Когда всадники завидели невдалеке резервацию, было уже за полдень. Перед ними предстали здания агентства. Несколько готовых и недостроенных деревянных домов, изгородь, лошади, снующие туда-сюда люди – все производило впечатление хлопотливости и незавершенности. Возле главного здания агентства стояли фургоны, легкие повозки, запряженные мулами. Из них выгружали и переносили внутрь мешки, ящики, бочки. За работой надзирал человек, огромный рост и дородность которого бросались в глаза еще издали.

Дакота узнал в толстяке торговца и букмекера Джонни; с ним Токей Ито столкнулся однажды во время матча у форта Рэндалл.

Разгруженные фургоны подъезжали к длинному, низкому строению, мулов там выпрягали, а повозки составляли вместе. Тучный исполин Джонни проследил и за этой работой, а потом медленно направился назад и исчез в главном здании.

Индейцы поскакали к агентству. Черный пес, не отставая, бежал рядом. Тобиаса здесь хорошо знали, и потому двое часовых, выставленных у входа, пропустили его, не задавая никаких вопросов. Индейцы отвели своих коней к другим лошадям в загон. Потом Тобиас зашагал не к основному входу в главное здание, а к маленькой боковой двери. За ней оказалась темная передняя, а уже оттуда индейцы попали в неожиданно просторный салун. Керосиновая лампа, поставленная на один из грубо сколоченных столов, заливала зал уютным светом. За стенами уже сгущались вечерние сумерки, а единственное окно в зале салуна было маленьким, да к тому же еще занавешено, и потому пропускало внутрь мало света, а слабый свет керосинки почти не проникал во двор. На полках вдоль стен стояли кружки, миски, стаканы и горшки. У задней стены в правом углу был выложен очаг. Перед ним, спиной к входящим, стоял великан Джонни. Когда дверь со стуком захлопнулась, он даже не обернулся. У очага к стене было прислонено большое допотопное ружье.

Индейцы направились в угол напротив очага и сели там на скамью, встроенную в стену. Охитика улегся под ногами у хозяина.

По-видимому, Джонни пришлось по вкусу, что его посетители ведут себя тихо. Он положил ложкой на сковороду очередной большой ком жира. Жир растаял, образовав шипящее и скворчащее озерцо вокруг жарящегося посередине куска мяса. Индейцы тем временем могли спокойно рассмотреть Джонни. На лице его прежде всего обращали на себя внимание толстые щеки, меж которых утопал шишковатый, бугристый нос. Жидкие волосы на круглой голове были тщательно разделены на пробор и уложены при помощи немалого количества помады. Он снял куртку и засучил рукава рубахи, обнажив сильные, похожие на древесные стволы, руки.

Когда ребрышки на сковороде поджарились, Джонни обернулся на индейцев, молча покуривавших трубки. Он снял со стенной полки три чисто выскобленных деревянных блюда и, взяв их и сковороду, направился к столу возле скамьи. Он со стуком расставил блюда, водрузил закопченную сковороду на доску посреди стола и опустился на табурет, который по сравнению с его массивным телом казался совсем крохотным и хрупким. Он достал нож и из четырех кусков мяса, лежавших на сковороде, положил по одному на блюда своих гостей.

– Жарил-то я себе, – произнес он хриплым голосом пьяницы, – но тут и вам хватит.

Все принялись за еду. Вскоре от поделенного на троих пайка ничего не осталось. Хозяин салуна унес посуду, вернулся с большой кружкой бренди, разлил его по стаканам и подвинул стаканы индейцам. Свой собственный он осушил залпом. Стоило ему выпить, как лицо его оживилось.

– А ну, выкладывай, Тобиас!

– Да нет никаких новостей, – пробормотал делавар себе под нос. – А как дела у тебя? Хорошо зарабатываешь?

Хозяин салуна снова налил себе бренди и одним глотком осушил стакан, так что его адамово яблоко напряженно задвигалось вверх-вниз. Он пригнулся, подавшись над столом к своим собеседникам; они ощутили исходящий от него запах алкоголя.

– Какое там «зарабатываешь»! Здесь зарабатывает только один: по-настоящему проворачивает дела и неплохо наживается на поставках из агентства для индейцев только Фредди Красный Лис! Ему и золото больше искать не нужно, он на одной поставке зарабатывает больше, чем бедный золотоискатель за год. Но мне он еще ни доллара не дал, мерзавец! Думаете, я долго буду это терпеть?

– Пожалуйся агенту, – посоветовал Джонни делавар.

– Это расфуфыренному господину офицеру-то, который сюда и носа не кажет? Да уж лучше я поостерегусь да прикушу язык! – Трактирщик произнес это с озабоченным видом. – Красный Лис, между нами говоря, – сущая каналья, он и сегодня, недолго думая, кого угодно хладнокровно зарежет ночью. Нет, мне с этим малым тягаться не по плечу. Лучше подождать. А глядишь, тем временем и у меня в мошне заведутся денежки. Ко мне ведь все заглядывают, а в такой холод всем приходится пить больше обычного – что бледнолицым, что краснокожим.

– Но дакота в резервации пить строго запрещено.

Трактирщик оглушительно расхохотался:

– Потому-то господа лагерные полицейские и оставляют у меня кругленькие суммы!

Джонни снова налил себе бренди. Постепенно голова его опустилась на грудь, и он задремал. Однако вскоре он снова встрепенулся. По-видимому, он не забыл, о чем говорил со своими посетителями.

– Штука в том, что сейчас все они здесь: верховный вождь Кровавый Томагавк, «Дакота и компания», – сообщил он. – Они явились к Фредди Красному Лису пожаловаться: мол, индейцы в резервации голодают, мол, на пайке, что им поставляют, прожить невозможно. Они подают официальную жалобу, и теперь-то уж он так просто не отвертится, вышвырнуть их ему будет потруднее, чем в прошлый раз. Верно, придется ему часок-другой выслушивать их сетования.

– Шонка тоже с ними? – продолжал допытываться Тобиас.

– А как же. Без Шонки точно не обойдется. Уж об этом-то позаботится Красный Лис, ведь Шонка всегда принимает его сторону.

– Выходит, пока к Фредди попасть нельзя?

– Нет, пока не выйдет. А не можешь уладить дело с кем-нибудь другим? Речь-то о чем идет?

– Вот велено сообщить о приезде моего друга Харри.

Хозяин салуна внимательно оглядел дакота:

– Харри? Уж не тот ли это Харри, что напал на транспорт с оружием и взорвал форт на Найобрэре?

– Да, – с улыбкой подтвердил Тобиас.

– И это он так долго просидел в плену? Если тебе важно покончить с этим как можно скорее, то стоит угостить секретаря. Он сегодня случайно оказался на месте.

– Я ему заплачу. Лучше всего через тебя?

– Да, готов тебе услужить. Давай сюда свою писанину.

Тобиас извлек на свет божий бумагу.

– Пусть только напишет внизу, что, мол, видел это послание и что не возражает, чтобы Харри Токей Ито вернулся в свое Медвежье племя.

– Что ж, думаю, за этим дело не станет.

Хозяин салуна взял бумагу и ушел.

Вернулся он скоро.

– Сожалею, – сказал он, с соболезнующим видом пожав плечами. – Чарли куда-то отлучился. Придется еще немного подождать.

Во дворе послышались голоса. Дверь распахнулась, и в салун хлынул поток холодного воздуха. В комнату ввалились с полдюжины вооруженных до зубов мужчин в кожаных куртках и в шубах, в ярких шейных косынках. Дакота узнал среди них Луи Канадца и Питта с Изуродованным Носом.

– Здорово, Джонни! – закричали новые посетители хозяину салуна, который медленно, с достоинством поднялся с места. – А ну, давай нам выпить, да побыстрее! А что у тебя найдется поесть, а, откормленный бык? – Явившиеся оглушительно загрохотали сапогами по дощатому полу. Попав в тепло и ощутив соблазнительные запахи бренди и жареного мяса, они развеселились, затопотали в такт и захохотали. – Эй, пошевеливайся, пошевеливайся, Джонни! – Нараспев прокричали они хором. – Неси бренди, бренди, окорок медвежий!

Трактирщик не терял спокойствия и оставался невозмутим. Он достал с полки шесть стаканов, выстроил в ряд на столе и разлил по ним бренди, не расплескав ни капли. Его мясистые ручищи были куда проворнее и ловчее, чем могло показаться на первый взгляд. Гости сгрудились у стола, схватили дешевое пойло и осушили стаканы. Даже самый молодой из шестерых, пригожий юноша лет шестнадцати, не задумываясь последовал примеру своих старших товарищей.

Джонни принес четыре больших копченых медвежьих окорока. Два он нес на руках, прижав к плечам, словно маленьких детей, а еще два тащил, взяв за кость.

– Добрый вечер, джентльмены! Неужели вы хотите сказать, что я кормлю вас не лучше, чем Фредди – своих краснокожих?

Вошедшие рассмеялись еще громче. Луи подбросил в воздух свою бобровую шапку, обнажив голову, и оказалось, что волосы у него были черные, до плеч.

– Джонни-Жан, милый мой, – воскликнул он с французским акцентом, который редко приходилось слышать местным солдатам и вольным всадникам, – советуем угостить нас получше! А не то наш Питт сам забьет тебя на мясо и поджарит на сковороде. Не хотелось бы терять тебя, Жан!

Хозяин салуна тем временем нарезал окорока, раздал посетителям, и те с жадностью набросились на еду. Снова наполнили стаканы. Хозяин, как старый знакомый, по-приятельски уселся рядом с канадцем и тоже принялся поглощать мясо.

– Джонни-Жан, милый мой, – говорил стройный длинноволосый канадец, пережевывая ветчину, – сегодня мы прощаемся! Понимаешь? Ты должен угостить нас бесплатно! А хорошенькому юнцу Филиппу дать двойной паек! Я его опекаю, он мой протеже, и он еще растет!

– Прощаемся? – недовольно поморщился хозяин салуна. – Что это значит?

– Видишь ли, дорогой мой Жан, нас распустили. Неистовый Конь побежден, война завершилась, и лихие рубаки вроде нас Фредди больше не нужны. Он сказал, что лучше уж сам пропьет те доллары, что нам платил. Он отсылает нас прочь, даже не выплатив денежного довольствия, положенного нам по закону. О, милый мой Джонни-Жан, куда катится мир! Фредди думает, что краснокожие предатели обойдутся ему дешевле, и учреждает лагерную полицию из индейцев. – Луи отрезал себе еще один большой кусок ветчины. – А вот я ухожу. Отправлюсь туда, где люди еще не забыли, что такое честность и порядочность.

Он принялся насвистывать печальную мелодию.

– Джонни-Жан, милый мой, ты бывал в Канаде?

– А там можно заработать больше, чем здесь?

– Джонни-Жан, ты не способен ощутить печаль, ты начисто лишен поэзии, ты просто большой хряк у полного корыта. А вот мой отец был охотником и вояжёром[11]; он уехать из Франции и перебраться в Канаду. В Канаде так прекрасно, вот где настоящая жизнь!

– Да, – вставил Тобиас-делавар, – Канада еще свободна.

Предводитель вольных всадников поднялся с места. Он рад был найти родственную душу.

– Мой краснокожий брат, ты бывал у меня на родине, в Канаде? Мой отец был вояжером в Канаде, торговал хорошими вещами. У него была большая лодка, и мы плавали на ней по «grand lacs», по Великим озерам, когда я был еще «enfant», совсем маленьким. Мой отец пел, и моя мать пела, и все мы очень веселились. А краснокожие были нам как родные, как лучшие друзья.

В Канаде настоящая жизнь! Не знаю, почему я уехать оттуда, но зря, зря я это сделать! Теперь я здесь, но здесь мне не по нраву. Не вернуться ли мне опять в Канаду? Да? Фредди – чудовище, у него нет сердца, он уволил меня после того, как я победить сиу-дакота. Но краснокожие мои друзья, они любят свободу, как и я! Зачем же я стрелял в них, зачем убивал?

Канадец выпил еще, тщась утопить в бренди свою тоску. Единственным вольным всадником, который ему внимал, был юный Филипп. Остальные уже закурили трубки и с криками, оглушительно стуча кулаком по столу, принялись играть в кости на жалкие остатки своей удачи.

Питт подмигнул Джонни.

– Слушай, приятель… У тебя не найдется для меня местечка? В этом тепленьком хлеву?.. Я мог бы разливать пойло. Фредди говорил…

– Мне нет дела, что он там говорил! – грубо оборвал его Джонни. – Лучше бы ты сидел у себя на Найобрэре!

