообщил нам старший Ворон, и сидит безвылазно возле пруда на холме, подобно обезножевшей луговой собачке. Когда он снова осмелится сдвинуться с места, то наверняка пойдет маршем назад, на юг. Из-за него нам не стоило бы тут задерживаться. Однако куда опаснее Роуча Шонка и его койоты. Несомненно, они жаждут мести, и они быстроноги, как все воины племени дакота. Поэтому мы и останемся здесь и проследим за ними, а с наступлением ночи снова сделаем вид, будто окружаем их лагерь, примемся скакать вокруг их палаток, поднимем крик, устроим стрельбу. Тогда Роуч прикажет Шонке никуда не уезжать и охранять его, а мы таким образом избавимся от Шонки и других дакота. Хау.

– Дельный совет. Мы с восьмерыми воинами и тремя ружьями сбили со следа пятьдесят воинов с пятьюдесятью ружьями и захватили много лошадей, не потеряв ни одного человека. Токей Ито будет весьма доволен Четансапой. Но теперь и я, Хитрый Бобр, хочу кое-что сделать. Ты знаешь, Черный Сокол, что в резервации, в бедленде, мы с тобой дерзко перечили вождю и даже оскорбили его. Поэтому именно мы с тобой сейчас должны совершить самые славные подвиги. Тебе уже кое-что удалось. Теперь моя очередь. Я помог тебе, теперь и ты должен мне помочь.

– Я готов. Но не довольно ли, что я ради тебя уже несколько часов при свете дня, у всех на глазах, расхаживаю в этом мундире?

– Это только начало. Я посвящу тебя в свой план: ты сам сказал, что Красный Лис скачет к северным фортам, чтобы взять нас в клещи. Это грозит нам большой опасностью. Мы должны что-то против этого предпринять. Я хочу напугать солдат из северных фортов, чтобы они решили, будто мы собираемся на них напасть, пока они рыщут на северо-западе, на Миссури, надеясь нас там перехватить. Тогда они вернутся на свои пограничные посты и оставят нас в покое, ведь история о том, как Токей Ито сжег форт на Найобрэре, еще не забыта.

– Хорошо. Мне не терпится узнать, как ты намерен их напугать и при чем тут мой мундир.

– Сейчас сам все узнаешь. Ты только мне подыгрывай, а больше ничего и не нужно.

Чапа встал и притащил пленного Татокано, который до сих пор не мог слышать этого разговора.

Когда Четансапа увидел распростертого перед ним пленника, на воина невольно нахлынули горькие воспоминания. Этот шут гороховый, с которого сейчас сорвали дурацкий наряд, принял сторону Шонки, когда тот в резервации поработил мужчин Медвежьего племени, подчинив своей воле, и когда его, Четансапу, тяжело ранили. Воин заметно помрачнел.

Чапа стал перед связанным юнцом.

– Татокано, – произнес он, – ты наш пленник. Я могу тебя убить. Я сделаю это. Я поджарю тебя на угольях, как медвежью лапу! Ты предатель. Твоего отца Старой Антилопы давно нет в живых. Думаю, хорошо, что он тебя не видит. Твой старший брат по прозванию Сын Антилопы сражается в отряде Токей Ито и презирает тебя. Ты койот!

Безмозглый хлыщ выслушал все это без страха, но с необычайно глупым и злобным видом.

– Ты меня понял, вонючая крыса?

– Да, – отвечал тот без промедления, но не поднимая головы.

Он старался не смотреть на Четансапу, облаченного в мундир. Возможно, утрата формы причиняла ему немалые страдания.

– Что ж, хорошо, если понял. Ты знаешь, что получаешь по заслугам?

Хлыщ наконец поднял глаза и испытующим взглядом посмотрел на Чапу и Четансапу. Позволено ли ему, пленнику, говорить? Он понадеялся, что да, и снова преисполнился самоуверенности.

– Я воин и скаут Великого Отца, что правит в Вашингтоне! – объявил он. – Длинные Ножи сильны, их никому не победить. Бобр и Четансапа украли у меня мундир! Пусть вернут его мне и немедленно меня освободят, а не то милаханска их повесят! Но если вы вернете мне мундир, то я замолвлю за вас словечко, и Длинные Ножи даже назначат вам жалованье, по нескольку долларов в месяц, если вы станете за них воевать.