Хозяин салуна унес два оставшихся окорока и не спешил налить вольным всадникам бренди. Посетителям, которые не могли заплатить, не приходилось рассчитывать на его внимание и предупредительность. Он кивнул Тобиасу и снова отправился к секретарю с его бумагой.

– Теперь, может быть, и застану Чарли на месте, – предположил он.

На сей раз отсутствовал он довольно долго.

Делавар предложил канадцу табака. Луи пересел к индейцам, радуясь, что есть с кем поговорить.

– Странно, что Фредди Красный Лис вас распускает, – вернулся к прерванному разговору Тобиас.

– О мон дьё, мой краснокожий брат! Фредди ангра и вилэн, неблагодарный и подлый. Дакота силой затолкали в резервацию, мы тоже помогали их приструнить, а теперь мы больше не нужны.

– А что с Сидящим Быком?

– Не знаю. Может быть, он ушел в Канаду, может быть, отправился в Вашингтон, на переговоры с Великим Отцом всех бледнолицых, как знать? Слухи ходят разные.

– А что сталось с Неистовым Конем и его воинами, где они?

– Дорогой мой друг, генерал Майлз со своими стрелками разбили Неистового Коня наголову, их заставили зимой пройти пятьсот миль до наших мест. Два дня тому назад они пришли в форт Робинсон. У них больше нет оружия, они потеряли много вигвамов и одеял, они голодают, их дети отчаянно мерзнут. От всего этого их мучает усталость и грусть, мой краснокожий друг, но что им остается? Им придется подчиниться точно так же, как и дакота.

Токей Ито пододвинул канадцу стакан с бренди, который поставил перед ним Джонни, но к которому он даже не притронулся.

– Мерси, мерси, спасибо! – произнес канадец и осушил стакан.

– Выходит, Тачунка-Витко, которого бледнолицые называют Неистовым Конем, еще жив и пребывает сейчас совсем близко? – спросил Токей Ито.

– Да недалеко, к западу от нас. Его стерегут, мон дьё, неусыпно стерегут! Неистовый Конь не может сделать ни шагу; многим не терпится застрелить или заколоть его и его людей на месте.

Последовала пауза.

Тут вернулся Джонни, но не один. Вместе с ним в салун медленно, с достоинством, держась очень прямо, прошествовал индеец и тоже уселся за большой стол у скамьи, напротив Тобиаса и Токей Ито. На нем был венец из орлиных перьев, низко надвинутый на лоб. Судя по лицу, это был типичный дакота с бронзовой кожей, крючковатым носом и выраженными скулами. Отличительной чертой его были маленькие глазки; он постоянно жмурился. Лоб его был широк, но низок. Молодой вождь узнал этого индейца. Это был Кровавый Томагавк. Нельзя было понять, узнал ли, в свою очередь, новый верховный вождь дакота молодого предводителя Медвежьего племени или плен, болезнь и лишения сделали того, исхудалого и истощенного, совершенно неузнаваемым. Кровавый Томагавк сухо поздоровался только с Тобиасом.

С Кровавым Томагавком явился сопровождающий, очень странный малый. То был молодой индеец, худощавый и долговязый; в чертах его читалась непроходимая глупость. Он красовался в цилиндре и синем мундире с золотыми кистями и галунами. На портупее у него висела длинная кавалерийская сабля, а в руке он с видом одновременно фатовским и нелепым сжимал хлыст для верховой езды с серебряной рукоятью. Жеманно выступая, он несколько раз прошелся туда-сюда вдоль стола, видимо полагая, что все им любуются.

Тем временем в салун вошли еще семеро индейцев, в том числе Шонка. Тобиас, который прежде видел этого человека всего однажды, тоже тотчас узнал его. Раньше Шонка входил в состав Медвежьего племени. Он подсел к Кровавому Томагавку и принялся бесцеремонно, вызывающе разглядывать освобожденного узника, своего бывшего вождя. Однако Токей Ито воспринял эту дерзость совершенно невозмутимо, и взгляд Шонки словно натолкнулся на непроницаемую стену.

Джонни передал Тобиасу бумагу:

– Вот, возьми, все улажено, Харри может ехать.

Тобиас кивнул в знак благодарности и пододвинул хозяину салуна деньги. По-видимому, Джонни очень обрадовался.

– Здесь значится, что Харри в сопровождении лагерной полиции может вернуться в Медвежье племя и снова поселиться там у себя в вигваме. Это все Чарли написал ниже, в конце письма.

– Предъявите письмо мне! – потребовал Кровавый Томагавк, который понял слова Джонни. – Я верховный вождь, и я командую всей полицией при наших вигвамах!

Тобиас протянул бумагу индейцу. Тот расправил ее и приказал Джонни зачитать ее вслух.

– Бледнолицый опять написал то, что написать не имел права, – возмущенно заявил Кровавый Томагавк. – В каком вигваме будет жить Токей Ито, решают не бледнолицые, а дакота. А собрание Совета Медвежьего племени приняло решение не пускать его более в свои шатры. Его вигвам разрушен. Сын Маттотаупы не вернется домой. Хау.

Кровавый Томагавк говорил громко. Не только за его столом, но и за тем, где играли в карты, при этих словах все стихло, и все посмотрели на него и на молодого дакота, сына Маттотаупы.

Бывший узник не двинулся с места и не проронил ни слова.

– Ты подчиняешься? – с угрозой спросил Шонка.

Токей Ито по-прежнему безмолвствовал.

Делавар отдавал себе отчет в том, что скрывается за его молчанием. Сам Тобиас родился в резервации и с четырнадцати лет жил среди белых. Тем не менее этот потомок славных Мужей Совета всегда ясно представлял себе, как мыслит и поступает истинный воин и вождь. Он ощущал растущее напряжение между Шонкой и Токей Ито и догадывался, что их вражда, вероятно, зародилась много лет тому назад и имеет глубокие, неистребимые корни. До Тобиаса нередко доходили неясные слухи о том, как она началась. Еще в детстве Токей Ито, носивший тогда имя Харка, неизменно побеждал во всех детских играх Шонку, который был на несколько лет старше, не потому, что превосходил его физической силой или весом, а благодаря своей молниеносной реакции и решительности, а также ловкости и проворству. Шонка принадлежал к числу противников, не умеющих проигрывать. В свою очередь, Токей Ито ни в юные годы, ни в зрелом возрасте не щадил чувства злобного поверженного врага. Может быть, в этот миг Шонка впервые в жизни ощутил, что одержал над своим соплеменником и бывшим вождем уверенную и окончательную победу. В самом деле, кто теперь помешает ему поквитаться со старым врагом и обрушить на него тягчайшее возмездие, может быть, даже обречь его на новый плен, а то и на гибель?

В любую секунду Токей Ито мог утратить самообладание, заново начав борьбу.

– Только не обсуждайте важные дела, не промочив горла! – прозвучал в напряженной тишине оглушительный бас Джонни. – Не годится приступать к переговорам без выпивки. Сначала осушите по стаканчику, а уж потом препирайтесь себе всласть, пока не надоест. – Он подмигнул, и Тобиас в мгновение ока сунул толстяку-трактирщику две монеты в карман штанов. Джонни незаметно ощупал их, и сумма его вполне удовлетворила. Тотчас же перед лагерными полицейскими появились полные стаканы. Шонка отвернулся от Токей Ито и занялся бренди. Кровавый Томагавк тоже взялся за спиртное.

– Вы только посмотрите, – принялся подтрунивать Луи Канадец, – мистер агент запретил сиу пить бренди. А тут, как я погляжу, месье не прочь промочить горло!

– Начальнику полиции двойную порцию! – поддержал своего покровителя и опекуна Филипп, и по выражению его лица было заметно, как он презирает этих индейцев.

Шонка ограничился тем, что бросил на бледнолицего гневный взгляд, но Кровавый Томагавк почувствовал себя оскорбленным, ведь была задета его чиновничья честь, и решил не оставлять этот выпад без ответа:

– Кровавый Томагавк сам знает, как надлежит себя вести. Не уволенным наемникам его учить.

Между тем Джонни уже осушил свой стакан и поставил на стол, пожелав здоровья всем гостям. Кровавый Томагавк вознамерился перед всеми присутствующими восстановить свое достоинство таким же образом. Он тоже поднял стакан бренди, чокнулся со всеми и опрокинул стакан. Судя по легкости, с которой он его осушил, пил он сегодня явно не первый раз. Фат в мундире с хлыстом в руке благоговейно воззрился на своего начальника, мгновенно преисполнившись решимости ему подражать.

Однако он поперхнулся и, закашлявшись, оплевал себя спиртным. Он облился, наставив пятен на свой роскошный мундир, а соседи его высмеяли. Юнец покраснел до корней волос.

– Джонни, а ну, принеси мне воды почиститься! На генеральском мундире не должно быть пятен!

– Надо же, у моего приятеля генеральский мундир! – поддразнил его Канадец. – Кто его подарил? Может быть, он проявил беспримерную храбрость и этот мундир одолжил ему Великий Отец всех белых, что правит в Вашингтоне?

– Не одолжил! – вскипел юнец. – Меня зовут Татокано, Антилопа, и я младший сын Старой Антилопы. Этот мундир я обменял на множество бобровых шкурок.

– Неужели Великий Отец всех белых продал этот генеральский мундир моему маленькому краснокожему приятелю так дорого? За сотню украденных бобровых шкурок, которые ищут дакота?

– Генеральский мундир, умру со смеху! – воскликнул Питт с Изуродованным Носом, которому только что повезло в кости. – Эдди, красавчик, знаешь, кто ты? Ты полковой музыкант, а не генерал! Кто это тебя так надул?

У Эдди-Татокано задрожали губы.

– Ты ничего не понимаешь, – выпалил он, отчаянно не желая признать очевидное, но уже смутно подозревая, что Питт прав. – Этот мундир я получил из Вашингтона, и раньше его носил генерал от кавалерии из тридцать первого полка. У меня есть письменное подтверждение!

Тут весь салун взорвался от хохота.

– Письменное подтверждение? А ну-ка, покажи!

У красавчика Эдди от ярости уже выступили на глазах слезы.

– Вот!

Он вытащил из-за пазухи маленький листок бумаги, на котором было что-то напечатано.

– А вот это уже интересно! Дай-ка сюда! – Канадец протянул руку к бумажке.

– Нет, не дам. Пусть бледнолицые читают у меня из рук. – Эдди-Татокано расправил листок на столе и снова поднял вверх. – Здесь написано…

– Тридцать первое января тысяча восемьсот семьдесят шестого года! – вслух прочитал Джонни. – И еще: кто высоко заносится, тому не миновать падения. Нравоучительный лист из календаря!

– Ах, – вздохнул ошеломленный франт.

Канадец похлопал его по плечу:

– Да, братец мой, все правильно. Не стоит жаловаться, что тебя обманули. Все чистая правда!

– Но как же…

– И никаких «но», – расхохотался Джонни, и толстый живот его так и заходил ходуном, – какие тут могут быть «но»? Ты высоко занесся? Само собой, как петух на плетень! Упал? Само собой, шмякнулся, как жаба в болото! Тебя обманули? Нет. Все, как в календарном листе и сказано. Все чистая правда.

Красавчик Эдди опустился, понурившись, на табурет и покачал головой. Против этих доводов возразить ему было нечего.

Джонни подвинул опечаленному юнцу стакан бренди:

– Вот, выпей! Это утешит!

Присутствующие снова энергично принялись за бренди.

– Да-да, – завершил разговор о генеральском мундире Джонни, – уж таковы люди, ничего не поделаешь. Ты заплатил сто украденных бобровых шкурок за то, чтобы казаться не тем, что ты есть на самом деле, сынок, а ко мне недавно заявился один сумасшедший в очках и предлагал мне почти такую же сумму в долларах за куртку вождя, отделанную настоящими скальпами! Вроде той, что сейчас на Харри!

С последними словами хозяин салуна обернулся к освобожденному пленнику.

– Эта куртка не продается, – промолвил Токей Ито, и уголки его рта тронула саркастическая усмешка.

– Жаль! Что ж, подлинные вещи потому и стоят так дорого, что редко поступают в продажу.

Филипп краем глаза покосился на дакота, непохожего на других индейцев.

Кровавый Томагавк уронил голову на грудь. В его разгоряченном алкоголем мозгу зародились мрачные, нерадостные мысли.

– Посмотрим, как поступить с сыном Маттотаупы!

Шонка вскочил.

– Да! Но сначала посмотрим, нет ли у него при себе оружия, кроме ножа!

– Нет, только нож, – ответил Тобиас.

– Тебя не спрашивали! – одернул делавара Шонка.

– Эдди-Татокано! – приказал он затем юнцу. – Обыщи Харри, вдруг он прячет оружие? Харри, встань! Руки вверх!

Отдавая приказ, Шонка выхватил пистолет и, рывком расправив плечи, выпрямился, чтобы лучше прицелиться во врага.

В салуне воцарилась тишина, все мгновенно затаили дыхание. Вождь медленно поднялся на ноги.

– Понимаю, вы меня боитесь, – произнес он и пошел прямо под дуло пистолета. Он не стал поднимать руки вверх, но снял запятнанную кровью куртку, обнажив покрытую глубокими шрамами исхудалую грудь, на которой выделялось ожерелье из медвежьих когтей. – Вот, смотрите… При мне нет ничего, кроме ножа.

Татокано ощупал пояс бывшего вождя, а тот не удостоил юнца и взглядом.

Шонка снова убрал пистолет.

– Можно ли тебе оставить нож, или мы тебя арестуем, – решать бледнолицым.

Токей Ито опять надел куртку. Он побледнел. Все его тело сотряс приступ кашля; дакота более не сумел его подавить.

– Шонка, – промолвил он, отдышавшись, – я имею право знать, почему Собрание Совета приняло решение изгнать меня.

– Да, – ответил Шонка, – такое право у тебя есть, и я все тебе объясню. Ты сын Маттотаупы?

– Да. Это известно всем дакота.

– Маттотаупа, испив огненной воды, нарушил клятвы и выдал бледнолицым, где в наших горах залегает золото. Мой язык говорит правду?

Молодой вождь не проронил ни слова.

– Говори! – потребовал Шонка. – Или мужество уже покинуло тебя?

Обвиненный в малодушии, Токей Ито посмотрел своему врагу прямо в глаза:

– Все так.

– Ты сын изменника! Твою руку на протяжении десяти лет обагряла кровь твоих братьев, твоих соплеменников-дакота. Это правда?

– Все так.

Противники стояли почти вплотную друг к другу. Шонка говорил на наречии фронтира, желая унизить своего бывшего вождя при свидетелях-бледнолицых. Тот отвечал ему на языке дакота, понятном только его соплеменникам и Тобиасу.

– Ты вернулся под сень наших вигвамов, – продолжал Шонка. – Татанка-Йотанка повелел нам вновь принять тебя. Старейшины и вожди от имени всех дакота доверили тебе ответственную миссию. Ты поскакал к бледнолицему по имени Джекман; ты говорил с ним. Тебе сказали, что Великий Отец по своей воле хочет даровать Медвежьему племени плодородные земли в резервации. А теперь, когда пролилась кровь наших отцов и братьев, из-за твоего безрассудства нам приходится поселиться на самых скудных, неплодородных землях. Как дерзкий мальчишка, ты отверг предложение бледнолицых и разорвал тотемы мудрых вождей. Это правда?

– Джекман обещал мне особую ренту, а Медвежьему племени – хорошие участки земли, если я подпишу то, что, согласно решению мужей Совета, не имел права подписывать. Я отверг это предложение и отказался совершить предательство, я не продал наш народ и нашу землю. Я разорвал тотемы изменников.

– Ты лишил Медвежье племя плодородных земель, и теперь по твоей милости оно вынуждено голодать! Мы разрушили твой вигвам, и ты никогда более не вернешься к нам.

– Вы не имели права распоряжаться моей судьбой, не выслушав меня. Я требую, чтобы ты сопровождал меня в вигвамы Медвежьего племени, как уже разрешили Длинные Ножи, чтобы созвали Собрание Старейшин и чтобы мне позволили держать перед ним ответ.

– Ты не имеешь права требовать! Если не подчинишься, я сумею тебя принудить! Сядь и замолчи, а не то мы тотчас же тебя арестуем! Мы все знаем, что ты был заодно с Сидящим Быком и с Неистовым Конем.

Тобиас не сводил глаз с молодого вождя. Даже изменнику вроде Шонки должно было быть стыдно так унижать этого человека, тяжелобольным вернувшегося из плена. Еще каких-нибудь полвека тому назад такое поведение среди дакота было немыслимо даже между заклятыми врагами. Но вачичун своим бренди раскололи племя и разрушили старинные обычаи, они уничтожили самосознание свободных воинов, чтобы превратить их в жалких предателей.

Токей Ито не повиновался. Он не опустился на скамью. Делавар снова испугался. Если освобожденный пленник начнет оказывать сопротивление, ему конец.

Снова вмешался исполин Джонни. Он подошел к Шонке, просто оттеснил его всем своим весом и заставил сесть на ближайший стул. Шонка беспрекословно повиновался. Наверняка у него были веские причины не связываться с хозяином салуна. Вероятно, он уже слишком часто угощался запрещенным бренди и потому висел у Джонни на крючке.

– А ну, хватит буянить, Шонка! – сурово и властно осадил его Джонни хриплым голосом пьяницы. – Сейчас еще выпьем по стаканчику и все обсудим! Чтобы у меня тут никаких петушиных боев не устраивали!

При этих словах вместо Шонки на середину комнаты вырвался Питт, уволенный наемник из числа вольных всадников, боец с изуродованным носом. Питт был не драчливее и не храбрее среднего ковбоя, но теперь, когда он остался без денег, без выпивки и без работы, а надежды его рухнули, в нем проснулся боевой задор.

– Что это ты себе вообразил, а, жирный трактирщик?! – закричал он. – Не угостить нас даром? Даже на прощанье не дать нам еды и выпивки? А еще запрещать нам то, что закон дозволяет любому свободному гражданину? Если захочу устроить петушиный бой, то еще как устрою, и не стой у меня на пути, а не то узнаешь, острый ли у меня нож!

В руке у него откуда ни возьмись появился кинжал.

Джонни испуганно попятился от рассвирепевшего наемника.

– Придержи язык, Питт, – бросил трактирщик. – Носа ты уже лишился – хочешь еще и глаз потерять?

«Петушиным боем» именовался обычай, издавна бытовавший на фронтире, род «боев без правил», когда дозволялись любые средства и любые, самые грубые и жестокие, приемы борьбы. Потому-то из схваток нередко выходили с изуродованными носами и выдавленными глазами.

Но Питта было уже не удержать.

– Этого наглого краснокожего мерзавца, – выкрикнул он, – коварного убийцу, приканчивающего своих жертв исподтишка, этого головореза знают все бойцы фронтира на Платте, в Черных холмах и на Найобрэре. Да как он вообще посмел сюда явиться? Ну подождите, уж я его проучу! Если у лагерной полиции не хватает духу, то я уж с ним расправлюсь, а Фредди пусть узнает, кто у него следит за порядком, его пропойцы-полицейские или вольный всадник, которого он рассчитал без денежного довольствия! Вот заколю этого краснокожего дьявола, а шкуру его вручу Красному Лису, тогда мне и дадут обещанное место!

Молодой вождь, которого поносил Питт, казалось, и вовсе не слышал его брани и угроз; он словно поник на скамье, во взгляде его появилось отсутствующее выражение. Питт мог счесть истощенного, измученного индейца легкой добычей. Он бросился на дакота.

Однако тот совершенно неожиданно вмиг парировал его удар. Он схватил противника за правую руку и выкрутил ее. Питт невольно выронил нож. С поразительной быстротой дакота поднял оружие и бросил делавару, а тот ловко поймал нож в воздухе. Дакота подставил Питту подножку и нанес ему удар, мгновенно опрокинув. Питт с грохотом отлетел к стене и сполз на пол.

Он неуклюже барахтался, не в силах подняться. Токей Ито подошел к нему и презрительно слегка пнул носком макасина, не опускаясь до тех жестокостей, на которые, по обычаю, имел право как победитель в петушином бою. Свой кинжал он снова вложил в ножны. Удар Питту он нанес не клинком, а рукоятью.

После этого он безмолвно занял свое место на скамье рядом с Тобиасом.

– Sacré nom![12] – воскликнул Луи Канадец. – Быстро же кончился поединок! Ты все понял, Филипп?

– Наполовину.

– Ты даже соображаешь медленнее, чем этот индеец действует. Учиться тебе надо, учиться!

Юнец улыбнулся. Многочисленные добрые советы своего наставника он обычно воспринимал снисходительно.

О Питте никто хлопотать не стал. Он уж сам как-нибудь придет в себя. Петушиный бой – личное дело каждого, а к Питту индейская лагерная полиция особых симпатий не испытывала, тем более что он уколол ее в самое чувствительное место, обвинив в пристрастии к запрещенному алкоголю.

– Джонни, – сказал делавар, – ты и вправду поскупился. Вот тебе полдоллара. Бренди всем вольным всадникам, которые отмечают свою отставку!

Хозяин салуна поспешно принес немало требуемого бренди, и наемники выпили за здоровье Тобиаса. Питт полулежал, привалившись к стене, кряхтя и кляня несправедливость судьбы.

Шонка опрокинул еще стаканчик бренди.

– Смотрите-ка, – провозгласил он, – Харри все-таки сел, как я ему и приказывал.

– Да, это для тебя и для всего агентства большое утешение, – съязвил Канадец.

Джонни сел за стол рядом с Шонкой.

– Но до того, как ко мне явиться, вы же все побывали у Красного Лиса? – спросил он. – И что, сейчас он вас больше не примет? Может быть, у него сейчас другой посетитель? Ты же говорил, что вам придется еще подождать из-за Харри?

Шонка не ответил, он был не в духе. Зато Кровавый Томагавк поднял отяжелевшую голову и посмотрел на хозяина салуна опухшими, грустными глазами. Его охватила истерическая жалость к себе, подогреваемая алкоголем.

– Фредди Красный Лис поступил с нами очень дурно, брат мой. Я изложил все наши жалобы: на тощих коров, на протухшее сало, на голодный паек, на котором не прожить нашим мужчинам, женщинам и детям. Но он точно волк, готовый пожрать все сам. Я долго убеждал его, уговаривал, но он указал нам на дверь, он выгнал нас, словно собак. Я больше не пойду к нему, да и он сказал, что до завтрашнего утра не хочет никого видеть. Он захлопнул перед нами дверь, ибо страшно разъярился.

– Замолчи! – в гневе оборвал Шонка своего начальника. Он был еще не настолько пьян, как Кровавый Томагавк, и потому ему стало стыдно, когда Кровавый Томагавк принялся рассказывать об их бедах.

Тобиас незаметно сунул трактирщику еще одну монету. Джонни обвел комнату лукавым взглядом и снова наполнил кувшин с бренди.

– Да-да, – кивнул он. – Тобиас, ты стал непревзойденным разведчиком, мастером своего дела, ты кое-чего добился в жизни! Чарли не хочет брать на работу Питта, а вот тебя с радостью наймет для здешнего агентства. На Найобрэре-то сейчас служить невыгодно, там затишье.

– А где же деньги, полагающиеся мне при заключении контракта? – сухо осведомился делавар.

Тобиас усмехнулся, а Джонни улыбнулся во весь рот. Хозяина салуна совершенно не смутило, что его поймали на мелком мошенничестве – присвоении чужих денег. Он уважал делавара за то, что тот хорошо разбирался в привычках и обычаях бледнолицых.

Посетители продолжали пить и курить. Вольные всадники опять взялись за карты и кости. В салуне ощущался густой запах бренди, помещение наполнили клубы трубочного дыма.

Вольные всадники, получив очередную порцию алкоголя, запели и загорланили, а индейская полиция от них не отставала. Джонни закрыл двери, чтобы их не застали врасплох никакие непрошеные гости. Филипп хохотал, не в силах остановиться. Кровавый Томагавк заплакал и вскоре впал в забытье. Красавчика Эдди вырвало, он испачкал свою синюю форму сверху донизу. Шонка продержался дольше всех, но Джонни, выполняя заказ Тобиаса, подал ему бренди двойной крепости, и вскоре уже и Шонка захрапел под столом. Джонии бросил еще один взгляд на спящего, боясь, что отравил его, но потом успокоился, махнул рукой и с чистой совестью ушел обслуживать тех гостей, что еще в состоянии были держать в руках стакан. На лбу у трактирщика выступили капли пота.

Тобиас поманил его:

– Не найдется ли у тебя еще какой каморки устроить Харри на ночлег?

– Само собой. Идемте со мной!

Хозяин салуна привел обоих индейцев в крохотную комнатку, где, кроме внутренней, была и дверь, выходившая во двор. На полу лежали несколько тюфяков, набитых соломой.

– Это убежище на крайний случай, – пояснил Джонни. – Сегодня можете переночевать здесь.

Тобиас подергал дверь, ведущую во двор, но она не подалась. Джонни выудил ключ откуда-то из глубин своих бездонных карманов.

– Вот, возьмите… Вдруг вас ночью затошнит…

С этими словами хозяин салуна удалился.

Тобиас подошел почти вплотную к дакота.