– Ага, так, значит, ты предал нас за несколько долларов в месяц, койот! Я сдеру с тебя шкуру и скормлю псам, только этого ты и достоин, а наши псы изголодались! Ты слышал?

Татокано не отвечал. Теперь он бросал гневные взгляды на Четансапу, который заплетал волосы, а между делом поигрывал пуговицами мундира, словно собираясь их оторвать.

– Да-да, смотри, смотри хорошенько, – понукал Бобр пленника. – С тобой то же будет, как с этим мундиром. Ты утратишь все свои побрякушки. Ты пытаешься запугать нас своими бледнолицыми, но они далеко, а я близко! – Бобр на минуту замолчал, чтобы придать своим словам дополнительный вес. – Что ж, выбирай! – воскликнул он. – Либо я сдеру с тебя кожу и зажарю, как медвежью лапу… либо ты перейдешь к нам и возьмешь в свой вигвам девицу Жимолость! Твои уши слышали?

Предложение Чапы вполне соответствовало индейским нравам и обычаям. Тяжелая жизнь, выпавшая на долю индейцам прерии, несчастные случаи на охоте и гибель на поле брани уменьшали число мужчин, которые могли бы прокормить женщин и детей. Охотников в племени часто недоставало. Если узник соглашался войти в племя через брак, то побежденного врага охотно принимали. Впрочем, обыкновенно вступить в брачный союз с индианкой предлагали закаленным в боях, храбрым мужчинам, которые могли принести пользу племени, а не посмешищам. Поэтому, услышав речь Чапы, его соратники снова расхохотались. Но глупый Татокано был настолько горделив и самоуверен, что не понял, почему они смеются. Предложение Бобра он воспринял вполне серьезно, однако долго не решался дать ответ.

– Соображай быстрее, мысли твои ползут, как улитки, – торопил Чапа.

Пленник устремил взгляд на чернокожего воина.

– А если я соглашусь, ты вернешь мне мундир? Это генеральский мундир! – повторял тщеславный юнец, по-прежнему не желая расстаться со своей любимой игрушкой.

– Если позволит наш вождь Токей Ито, – отвечал Бобр.

– Что?! – в ужасе воскликнул Четансапа. – Неужели ты и вправду хочешь вновь притащить к нам в вигвамы этого шута?

– А почему бы и нет? Храбрости ему не занимать. Умом он обделен, иначе бы не попал в когти к Шонке. Но бегает он быстрее антилопы. Если раньше он служил у нас скороходом, то почему бы не доверить ему эту обязанность снова, если позволит Токей Ито?

Черный Сокол не сказал более ни слова, а лишь плюнул от досады.

– Что ж, выходит, договорились: Татокано вернется в наши вигвамы и женится на девице Жимолости? – заключил Чапа, стремясь убедиться, что сделал правильный выбор. – Он будет вместе с нами сражаться против Длинных Ножей!

Тут безмозглый хлыщ испугался.

– Нет-нет, я не могу! – взмолился он.

Казалось, в его не привыкшем к усилиям уме происходит какая-то работа мысли.

– Это еще почему, дырявый горшок, засаленный мокасин? Смотри, а то надену твой «генеральский мундир» на нашего медвежонка, а из твоей шкуры нарежу бахромы, Жимолости на платье!

Татокано умоляюще посмотрел на Бобра:

– Но я же согласился взять ее в жены!

Шеф-де-Лу злорадно усмехнулся.

– Ты еще глупее, чем я думал, – констатировал Бобр. – Почему ты говоришь, что не можешь воевать с бледнолицыми, если согласен на ней жениться?

– Но я не могу остаться с вами и сражаться с Длинными Ножами!

– Почему же нет, посвистывающая луговая собачка? Боишься потерять свои доллары, скунс? Если я тебя зажарю, ты тоже их не получишь! Хоть ты и глупый, это даже ты сообразишь!

– Да, но я принес клятву.

Лицо Татокано застыло. Неумный и суетный, он все же с детства воспитывался в основных принципах воинский чести, почитавшихся всеми дакота, и, сколь бы глуп и безрассуден ни был, не мог с легкостью их отринуть.