– Ты мой вождь, – прошептал он на языке дакота. – Приказывай, и я выполню любое твое поручение.

– Дай мне свой револьвер, деньги и письмо капитана Роуча, адресованное в форт Робинсон. Я выдам себя за скаута и поскачу туда с этим посланием. Письмо будет доставлено, как полагается.

– А я?

– Ты будешь следить за Томагавком, Шонкой и остальными. До полудня никто из них не очнется. Если они начнут задавать тебе вопросы, скажи им, что тоже напился, ничего не помнишь и что тебе пора ехать с письмом в форт Робинсон.

– Но как только они узнают или обнаружат, что ты уехал из агентства, они сообщат Красному Лису и поднимут по тревоге всех и вся. Красный Лис – твой заклятый враг. Он убил твоего отца и убьет тебя, где бы ни встретил!

– Но эти лагерные полицейские никого не поднимут по тревоге и никогда не признаются Красному Лису, что напились и упустили меня. Кровавый Томагавк, разочарованный и пристыженный, вернется к своим людям и скажет им, что он тоже ничего не добился и они и дальше будут голодать. Красный Лис обрадуется, что избавился от просителей. Единственный, кто еще представляет для меня опасность, – это Шонка.

– Он отравился алкоголем и придет в себя не раньше чем на третьи сутки.

– Тем лучше.

– Хау. Что ж, попробуем осуществить этот рискованный план! Мы еще увидимся?

– Я вернусь.

Делавар вновь отправился в зал салуна, и Джонни встретил его как нельзя более дружелюбно.

Молодой вождь остался в темной каморке. Он подошел к двери, которая вела во двор, чуть-чуть приоткрыл ее и выглянул во мрак. Стоял отчаянный холод, земля промерзла без снега. Дул северный ветер. Лошади слегка волновались. Часовые стояли, устало облокотившись на изгородь загона. Больше ни единой живой души поблизости не было.

Дакота охватил озноб. После полуночи лихорадка прошла, но руки его и ноги отяжелели как свинец. Когда он прислонился к дверному косяку, ему показалось, будто свет, тьма и все контуры слились, перед глазами у него началось неясное, неотчетливое мерцание, и он почувствовал, что не в силах более держаться на ногах. Грудь его пронзила боль. На ощупь, стараясь не упасть, двинулся он вдоль стены к одному из соломенных тюфяков и опустился на него. Он ничего более не видел и не слышал, и соскользнул даже не в сон, а скорее в забытье.

Однако к утру он вновь пришел в себя и на коленях подкрался к двери. Он выглянул в щелку, и перед ним предстали бледнеющие звезды. Он собрался с силами, встал на ноги и вышел из дома. Несколько неуверенной поступью, но держась прямо, подошел он к загону. Там к нему бросился и принялся ластиться Охитика, и Токей Ито вспомнил, что под конец вечера пес куда-то исчез. Оказалось, что Охитика присоединился к буланому жеребцу.

Вероятно, часовые не увидели ничего подозрительного в том, что дакота выводит из загона своего коня. Поскольку индеец слегка пошатывался, они предположили, что накануне он перебрал бренди. Но если он беспрепятственно приехал сюда, то так же беспрепятственно может и ускакать, решили часовые. Токей Ито вскочил на коня и шагом поехал к находящемуся рядом с агентством форту. Охитика не отставал ни на шаг.

Тут дакота лицом к лицу столкнулся с отрядом кавалерии.

Без особого любопытства, с некоторой долей презрения посмотрели драгуны на индейца верхом на обросшем шерстью мустанге.

Токей Ито, как полагается, доложил о себе офицеру; впрочем, говорил он вежливее и держался более молодцевато, по-военному, чем в те дни, когда сам служил разведчиком у бледнолицых. Командир взвода окинул грязную куртку индейца критическим взглядом, но выправка и хороший английский явно произвели на него впечатление. Он приказал предъявить ему служебное письмо с многочисленными печатями и наконец произнес:

– Смотри, не попадись подозрительным индейцам: они тут так и шастают между фортом и резервацией. За нашим фортом стоит лагерем Неистовый Конь со своими бандитами. Он ни с кем не должен якшаться без нашего ведома.

– Хау, обещаю не терять бдительность!

Здания фортов всюду походили одно на другое. Токей Ито остановился и внимательно оглядел постройки и окружающую местность. С серых небес, танцуя, спускались на белую землю отдельные крупные снежинки. Под крышами висели сосульки. Из труб валили клубы дыма. И люди, и животные выдыхали на морозе облачка пара.

Молодой вождь шагом подъехал к зданиям.

Перед палисадом стояли индейские вьючные лошади с волоками, несколько телег, запряженных волами, несколько вигвамов, накрытых парусиной, и один – по старому обычаю – полотнищами бизоньей кожи. Отряд конных драгун с тремя вооруженными индейскими скаутами надзирал за расположившимися лагерем индейцами и наблюдал за еще двумя группами индейцев, которые как раз приближались к форту и к лагерю с запада. Индейцы были не вооружены. Токей Ито тотчас понял, что они принадлежат к племени дакота-тетон-оглала.

Через распахнутые ворота всадник мог заглянуть в широкий двор пограничного поста, и ему не пришлось долго шпионить, чтобы догадаться, что там происходит. Индейцы прибыли в назначенный день получить продуктовый паек. Им выдавали сало и муку. Одна мука мало на что годилась, а от такой непривычной еды, как сало, индейцев тошнило, однако они безропотно принимали и то и другое. На снегу стояли бычки, покорно ожидая своей судьбы. Только одна давно не доенная корова жалобно мычала.

Дакота снова пустил Буланого шагом, направив сквозь толпу к главному входу. Он смежил веки, словно в полусне, но на самом деле ничего не упускал из виду, внимательно подмечая все вокруг. Нельзя было исключать, что он встретит кого-то из знакомых. Он отдавал себе отчет в том, что бросается в глаза даже среди своих соплеменников, пусть они и не знают его лично. Он был вооружен револьвером и передвигался свободно, на манер скаута. Однако, судя по всему его облику и одежде, он принадлежал к числу оглала и обращал на себя внимание еще и потому, что представители этого племени редко служили скаутами у бледнолицых.

Сейчас среди множества своих соплеменников молодой вождь не заметил ни одного знакомого. Однако он хорошо знал выражение, застывшее на их лицах: в их чертах читались гордость, скорбь, затаенное отчаяние, безмолвная ненависть, тупая беспомощность. Эти люди склонились не перед высшей справедливостью, а перед грубой силой и более совершенным оружием. Токей Ито ощущал себя их братом, хотя и не мог назвать ни одного воина по имени.

Белые чиновники равнодушными голосами пересчитывали количество выдаваемой провизии; индейцы выслушивали их молча. Их безмолвие показалось бы весьма красноречивым всякому, кто умел толковать молчание порабощенных.

Токей Ито направил коня к тому месту, где несколько бледнолицых, частью в военной форме, частью в штатском, надзирали за выдачей провизии. Тут явилась группа оглала, сплошь высокие, исхудалые воины. Не имея оружия, они производили впечатление военнопленных. Их не приняли на пункте выдачи пайков и отослали прочь, ведь их очередь еще не подошла; этим оглала велели прийти на следующий день. Воины повернулись и безропотно направились в свой лагерь под стенами форта. Один из них исчез было в вигваме из бизоньей кожи, но вскоре вышел. По-видимому, он только поведал там, чем кончилось дело. Токей Ито принялся следить за этим вигвамом.

Из шатра появилась молодая женщина. Токей Ито тотчас узнал ее, хотя прежде видел ее только два раза в жизни, сначала двенадцатилетним мальчиком, а потом пять лет тому назад, молодым воином, во время праздника. Эта женщина приходилась родственницей Тачунке-Витко и носила то же имя, что и сестра Токей Ито: Уинона, «первородная дочь». Женщина эта какое-то мгновение испытующе глядела на него, а потом вернулась в вигвам.

– Чего тебе? – послышался чей-то грубый голос.

Дакота, погрузившийся было в свои мысли, тут же очнулся снова.

– Где дежурный офицер? – не спешиваясь, осведомился он.

– Чего тебе? – повторил унтер-офицер.

– Доставил курьерскую почту!

Унтер-офицер ткнул большим пальцем куда-то через плечо:

– К капитану Элсуорти!

Токей Ито привязал Буланого у коновязи. Охитика остался рядом с мустангом. Дакота направился в кабинет дежурного и положил на стол запечатанное письмо.

Офицер, еще молодой человек с непримечательным солдатским лицом, посмотрел на дату.

– Быстро же ты, черт возьми, привез почту! – Он прочитал послание. – Ага, гм, гм… Ну да… Впрочем, у нас тут уже не так страшно, как вы там у себя на Найобрэре воображаете. Медвежье племя мы приструнили, а как только разделаемся с этим Неистовым Конем, загоним всех индейцев в резервации. Когда ты уезжаешь назад?

– У вас есть ко мне поручения?

– Может быть, найдутся у коменданта. Будь готов выехать завтра поутру. – Офицер написал что-то на маленьком листке бумаги и протянул записку Токей Ито. – Вот, пока ты здесь, тебе назначается довольствие, а твоему коню – фураж. Из какого ты племени?

– Из племени матто.

«Матто» означало «медведь». Дакота рассчитывал, что офицер не знает этого слова на его родном языке.

– Матто? Племя-то, наверное, совсем маленькое? А на языке дакота ты говоришь?

– Да.

– У тебя впереди свободный день. Послоняйся по лагерю и послушай, о чем там ворчат дакота, когда за ними не надзирают. Только что привезли людей Неистового Коня, и пока с ними нет сладу. Сомнений нет, это так называемый вождь их подстрекает; в наш форт он входить не хочет. Приходится нам за ним следить.

– Да.

Токей Ито взял записку, подтверждавшую его право на довольствие. Офицер кивнул ему на прощание, и индеец вышел. Сначала он позаботился о том, чтобы Буланому задали овса, а потом уговорил хозяина харчевни уделить Охитике пару костей. Ему самому есть не хотелось, его только мучила жажда, и потому он ограничился одним чаем. Хозяин недоверчиво покачал головой.

Дакота не только предстоял свободный день; за этот день ему надлежало выполнить поручение, как нельзя более соответствовавшее его планам. Он неспешно двинулся к главному входу, где продолжалась выдача продуктовых пайков. Она продлится до вечера и, судя по тому, что ему довелось слышать, затянется до завтрашнего дня. В компании бледнолицых выделялся молодой человек в штатском. Он был очень хорошо одет, в стиле состоятельного бизнесмена, и Токей Ито стал припоминать, где он мог видеть этого человека. Однако, даже обладая превосходной памятью на лица, он тщетно пытался вспомнить.

Он на мгновение задержался рядом с этим молодым человеком и уловил, что к нему обращаются «Финли», но и эта фамилия ничего не говорила дакота.

Однако тут бледнолицый приметил индейца. Вероятно, он расслышал обрывки разговора между Токей Ито и дежурным офицером и понял, что этот индеец – курьер и говорит по-английски. Поэтому он тотчас же уверенно и не без фамильярности, точно господин – к слуге, обратился к дакота:

– Не хочешь немного заработать?

– Сколько?

– Смотри-ка, из тебя мог бы выйти бизнесмен, – усмехнулся Финли-младший. – Я для развлечения ищу индейские вещи, пояса-вампумы, колчаны, расписные покрывала, орлиные перья, расшитые куртки, скальпы! Лучше всего скальпы известных людей! Я бы купил вон тот кожаный вигвам целиком! А в качестве «сертификата подлинности» к нему приобрел бы еще тотем, скажем, Красного Облака или Неистового Коня, участников битвы на Литтл-Бигхорн! Я еще в детстве питал слабость к индейским вождям.

– Вы тогда были еще мало знакомы с этим сбродом, с этой шайкой убийц и мерзавцев, – заметил управляющий, который стоял рядом с Финли и записывал, сколько выдано пайков.

Финли возразил ему, но не по убеждению, как сделал бы ребенком, а просто из духа противоречия:

– Признаться, я однажды видел индейского мальчика, который мог бы сойти за сына лорда.

– А, в цирке!.. – догадался Токей Ито.

– Вот именно! – воскликнул Финли-младший. – Точно! Ты владеешь шестым чувством, краснокожий. Как раз такой человек мне и нужен. Здешние индейцы на удивление упрямые и неразговорчивые, из них и слова не вытянешь, притворяются, будто ничего не понимают. Может быть, тебе удастся договориться со своими земляками?

– А чем вы заплатите?

– А что ты хочешь? Бренди?

– Нет, мяса.

– Мяса? Не знаю, выйдет ли это. Мы поставляем сюда сало в достаточных количествах, больше, чем в резервацию. Но краснокожие все равно попадают сюда голодные и измученные после трудного пути, а провизию лучшего качества им не выдают. – Финли обернулся к ведущему бухгалтерию управляющему. – У вас же еще остались запасы?

– Это как посмотреть, Финли…

– Ну пожалуйста, для меня! Я же немало заплатил, чтобы поставки провизии в резервацию достались моей фирме. Наверное, вы лично об этом слышали.

– Если вы несколько умерите ваши личные требования… – скривившись, с кислым видом произнес управляющий.

– Я прошу самую малость! Вот, дайте индейцу расписку, что он может взять несколько банок, причем из армейских запасов. Их тоже поставляла моя фирма. Остальное уже испортилось. Так что я плачу провизией лучшего качества, – добавил Финли-младший, обращаясь к Токей Ито.

Молодой вождь взял расписку, направился в лагерь и получил полцентнера тушенки, предназначавшейся для солдат, и два кожаных мешка для ее перевозки. Со всем этим он вернулся к Дугласу Финли.

– Мне нужна печать, – потребовал он. – На тот случай, если кто-то начнет допытываться, откуда я взял мясо и по чьему разрешению обретаюсь среди людей Неистового Коня.

– А вот это уже строжайше запрещено, – заметил управляющий, ведя счет выданным пайкам.

– Не болтайте попусту, – оборвал его Финли, – а не то я вслух скажу то, что вы только что в очередной раз написали. Вот визитная карточка моей фирмы с печатью; поставьте еще свою печать, которая как раз у вас в руке, – вот так, – наш скаут ведь не дурак. Ты вернешься сегодня вечером? – снова обратился Финли-младший к дакота.

– Да. Но мне нужна лошадь. Свою я совсем загнал, пусть отдохнет.

У Токей Ито были особые причины потребовать нового коня, ведь с чужим конем ему легче будет оставаться незамеченным.

– Если и дальше будешь продолжать в таком духе, можешь рассчитывать на место в компании «Финли и Ко», – рассмеялся молодой мистер Дуглас. – Ты умеешь ездить в седле?

– Хау.

– Тогда возьми коня у моего конюха. Подожди-ка минутку!

Дуглас Финли свистнул, дал указание своему конюху, и тот тотчас привел гнедого с белым пятном на лбу, вычищенного до блеска, гладкого, отдохнувшего и бодрого, хотя явно и не вполовину такого же выносливого и быстроногого, как Буланый.

Снисходительно кивнув, Токей Ито изъявил свое согласие.

– Кстати, а как насчет твоей собственной куртки? – спросил Финли у индейца, который уже собирался было сесть на гнедого. – Откуда она у тебя?

– Ее изготовили в верховьях Платта для вождя Медвежьего племени.

– Того, что сжег пограничный пост на Найобрэре? Отлично.

– Куртка вся замызгана, – высказал критическое соображение управляющий.

– Запачкана, как и подобает военной форме, – поправил Финли. – А пятна настоящие? – осведомился он у индейца. – То есть кровь человеческая?

– Если дакота – люди, то да, – отвечал индеец, и, различив его саркастический тон, Дуглас Финли впервые за все время разговора стал подозревать, что над ним насмехаются. Однако по своей самоуверенности он тотчас же подавил самую мысль о том, что над ним могут потешаться.

– Хорошо, сколько ты хочешь за куртку?

– Еда у меня есть, а больше мне ничего не нужно.

Финли посмотрел на его изможденное лицо:

– А по твоему виду не скажешь, что еда у тебя есть. Впрочем, как угодно. Конечно, я дам тебе еще и денег. Ты же скаут, и деньги тебе пригодятся. Это индейцам из агентства деньги ни к чему.

– Куртка не продается.

– Что ж, тогда смотри, заключи для меня выгодные сделки в других местах!

– А сколько я за это получу?

– Вот это да! Выходит, даже среди индейцев перевелись уже джентльмены! Вот оно, влияние цивилизации, ты тоже отлично уяснил себе, что такое бизнес. Доллар задатка?

– Два.

– Один!

Токей Ито отпустил поводья и сделал вид, что уезжает.

– Эй, слышишь?!

– Два, – повторил индеец.

– Хорошо, два. Можешь гордиться тем, что Финли-младший тебе уступает, краснокожий! Еще внукам своим будешь об этом рассказывать!

Молодой вождь не обратил внимания на этот возглас.

На два доллара и те деньги, что вручил ему Тобиас, он купил еще свежей говядины, снова дав хозяину харчевни повод покачать головой. Собрав все, что нужно ему было для выполнения своего плана, индеец вывел тихого и послушного гнедого мерина за территорию форта. Кожаные переметные сумы с тушенкой и говядиной он повесил слева и справа, а соединяющий их ремень привязал к седлу.

Снегопад усилился. Снежинки кружились в воздухе, непрерывно опускаясь на землю бесконечным белым покрывалом. Падая на головы и плечи людей, на конские гривы, на полотнища вигвамов, они лежали и не таяли.

Первой его целью был вигвам, покрытый бизоньими шкурами.

Он привязал своего гнедого к колышку и проскользнул внутрь.

В вигваме не горел огонь. Несколько слабых лучей света, причудливо преломляясь, с трудом, словно украдкой проникали сквозь прорези и щели между полотнищами кожи; под покровом бизоньей шкуры царил полумрак. В глубине шатра сидела молодая женщина, которую вошедший уже заметил и узнал раньше, вместе с мальчиком лет девяти. Впервые за долгое время освобожденный узник вновь переступил порог вигвама. Он остановился, встретился глазами с истощенной женщиной, которая неподвижно, со скорбным видом сидела на полу, и спросил: «Где Тачунка-Витко?»

Молодая женщина не ответила.

Дакота окинул взглядом все убранство шатра. Пол был голый, он не заметил ни одного покрывала. На жердях не висели никакие трофеи.

Молодая женщина закрыла глаза в знак того, что не желает говорить. Мальчик неприязненно посмотрел на незнакомца с револьвером.

Токей Ито не стал настаивать и допытываться у этих людей, где Тачунка-Витко, и снова вышел из шатра.

Он отвязал коня, сел в седло и пустил его между индейцами, – стоящими лагерем, ожидающими своей очереди, а иногда и уже удаляющимися с полученным пайком. Более он не заметил ни одного знакомого лица и снова медленно двинулся к пункту выдачи провизии. Дугласа Финли он там уже не застал. Индеец обратился к управляющему, бывшему собеседнику Финли.

– Где мне найти Тачунку-Витко?

– Кого?

– Неистового Коня, – поправился дакота.

– Этого-то? Недалеко, в паре миль к западу отсюда. Но он почти никого не желает видеть. Будет чудо, если он тебя примет.

– Вдруг да примет.

– Странный ты малый, – пробормотал управляющий себе под нос. – Если выторгуешь для этого Финли что-нибудь ценное, не забудь и про меня.

Токей Ито снова выехал за территорию агентства. Ездить верхом с седлом и стременами он не привык, хотя когда-то, двенадцатилетним мальчиком исполняя в цирке Майерса роль сына лорда, и овладел этим уменьем. Как бы там ни было, сейчас он ездил на оседланной лошади не хуже среднего драгуна. Гнедой пошел рысью, и дакота снова быстро приноровился к его шагу. Кроме того, верхом на оседланной лошади он казался служащим агентства, такая манера езды свидетельствовала о принадлежности к миру белых, а именно это впечатление и пытался произвести сейчас Токей Ито.

Дакота пустил гнедого легким галопом; подкованные копыта коня оставляли след, который ни у кого не мог вызвать подозрений. Сердце индейца бешено билось, стук его отдавался у мучимого лихорадкой дакота в ушах. Лоб у него пылал, руки оледенели. Однако каждая минута, которую удавалось ему выиграть, могла оказаться для него решающей, и он не собирался себя щадить.

За отрядами драгун, непрестанно разъезжавшими в окрестностях резервации и форта, тянулись вереницы легко заметных следов. Однако дакота не хотел больше сталкиваться с военными. Не то чтобы безусловно скрываясь, он тем не менее осторожно избегал любой встречи с ними.

Спустя каких-нибудь два часа он остановился. Вдали он различил палаточный лагерь. Вокруг простиралась голая, пустая равнина. Нельзя было приблизиться к этому лагерю незамеченным.

Дакота минуту подумал.

Потом он погнал своего гнедого дальше. Прямо впереди от вигвамов поднимались в небо три столба дыма, уносимого метелью. По пути он находил следы и даже целые вереницы следов, оставленных неподкованными копытами. Кроме того, он снова заметил след давешнего обоза, выехавшего в агентство за провизией. Наконец он доскакал до остроконечных шатров. Несколько детей с исхудалыми личиками заметили его и проворно исчезли в родительских жилищах. Ни один взрослый не показывался. Впрочем, Токей Ито был уверен, что не одна пара глаз втайне следит за ним в щелку между полотнищами вигвама.

Дакота и сам долгое время провел в плену, и потому сейчас ему показалось, будто он приближается к узилищу, где томится другой пленник. Теперь, почти прибыв на место, он ощутил, как тяжело у него на душе, ведь он не знал, застанет ли Тачунку-Витко и сможет ли поговорить с ним с глазу на глаз. Однако на то, чтобы добиться намеченной цели, у него оставалось всего несколько часов, потом ему придется вернуться в агентство.

Снегопад несколько поутих. Снежные хлопья теперь опускались на землю медленнее. На небе, между пеленами облаков, пробивались лучи солнца, и сугробы матово поблескивали в их свете.

Молодой вождь сразу узнал вигвам Тачунки-Витко, ведь ему случалось бывать там прежде. Он привязал к колышку возле шатра своего гнедого и без промедления вошел. Внутри было пусто. Земляной пол был утоптан.

В вигваме сидела пожилая индианка; в плошке она готовила корни юкки. Завидев Токей Ито, она оторвалась от работы. Более никого в шатре не было.

– Где Тачунка-Витко? – спросил вошедший резким, непререкаемым тоном, приличествующим полицейскому, так как уже понял, что, не выдав себя за представителя власти, скорее всего, не получит ответа. – Я приехал из форта.

Подкованная лошадь и револьвер в глазах женщины могли служить свидетельством его статуса.

Токей Ито случалось видеть ее и раньше. Это была мать Тачунки-Витко, и пять лет тому назад, во время великого празднества, он встречал ее в вигваме Тачунки-Витко. Голод и страдания наложили на ее лицо свой отпечаток, однако не столь глубокий, как на черты Токей Ито, ведь молодому вождю показалось, что она его не узнала.

Женщина тяжело поднялась и отерла руки.

– Я приведу вождя, – сказала она. – Он ушел недалеко, – добавила она, словно поневоле оправдываясь перед уполномоченным агентства за то, что тот не застал ненавистное подозрительное лицо в его собственном вигваме. Она быстрым шагом прошла мимо незнакомца к выходу, и он поглядел ей вслед.

Когда женщина вышла из своего шатра и направилась к другим вигвамам, Токей Ито принес в шатер обе кожаные сумы с консервами и свежим мясом и поставил их наземь. Он на мгновение закрыл глаза, утомившись от этих усилий, и у него закружилась голова. Все тело его покрылось испариной.

Однако слух его по-прежнему не утратил остроты, и вскоре он различил шаги, приближавшиеся к вигваму. Снег тихо поскрипывал под чьими-то мокасинами. Стоя посреди шатра у очага, Токей Ито поджидал хозяина, обратившись лицом к входу.

На пороге появился Тачунка-Витко.

Он тоже казался исхудалым и измученным. В его чертах ясно читалось, сколько он пережил лишений и какое бремя взял на себя. Морщины на его лице залегли еще глубже, виски и щеки ввалились. Полуприкрыв глаза, вождь не смотрел Токей Ито в лицо. Однако он явно заметил револьвер у дакота за поясом.

Верховный вождь переступил порог вигвама, опустил за собой полог при входе и остановился:

– В чем дело?

Этот низкий, глухой голос и немногословная манера выражаться были хорошо знакомы тысячам воинов дакота.

Токей Ито помедлил с ответом. Он подождал, пока другой не сосредоточится и не узнает его, а потом произнес:

– Ты же узнаешь меня, Тачунка-Витко. Тебе известно, что меня предали и до сих пор держали в плену?

Тачунка-Витко медленно поднял веки и поглядел своему младшему соплеменнику в глаза:

– Что ты отдал и что пообещал, чтобы вновь обрести свободу?

Хотя Токей Ито не мог не признаться самому себе, что и револьвер у него за поясом, и та властность и непререкаемость, с которой он говорил с женщиной, вызывали самые серьезные подозрения, он все же потемнел от гнева.