– Какую еще клятву? – рассердился Чапа.

– Что буду в должности скаута воевать на стороне Длинных Ножей.

– Жаль, – сказал Бобр, обращаясь к Шеф-де-Лу. – Выходит, придется все-таки его поджарить.

– Спроси-ка у своего пленника, – нашел выход делавар, – какой срок поклялся он служить бледнолицым. У бледнолицых клятва по большей части имеет силу до тех пор, пока им платят доллары.

Бобр осторожно прикоснулся к плечу Генерала, который с грустным видом сидел в окружении своих врагов.

– Ты слышал? Сколько лун ты поклялся служить скаутом?

– Не помню.

– Он не помнит!

– За какую луну ты последний раз получал доллары? – спросил пленника Шеф-де-Лу.

– За нынешнюю.

– Очень хорошо, – одобрил Шеф-де-Лу. – Значит, ты пойдешь к Длинным Ножам и скажешь, что по истечении этой луны больше не будешь им служить и получать от них доллары. Тогда они тебя отпустят.

– Но я не могу сказать Длинным Ножам, что хочу уйти, ведь, прежде чем я к ним отправлюсь, Бобр обещал убить меня и снять с меня скальп!

– Да! – воскликнул Бобр. – Как Шеф-де-Лу это себе представляет? Мне что, прикажете отпустить своего пленника, чтобы тот явился к Длинным Ножам и передал им все, о чем мы тут говорили? Думаете, он не слышал все до последнего слова, хотя я и положил его на самой опушке рощи? Слух у него всегда был острый, пускай он сам и тупой. Он знает, что мы хотим прибегнуть к военной хитрости и только делаем вид, будто направляемся на северо-запад, чтобы отряды Длинных Ножей из северных фортов стали искать нас на северо-западе, а мы тем временем у них за спиной поскачем к фортам на северо-востоке и сожжем их дотла. Продуманный план, хитроумная уловка, – и что же? Пусть теперь этот предатель убежит и все передаст Длинным Ножам? Чтобы получить лишние десять долларов? Нет, уж лучше изрежу его на ремни, это жесткое жаркое, а Четансапа подарит «генеральский мундир» девице Жимолости!

С мрачным видом Чапа Курчавые Волосы утащил своего пленника обратно в кусты.

– Отойдем немного в сторону, – предложил он своим спутникам. – От этого мерзавца слишком разит падалью.

Хотя такое объяснение и показалось его друзьям странным, Четансапа и делавар поднялись и пошли следом за хитрым Чапой, ожидая, когда он объяснит им, что задумал.

Убедившись, что пленник их отсюда не услышит, Чапа остановился.

– Ну вот. Теперь можем и поговорить. Что скажете?

Четансапа покачал головой, на которой по-прежнему красовался цилиндр.

– Не понимаю твоего плана.

– У самых сухопарых воинов еще и мысли под стать бывают, такие же тощие. Все уже идет своим чередом. А Шеф-де-Лу должен сегодня ночью освободить Татокано.

– Я? Ни за что! – возмутился делавар.

– Еще как освободишь! Он тебе поверит, потому что ты служил у Длинных Ножей. Когда ты его отпустишь, он убежит к милаханска северных фортов и передаст им все, что я сейчас ему рассказал, заявив, что случайно подслушал великую тайну. Они поверят ему и поскачут обратно к своим фортам, испугавшись, что мы на них там нападем.

Четансапа снял цилиндр, словно желая проветрить голову, и провел рукой по волосам.

– Ты умен, Чапа, и, пожалуй, ты прав. Попробуем сделать, как ты говоришь.

– Хау! – Шеф-де-Лу тоже решил подыграть друзьям.

Дакота вернулись в свой лагерь в рощице и проспали несколько часов, до вечера. Когда Четансапа снова разбудил остальных, было уже темно, моросил мелкий дождь. В точности исполняя указания Чапы, Шеф-де-Лу подкрался к Татокано, снял с него путы и дал ему совет как можно скорее бежать в северные форты и там передать то, что он подслушал; только это-де его и спасет. Дозорный, сидящий на дереве, вскоре смог проследить за беглецом: тот несколько минут пробирался по кустам, пригнувшись, потом вскочил и, как антилопа, стремительно понесся в темноте на север.