– Чтобы обрести свободу, я поставил свою подпись под обязательством уйти в резервацию, вождь Тачунка-Витко.

– На должность скаута и полицейского Длинных Ножей?

– Ты не стал бы говорить так, вождь, если бы больше доверял мне.

– Токей Ито!

Более они не проронили ни слова, просто стояли друг против друга. Оба они сейчас переживали одну и ту же внутреннюю борьбу: ум их изо всех сил противился тому, что подсказывали ему чувства, восставал против них, но в конечном счете примирялся с ними. Оба они страдали от одного и того же непосильного ига, тяжким бременем пригнетавшего их к земле.

Наконец Тачунка-Витко пошевелился. Он сделал шаг навстречу своему соплеменнику, потом еще один; медленно, едва ли не осторожно приближался он к столь же мужественному, как и он, столь же преданному и поверженному, как и он, измученному, сотрясаемому лихорадкой, но по-прежнему гордому и не сломленному Токей Ито. Верховный вождь распахнул объятия и привлек его к груди.

– Брат мой! – промолвил он очень тихо. – Я уже не верил, что мне суждено тебя увидеть!

– Ты мой вождь, Тачунка-Витко, и потому я вернулся к тебе.

На глазах у воинов выступили слезы. Они не стыдились друг друга. Никакая настороженность не читалась более в чертах индейцев, теперь их отмечала та грусть, что делает человеческий облик побежденного намного благороднее, чем лицо счастливого победителя.

Они снова разжали объятия и, охваченные безмолвным, робким смущением, которое обыкновенно испытывают суровые, закаленные в жизненных бурях люди после внезапного проявления чувств, несколько минут избегали глядеть друг на друга, приближаться друг к другу, едва ли даже думать о том порыве, какому только что невольно поддались. Но потом вновь обрели свою привычную невозмутимость, которой научились с детства. Именно так, через спокойствие и хладнокровие, выражали они самые глубокие, самые прочные чувства.

Тачунка-Витко предложил гостю сесть и опустился рядом с ним на голый пол. Мать его вернулась и снова принялась чистить корни юкки.

Вожди закурили. В нескольких словах, часто переводя дыхание, перебиваемый приступами кашля, поведал Токей Ито обо всем, что случилось с тех пор, как его освободили, до того, как он вступил в вигвам верховного вождя.

– По приказу Длинных Ножей я подписал бумагу, что обязуюсь уйти в резервацию, – заключил он. – Но и там они меня не потерпят. Этот секретарь Чарли и изменники из числа наших воинов подыгрывают друг другу. Они только и ждут, как бы снова взять меня в плен и уже не выпустить живым.

– Что ты намерен делать?

– А что ты мне посоветуешь?

В ответ Тачунка-Витко, каждый день снова и снова с трудом принуждавший свой ум и свою душу принять жестокую, трагическую участь своего народа, с неменьшим усилием приказал себе произнести горькие слова:

– Нас заставляют жить здесь, как койотов, без оружия, всеми презираемых, нищенствующих. Говорят, мне надо поехать в Вашингтон на переговоры к Великому Отцу всех бледнолицых. Но я покоряюсь одной лишь Великой Тайне; я не признаю над собой власти Белого Отца и не покину своих братьев. Словно кровожадные рыси, вачичун подстерегают меня, дожидаясь своего часа, чтобы предательски убить меня и рассеять нас, а потом загнать в какую-нибудь тюрьму моих воинов. В окрестные вигвамы они подселили к нам предателей. Я не имею права приютить тебя, Токей Ито, брат мой.

– А сам ты останешься здесь?

На этот вопрос, заданный мгновенно, почти резким тоном, Тачунка-Витко отвечал, помедлив, но твердо и решительно.

– Останусь. Вождь не бросает своих воинов. К тому же я не могу опять увести своих людей. Нас было две тысячи, и мы были вооружены. Если мы сейчас восстанем еще раз, безоружные, это окажется еще более бессмысленным, чем…

Тут вождь замолчал и прислушался. Токей Ито тоже стал вслушиваться в шум, доносящийся снаружи. В лагере воцарилось беспокойство. До вождей донеслись голоса, явно принадлежащие драгунам. К вигваму приблизились шаги, сначала легкие, потом другие, тяжелые.

Вожди, не вставая с мест, продолжали курить. Женщина как ни в чем не бывало выполняла свою работу.

Полог вигвама приподнялся, и на пороге вырос индеец в пестрой одежде, столь любимой приспешниками бледнолицых. За его спиной виднелись трое драгун с пистолетами на взводе.

– Кто ты и что ты тут делаешь? – спросил индеец незнакомца на языке дакота.

– Скаут и уполномоченный Дугласа Финли, – ответил молодой вождь по-английски, обращаясь к драгунам и не поднимаясь на ноги.

– Предъяви бумаги!

– Бумаги, о шелудивый койот без сердца и почек, я предъявлю не тебе, а капитану.

С этими словами Токей Ито встал и медленно, с наигранным спокойствием, двинулся к выходу. Драгуны снова убрали пистолеты в кобуру. Молодой вождь, воспользовавшись удобным моментом, бросился на изменника и одним ловким уларом опрокинул в снег. Только тут дал он волю своему гневу и, тотчас же словно бы успокоившись, с дружелюбной и одновременно многозначительной улыбкой обратился к драгунам:

– Где капитан?

С этими словами он извлек откуда-то визитную карточку фирмы, украшенную печатями, и, поигрывая ею, дал солдатам понять, что в руках у него – важный документ, дающий ему всяческие полномочия.

– Ну хорошо! – сказал один из солдат. – А что ты делаешь в вигваме Неистового Коня?

– Хочу выторговать у него пару вещиц лично для Финли-младшего. Но Неистовый Конь так просто не уступает, дело идет медленно.

Драгуны не имели понятия, кто такой Финли, но не решились усомниться в том, что он как-то связан с комендатурой и наверняка важная птица.

– А куда поедешь отсюда?

– В форт, а завтра утром с курьерской почтой опять в дорогу. По поручению капитана Элсуорти.

– Спасибо.

Трое драгун удалились.

Токей Ито снова подсел к Тачунке-Витко.

– Ваши предатели не дремлют, – произнес он. – Теперь я должен получить от тебя что-то, якобы в уплату за консервы и говядину, чтобы все выглядело правдоподобно. А не то меня в чем-то заподозрят.

– Что это за говядина?

Токей Ито открыл одну кожаную переметную суму и принялся выгружать ее содержимое.

Женщина удивленно глядела, как он выкладывает провизию.

– Они велели тебе передать нам наш паек? – спросил Тачунка-Витко.

– Это не паек. Пайки твои люди получат завтра возле форта. Однако никто не сможет обвинить тебя в воровстве. Вот, возьми! – Токей Ито протянул вождю визитную карточку с печатями; на ней было указано количество вручаемых ему продуктов.

– Чем же нам расплатиться за провизию? У нас мало что осталось. Во время боев и отступления нам пришлось бросить почти все наше имущество. – Тачунка-Витко закусил губу.

– Вам ничем не придется расплачиваться, брат мой. Если бы дошло до этого, я отдал бы в уплату собственные вещи. Стервятники не получат предметы, на которых запечатлены свидетельства наших подвигов. Пусть твоя мать распишет какие-нибудь ненужные кожи. Времени до вечера на это хватит. Финли все равно не понимает наших обычаев и нашего искусства; он все купит.

– А ты хорошо знаешь вачичун, брат мой.

– За все, что я о них знаю, я заплатил кровью.

Вождь жестом велел матери последовать совету Токей Ито, и она отправилась в деревню поискать по детям и родичам кожу и краски и поведать им, что за это они получат свежее мясо.

Вожди снова остались наедине.

Токей Ито извлек табак, подаренный Тобиасом, и поделился им с Тачункой-Витко. За стенами вигвама беззвучно падал снег. Полумрак внутри вигвама не рассеялся даже в полдень. Токей Ито хотел вытянуться на голом полу, чтобы поспать, так как вечером и ночью ему предстояли новые испытания. Вождь дал ему одеяло, и хотя оно было шерстяное, тонкое и не очень-то спасало от холода, Токей Ито взял его, тронутый едва ли не до слез, ведь Тачунка-Витко заботился о нем как брат. Измученный и уставший, молодой вождь заснул, а когда проснулся, ему показалось, будто дышится ему легче, а лихорадка его спáла.

Женщина разожгла огонь, дым потянулся в вытяжное отверстие. Она принесла кожаные полотнища и отрез хлопковой ткани и стала расписывать их красками. Обыкновенно эту работу выполняли не женщины, а мужчины; женщины расписывали горшки и вышивали одежду, но не запечатлевали историю мужских подвигов. Тачунка-Витко и Токей Ито следили за тем, какие знаки наносит она на кожу и материю. Знаки эти считались колдовскими, они складывались в злобные заклинания, проклятия, которые обрушивали на своих поработителей побежденные, оболганные и гонимые.

Токей Ито отрезал несколько полосок свежей говядины и поджарил их Тачунке-Витко и себе. Когда женщина, завершив свою работу, сложила и убрала в кожаные сумы расписанные полотнища, он уделил мяса и ей и открыл ножом две банки консервов. От них исходил приятный запах; солонина оказалась сочной.

Однако женщина не стала лакомиться мясом, а понесла его детям в палаточный лагерь.

– Могу я разделить остальное по всем вигвамам, как обычно? – спросил Тачунка-Витко.

– Конечно. Это не все; согласно бухгалтерским книгам, вам причитается еще паек.

Проходили часы. Вожди знали, что вечером им предстоит проститься навсегда.

Снег перестал. Облака полностью рассеялись, и закатное солнце озарило снежные сугробы, превратив в неярко поблескивающее золото.

– Что ты мне посоветуешь? Куда пошлет меня твое слово, вождь?

– А что ты намерен делать, Токей Ито, Сын Большой Медведицы?

– Я скажу тебе, Тачунка-Витко. Но сначала объясни мне, как они смогли одолеть вас и взять в плен после того, как вы одержали столько побед? Сначала мои уши должны услышать об этом, а уж потом мой язык произнесет, что я думаю сделать.

– Нас было восемь тысяч, мужчин, женщин и детей, – опять заговорил Тачунка-Витко медленно, ведь печальные воспоминания пробуждали в его душе боль. – Во главе наших воинов стояли мы с Татанкой-Йотанкой. Мы одержали победу и убили Длинных Ножей, что напали на нас, но на их место пришли новые отряды, а у нас кончились патроны. Мы разделились, чтобы тем самым расколоть и сбить с толку Длинных Ножей. Татанка-Йотанка под прикрытием пожара в прерии, который он сам же и приказал разжечь, отступил на север; не знаю, куда именно; не знаю, далеко ли он ушел. Более мы не имели вестей друг от друга. Я хотел спрятать своих воинов от Длинных Ножей и увести их в Канаду; нас осталось две тысячи. Но предателей везде развелось много, и потому генерал Майлз и его люди нашли нас на реке Тонг, при ее впадении в реку Желтых Камней. Они стали стрелять по нам из толстых труб; наши воины и наши мустанги погибали под огнем и под градом заостренных осколков железа. И все-таки мы не сдавались. У многих из нас не осталось иного оружия, кроме боевых топоров. Некоторые попали в плен. Вокруг еще лежал глубокий снег. Нам пришлось бросить много вигвамов и бо́льшую часть имущества; наши мустанги падали, обессиленные, наши дети замерзали, стрелять из ружей мы уже не могли. Те, кого взяли в плен, вернулись к нам сытые и стали рассказывать о доброте бледнолицых. Тут сердца наших воинов преисполнились скорби, и другие вожди принялись умолять меня сложить оружие, пока мы не потеряли всех наших детей. Так мы сдались Длинным Ножам.

Тачунка-Витко замолчал и через несколько мгновений с усилием заставил себя заговорить снова:

– Длинные Ножи сбросили маску и показали нам свое истинное лицо. По снегу и по льду пригнали они нас сюда. Здесь ты и нашел нас, Токей Ито. Ты достаточно видел и все слышал. Что ты намерен делать?

– Сыновья Большой Медведицы уйдут на север за Миссури.

– Ты все слышал.

– Хау. В наших вигвамах осталось немногим более сотни мужчин, женщин и детей. Найти нас будет нелегко, и Длинные Ножи не выставят пушки против нас, горстки индейцев. Я уйду на север.

– По снегу?

– Даже по снегу.

– Ты на такое отважишься?

– Я сказал, хау.

Токей Ито встал.

Вожди еще раз обнялись, и из глаз Тачунки-Витко хлынули слезы, ведь в этот день он обрел друга, которого желал бы назвать братом, и тотчас же снова утратил.

Последний раз поглядели они друг на друга, последний раз пожали друг другу руки, и каждый навсегда сохранил в памяти облик своего соратника и тепло его ладоней. В этой последней встрече оба они черпали силы, которые еще долго будут поддерживать их и после разлуки, и младший почувствовал, что теперь в душе его затеплилась надежда, которую он сохранит и передаст своим соплеменникам.

Тачунка-Витко проводил своего гостя до порога. Солнце зашло, на землю легли глубокие тени, засвистел ночной ветер. Верховный вождь подарил младшему свою сигнальную дудку, свою маленькую красную трубку войны и клочок тоненькой кожи. На коже был изображен его тотем, которому отныне полагалось принадлежать тому, кто стал Тачунке-Витко братом и унаследовал его силу.

– Если Длинные Ножи убьют меня здесь, – промолвил напоследок вождь, – воспитай наших мальчиков так, чтобы они не стыдились своих отцов.

– Твое имя не будет забыто, Тачунка-Витко, – хрипло произнес молодой дакота. Рука его, привыкшая к оружию, сжалась в кулак.

Токей Ито сел на лошадь, хорошо вычищенную, смирную и зябнущую на холоде. Но при этом он вспоминал своего Буланого, который дожидался своего хозяина. Тотем, сигнальную дудку и трубку войны он спрятал в пояс-вампум, некогда подаренный ему в память о покойном вожде Оцеоле.

Потом он погнал своего коня, торопясь вернуться в агентство и в салун Джонни. Он застал на месте делавара, и тот отчитался ему обо всем, что произошло в его отсутствие. Все случилось так, как и предсказывал Токей Ито. Кровавый Томагавк со своими людьми, пристыженные, убрались восвояси. Фред Кларк – Красный Лис – пока ничего не узнал, в том числе и от секретаря Чарли. Шонка пережил алкогольное отравление. Он бранился, бушевал и намеревался с помощью отряда из трех человек подчинить себе Медвежье племя, чтобы вернуть в форт самовольно отлучившегося Токей Ито, а если он окажет сопротивление, то и убить.

Выслушав все это в подробностях, Токей Ито снова расстался с Тобиасом.

Он пустил Буланого быстрым галопом и вскоре скрылся из глаз делавара, смотревшего ему вслед.

Он скакал по слегка присыпанной снегом прерии. Завывал ветер, а на освобожденном узнике была только тонкая летняя куртка. Согревала его лихорадка. Даже самый грубый и суровый военный врач сказал бы дакота, что такая скачка равносильна смертному приговору. Но в это мгновение индеец не думал о смерти. Он ощущал, что под копытами его мустанга – земля прерии; перед ним простиралась туманная даль, которую он помнил с тех пор, как впервые открыл глаза, а в душе его жило одно имя: Тачунка-Витко.

Буланый шел равномерным, упругим шагом, пружиня и покачиваясь всем телом. Он привык ненавидеть все, от чего только исходил запах бледнолицых, загона и конюшни, и теперь пытался проявлять дикий, буйный, неукротимый нрав объявленного вне закона разбойника-аутло, от которого всадник некогда отучил его твердой рукой и тихими песнями.

Одинокий всадник знал, что может достичь своей далекой цели, опередив преследователей, только благодаря резвому, быстроногому скакуну, с которым он ощущал себя единым целым. Он преодолел длинный отрезок пути по равнине, огибая отроги Черных холмов, и достиг ложбины между горными цепями, в бесплодной, пустынной прерии, откуда начиналась северо-западная граница резервации. Зимнее солнце освещало серо-желтую землю. Здесь произрастала жесткая трава, юкка и кактусы. Воды в этих краях было мало, и когда они нашли одно из немногих здешних озерец, дакота дал коню напиться вволю. Сам он взошел на гребень ближайшего холма окинуть взором местность и прислушаться. Нельзя было исключать, что пограничную область резервации патрулирует кавалерия.

Однако в пустыне по-прежнему все оставалось тихо. Насколько хватало глаз, ничто не шелохнулось.

День клонился к вечеру. Подул ледяной ветер. Токей Ито продолжил путь. Холмы теперь встречались более отвесные. Вокруг раскинулась песчаная, засушливая равнина, перебиваемая изъеденными ветром и непогодой, голыми скалами. На западе зашло солнце; только на горизонте вырисовывались еще поросшие лесом хребты Черных холмов.

Поздно вечером дакота снова устроил привал. Он остановил Буланого у подножия утеса. Конь принялся щипать пучки травы, с трудом пробивавшейся из песка и замерзшей глинистой почвы. Охитика держался возле мустанга; язык свисал у него из пасти.

Возвращаясь домой, индеец взобрался на утес и стал вглядываться в окружающую местность.

Вдали он заметил остатки заболоченного пруда; последняя влага на дне его подернулась тонкой ледяной коркой. Там стояли вигвамы, а на восточной оконечности лагеря пасся табун лошадей. Дакота внимательно вслушался и в совершенной тишине различил вой голодных псов, доносящийся из деревни. Он увидел отдельных людей, мужчин, женщин и детей, но не смог издали узнать ни одного из них. Казалось, они ходят туда-сюда, словно напоследок высматривая кого-то под вечер.

Вероятно, это и была деревня Медвежьего племени. Между утесом, с которого озирал окрестности Токей Ито, и вигвамами еще пролегала плоская складка почвы. Дакота решил использовать ее как следующий наблюдательный пункт. Он оставил коня и пса, а сам подкрался поближе к деревне. Он прополз по гребню этой небольшой возвышенности, припал к земле и теперь мог обозревать деревню во всех подробностях. Он узнал каждый вигвам и понял, что его собственного шатра в деревне нет.

Он заметил четверых детей, двоих мальчиков и двух девочек. Они возились вокруг горы консервных банок, и северный ветер донес до Токей Ито исходящее от этих консервов зловоние протухшего мяса. Дети выстроили из банок три пирамиды, поставив их так, чтобы каждый, кто приближается к деревне со стороны агентства, мог увидеть и обонять эти банки. Так они приветствовали всех уполномоченных агента и Красного Лиса.

Псы дрались за останки палой коровы. Тишину не оглашала ни песня, ни напев флейты, ни бой барабана. В этой деревне голодных и порабощенных царила мертвая тишина.

Неподалеку от детей прошел, хромая, один-единственный деревенский житель.

Токей Ито узнал этого человека. Волосы у него были курчавые, и этим он отличался от всех остальных дакота. Вождь, вернувшийся домой, узнал также и детей, предводителей отряда Молодых Собак Хапеду и Часке и подруг Грозовое Облако и Ящерку. Однако он решил еще подождать. Прошло немало времени, и когда у вигвамов по-прежнему никто больше не показался, он прокричал вороной. Чапа Курчавые Волосы замер, вскинул голову, стал искать глазами птицу, и дети тоже, подняв головы, принялись выискивать ворону. Может быть, они и удивились, не увидев птицы, но, вероятно, не осознали, что это кто-то подражает крику вороны. Прежде, будучи свободными, они наверняка проявили бы бо́льшую осторожность. Но теперь все чувства их притупились.

Тем временем полог одного вигвама приподнялся, и из него вышла девушка. Волосы у нее были коротко острижены и доходили только до плеч. Она прислушалась. Может быть, она услышала крик вороны? Наверняка она различила его и поняла, что за ним скрывается. Словно бесцельно пошла она прочь от вигвамов, к возвышенности, на которой затаился распростертый Токей Ито. Он узнал свою сестру Уинону и теперь отчетливо различал ее черты. Глаза ее на изможденном лице казались больше, чем прежде.

Она поднялась на гребень земляной складки, овеваемая ветром.

Соскользнув немного вниз, Токей Ито успел спуститься по склону холма, обращенного прочь от деревни, и сейчас встал в полный рост, не опасаясь, что его увидит кто-нибудь из обитателей вигвамов. Сестра пришла к нему.

Когда перед Уиноной предстал тот, кого все считали умершим, но кто в ее грезах и видениях снова и снова являлся ей живым, ей показалось, что сердце у нее вот-вот разорвется. Встреча брата и сестры была столь же безмолвной, сколь и некогда прощание.

Помолчав некоторое время, Токей Ито кратко, глухим голосом, спросил:

– В ваших вигвамах есть предатели?

– Предатели куда-то ускакали по поручению Длинных Ножей. В деревне осталась Роза, жена Шонки, но она не проронит ни слова.

– Пойдем!

Брат и сестра перебрались через гребень холма и по его склону направились в деревню. Путь им предстоял совсем недолгий, но они шли неторопливо. Токей Ито смотрел на сестру, и с каждым замедленным, неспешным шагом его переполняло ликование, ведь он возвращался к родным и близким. А Уинона смотрела на брата и с каждым замедленным, неспешным шагом ощущала неописуемую, несказанную радость, которую не могла даже в полной мере осознать.

Наконец брат и сестра столкнулись с Чапой Курчавые Волосы, который потрясенно воззрился на них.

– Это ты?!

Чапа потер глаза, словно желая убедиться, что зрение ему не изменяет.

– Пойдем, мой брат, мой вождь, – пойдем в вигвам Четансапы.

Четверо детей смотрели вслед вождю, его сестре и другу, пока те не исчезли в шатре названного воина. Мальчикам и девочкам показалось, будто они стали свидетелями чуда, того самого, наступления которого всегда ждала Уинона. Ее брат вернулся. Это было непостижимое, великое мгновение.

Войдя вместе с Курчавыми Волосами и Уиноной в большой шатер, молодой вождь тотчас же в полумраке стал искать глазами хозяина. Но Четансапы там не оказалось. Одна лишь жена его, Монгшонгша, сидела с безучастным видом, непрерывно поглаживая пустую детскую колыбель. На ободе, укрепленном на переносной колыбели для защиты детской головки, еще висели между черными перьями игрушки, которые недавно трогали и теребили детские ручки.

Токей Ито и Чапа Курчавые Волосы опустились на пол у огня. Уинона подсела к Монгшонгше.

– Ты вернулся. – С этими словами Чапа глубоко вздохнул. – Ты вернулся сюда, к нам.

Сестра принесла брату туесок ягод. Токей Ито съел угощение.

– Вы забили еще не всех своих мустангов, – наконец произнес молодой вождь, и ни один из тех, кто слышал эти слова, не догадывался, почему он тотчас же заговорил именно о лошадях.

– Хавандшита, шаман, этому воспротивился. Он постановил, чтобы сначала умерли от голода мы, а уж потом кони, – поделился Чапа Курчавые Волосы.

– А вы хотите умереть здесь от голода?

Вождь заговорил отрывисто и резко, словно перед боем. Он сидел напротив друга юности, но не мог забыть, что пребывает среди людей, которые разрушили его вигвам, пока он был в плену.

– Умереть от голода? – повторил Чапа, несколько сбитый с толку, попеременно ощущая то радость и умиление, то затаенное негодование. – Умереть от голода? А кому есть до этого дело, кроме тебя? В глазах Длинных Ножей хороший дакота – это мертвый дакота.

– Но вы хотите выжить?

Чапа наконец нашел в себе силы подавить все сентиментальные чувства и отвечал таким же отрывистым и резким тоном, каким задал вопрос вернувшийся из плена Токей Ито:

– Мы должны попытаться. Весной попробуем пасти скот… Может быть, что-нибудь посеем…

– На этой земле?

– Другой у нас нет.

– Вы решили разрушить мой вигвам и больше не принимать меня в своих шатрах?

Чапа опустил глаза:

– Это изменники напали на твой вигвам и разрушили его. Потом Шонка обратился к Совету Старейшин. Все оружие было у него в руках. Наши старейшины промолчали. Мой брат и вождь… Мы думали, что тебя давно нет в живых.

– И все промолчали?

– Нет, Четансапа выступил на твоей стороне. Он сражался за тебя. Красное Крыло умер от удара, нанесенного его кинжалом. Четансапа вынужден был бежать и скрываться в скалах.

– Отправляйся к старому шаману Хавандшите и попроси его немедленно созвать собрание Совета. Я буду держать речь перед воинами Медвежьего племени и объявлю им, что нам делать.

– Немедленно созвать? Но сейчас ночь.

– Немедленно, – повторил вернувшийся домой вождь тоном, не допускающим возражений.

– Хау. Ты возвратился к нам. Я исполню твое первое желание.

Чапа поднялся и, хромая, направился к выходу: в недавних боях он был ранен в ногу.

Молодой вождь остался у огня, он по-прежнему сидел не шевелясь. Он окинул вигвам испытующим взглядом. Убранство шатра было таким же богатым, как раньше. Вигвамы Медвежьего племени не пострадали от кровопролитных боев, разыгравшихся севернее Черных холмов, и индейские семьи сохранили все свое имущество, кроме оружия. Токей Ито незаметно поглядел на сестру, пытаясь справиться со своими чувствами. Уинона шила тулуп из бизоньей шкуры мехом внутрь, из тех, что дакота обыкновенно носили зимой. Руки ее легко и уверенно управлялись с вырезанным из кости шилом; казалось, она полностью погружена в работу. Вот она сделала последние стежки, отрезала конец жилы, служившей ей вместо нити, вытащила шило и спрятала его в расшитую сумочку, которую носила на поясе. Обеими руками подняла она готовый тулуп повыше и окинула придирчивым взглядом свою работу. Видимо, она осталась довольна. Она встала, развернула лежащую на полу огромную медвежью шкуру и извлекла оттуда пару подбитых мехом мокасин. Тулуп и мокасины она принесла брату вместе с горшочком медвежьего жира и лоскутом кожи, чтобы он мог, как положено, натереться этой мазью и одеться. Он поблагодарил ее одним взглядом и облачился в принесенную одежду. Тем временем Уинона достала деревянный обод с начатой сеткой из бизоньих жил и принялась натягивать их вдоль и поперек. Когда выпадало много снега и прерию покрывали высокие сугробы, дакота надевали такие снегоступы с загнутым кверху концом, чтобы не проваливаться. Уиноне пора было завершать работу, ведь небо потемнело, а влажный, тяжелый воздух предвещал скорые обильные снегопады.

Монгшонгша, Плакучая Ива, не бралась ни за какую работу. Безмолвно, словно скорбь лишила ее разума, сидела она во тьме и непрестанно поглаживала пустую колыбель.

Уинона доплела снегоступы еще до того, как вернулся Чапа. Тот пропадал долго.

Токей Ито подошел к медвежьей шкуре и попросил сестру показать, что еще там скрыто. Уинона откинула лежащее под медвежьей шкурой кожаное одеяло, открыв клочок земли, и указала брату на пластину дерна, аккуратно вырезанную по краю, так чтобы ее можно было вынуть. Под ней был спрятан сверток с оружием, которое молодой вождь, отправившись год тому назад на переговоры с бледнолицыми, не взял с собою в форт, а оставил в деревне: его белый костяной лук, гибкая, упругая палица и боевой топор. Это оружие было запрещено в резервации. Уинона снова тщательно спрятала его.

Токей Ито увидел также на полу тяжелые кожаные полотнища, прежде покрывавшие его собственный вигвам. Сознание того, что его оружие и части его вигвама спасены, придавало ему силы жить и бороться дальше.

– Шонка и его сообщники часто проводили обыск в этом вигваме, – поведала Уинона брату. – Приходя в деревню, они каждый раз обыскивают этот шатер, чая найти оружие. Но пока еще ничего не нашли.

Вождь снова сел к огню. На щеках у него горел лихорадочный румянец. Сейчас ему помогла бы парная баня, но времени на это не было. Неужели Чапа Курчавые Волосы еще не вернулся? Может быть, Хавандшита противится его решению? Этот могущественный старый деревенский шаман и молодой военный вождь никогда не понимали друг друга.

Единственной в индейской деревне, кто пользовалась уважением как шаманка и потому могла выступить против Хавандшиты, была Унчида, мать Маттотаупы.

– Жива ли еще наша бабушка? – спросил возвратившийся из плена вождь, теперь мысля вслух.

Уинона хорошо знала брата и почувствовала, как голос его дрогнул.

– Да, жива. Она поселилась в вигваме Хавандшиты.

Токей Ито ничего не сказал на это. Он стал дожидаться прихода Чапы. Ожидание его затянулось, и молодой вождь остался один у огня. Ни один воин не пришел поприветствовать его. Может быть, Чапа Курчавые Волосы еще не осмелился передать весть о возвращении преданного и плененного вождя в другие вигвамы? И точно ли ни один из воинов не видел, как бывший вождь возвратился в деревню, и не преисполнился радости?

Пока возвратившийся из плена вождь, сидя у огня, ждал вестей, пока его воля и его ум с каждой минутой все жестче подавляли чувства, облекая их непробиваемой броней, в Священном вигваме пребывали трое. Они являли собой три возраста: Хавандшита уже перешагнул порог девяностолетия, Унчида достигла шестидесяти, а Чапе исполнилось двадцать четыре года.

Чапа принес важные известия.

Хавандшита неотрывно смотрел в огонь, на маленькие, беспокойно извивающиеся языки пламени. Унчида, сидя несколько поодаль, наблюдала за шаманом. Лицо древнего старика, морщинистое, неподвижное, казавшееся особенно темным на фоне седых волос, напоминало вырезанную из дерева маску. Губы у него были тонкие, но рот не запал. Трудно было догадаться, о чем размышляет шаман, ибо он и сам не мог до конца разобраться в своих мыслях, и сам гадал, как поступить.

Дело было в том, что вернулся Токей Ито.

Хавандшита ясно помнил день, когда впервые почувствовал врага в сыне Маттотаупы, носившем в ту пору еще детское имя Харка. Сыну вождя сравнялось тогда, пожалуй, девять зим, а вигвамы Медвежьего племени еще стояли в то время на лугу на южном склоне Черных холмов. Случилось это в погожий день, в воздухе ощущалась близость весны. Лесная земля чавкала под ногами, впитывая растаявший снег, пели птицы, ветви деревьев стряхивали свое белое бремя, и осыпающийся снег попадал людям за шиворот, а мустангам – на спины, покрытые зимней шерстью. Большинство взрослых мужчин и юношей ушли из лагеря на охоту. Однако Хавандшита, старый шаман, остался в деревне, поняв, что для него наступает особенный день.

В тот день он решил избрать себе среди мальчиков нового ученика. До того семь лет творил он заклинания и умилостивлял духов без ученика и помощника, ибо его прислужник и преемник, которого надеялся он посвятить в тайны шаманского камлания, погиб в боях с абсарока. Однако шаман уже в ту пору был стар, постепенно еще больше старел и дряхлел и хотел воспитать полноправного наследника, которому мог бы передать знание священных тайн, до того как достигнет столетнего рубежа. Он давно уже присматривался к деревенским мальчикам в поисках подходящего ученика и втайне, еще не оглашая своего решения, наконец остановил свой выбор на старшем сыне Маттотаупы, Харке Ночное Око Твердый Камень. Хавандшита знал, что быть избранным учеником шамана, который впоследствии займет место своего учителя, – величайшая честь для любого мальчика и для отца этого мальчика и о подобной чести все могут лишь втайне мечтать.

Харка Ночное Око Твердый Камень, по-видимому, обладал всеми качествами, которые хотел бы видеть в своем преемнике Хавандшита. Он был умен, силен, немногословен и молчалив, насколько этого можно ожидать от ребенка. Прежде чем отправиться вечером в вигвам вождя, отца Харки, и сообщить ему о своем выборе, Хавандшита в этот день на исходе зимы хотел в последний раз понаблюдать за избранным мальчиком. Ночью накануне ему было ниспослано счастливое видение. В вещем сне старику предстал великий змей, с которым он всегда говорил, впадая в транс перед принятием важных решений, и который всегда незримо сопровождал его, подобно бесплотному духу, с тех пор как сам он в юности, претерпев телесные и душевные муки, был исторгнут из сообщества других мальчиков и превращен в ученика шамана.

Хавандшита вновь узрел себя самого, идущего в сосновой роще по тающим сугробам, хотя в действительности он сидел в своем вигваме в резервации, молча, с враждебным видом уставившись на тлеющие угли.

Этот Харка – Токей Ито – снова вернулся живым!

Тогда, пятнадцать лет тому назад, Хавандшита с ужасом осознал, каким характером и душевными качествами обладает сын Маттотаупы.

В тот предвесенний день старый шаман отправился в лес, не застав у вигвамов ни одного мальчика помладше. Однако множество детских следов подсказало ему, что вся мальчишечья ватага бросилась в лес в том же направлении, что и он, и шаман стал тихо, не покидая укрытия, пробираться вслед за детьми, желая еще раз втайне понаблюдать за своим будущим учеником в эти последние часы перед принятием окончательного решения.

Незаметно подкрался он к мальчикам, собравшимся в условленном месте под дубом. И тут ему показалось, что сейчас он обратится в ледяную статую.

Перед ним разыгрывалось шаманское действо вроде тех, что сам он иногда совершал с воинами.

Харка Ночное Око Твердый Камень изображал шамана. Он облачился в одеяния, напоминающие шаманские, но Хавандшита тотчас же его узнал. Мальчик точно повторял движения и жесты шамана во время камлания. Это была невиданная дерзость, но не в ней таилась для старого шамана главная угроза. Хавандшита пришел в ужас, увидев, что все мальчики покорно подчиняются воле Харки, словно повинуясь некоему гипнозу. Даже при появлении шамана они не тотчас же пришли в себя. Хавандшита был потрясен. В этот миг ему показалось, будто юнец Харка похитил его колдовскую силу. Вор даже обмотал голову змеиной кожей!

Сам Харка Твердый Камень первым среди своих друзей заметил старого шамана и словно прирос к месту. Наконец остальные мальчики пришли в сознание. С криками ужаса бросились они врассыпную.

То, что происходило в последующие дни и недели, мальчики запомнили на всю жизнь. Никогда прежде и никогда потом не подвергали их родители столь суровому наказанию. До начала лета отцы не сказали своим сыновьям ни единого слова. Хавандшита настоял, чтобы Маттотаупа на двенадцать дней и двенадцать ночей отдал ему Харку в Священный вигвам. Он жаждал вернуть себе, отнять у дерзкого мальчишки свою колдовскую силу. Он жаждал узнать от него самого, как он похитил ее у шамана. Однако мальчик отчаянно сопротивлялся и, как ему казалось, говоря правду, стоял на своем: он-де хотел только поиграть в шамана, только притвориться, что камлает, а другим мальчикам нравилось изображать испуг и подчиняться его воле. За те двенадцать ночей, что Харка провел в Священном вигваме, Хавандшита ни разу не увидел во сне великого змея. Это было самое ужасное, что могло случиться со стариком. Он решил во что бы то ни стало покорить Харку и вернуть себе отнятую волшебную силу. Но мальчик остался несгибаем. Никому, даже собственному отцу, Харка никогда не рассказывал, каким образом шаман пытался сломить его.

А Хавандшите перестал являться в сновидениях великий змей. Великий змей никогда более не говорил с ним.

Год спустя мальчики избрали Харку своим предводителем, и военный вождь дал на то согласие.

С тех пор Хавандшиту мучил страх, что у него навеки отнята волшебная сила, в которую он твердо верил. Но никто, никто не должен был узнать об этом! Ночи напролет старик бил в барабан; он заклинал духов и пытался погрузиться в вещие сновидения. Иногда ему это удавалось, но сны духи ниспосылали ему путаные и бессвязные. Ни один воин и ни один юнец не подозревал об этих страданиях шамана, хотя по временам мужчины племени выражали недовольство своим жрецом. Детей строго наказали за неподобающую шалость, и для всех, кроме Хавандшиты, заслуженной карой дело совершенно исчерпывалось. Его, однако, преследовал страх, что воины рано или поздно обнаружат утрату им колдовского дара, и потому шаман, притворяясь могущественным, как прежде, жил в постоянном, неизбывном ужасе. Если воины исполняли ритуальную пляску и молились о ниспослании бизоньих стад, а бизоны так и не появлялись, то племя голодало, а Хавандшита бился в судорогах у себя в вигваме, мучимый сознанием своего мнимого бессилия. Он решался на самые удивительные и рискованные уловки и обманы, лишь бы убедить племя в своем колдовском могуществе. Ему еще раз удалось ввести всех в заблуждение. Потом он истязал самого себя и до изнеможения бил в барабан, моля великого змея явиться. Он начал ненавидеть и преследовать Харку и Маттотаупу, отца мальчика. Ему удалось изгнать Маттотаупу. Однако ему не удалось помешать возвращению сына изгнанника, и спустя десять лет тот снова был принят своим племенем. Татанка-Йотанка, более могущественный и влиятельный шаман, не дал Хавандшите принести Харку в жертву у позорного столба.

В конце концов старик взял себе в ученики и преемники Шонку, врага Харки. Но Шонка в сущности оказался слабым, а теперь перебежал к бледнолицым. Хавандшита ненавидел бледнолицых за то, что они не верят в Священные Тайны. Но он знал также, что сами они владеют тайнами, которые он считал истинным волшебством. Он страстно жаждал приобщиться этих тайн и сумел это сделать. Но на что ему это тайное знание в резервации? Воины уже не требовали волшебства столь настойчиво, как прежде, ведь они знали, что это не шаман пригоняет им бизонов, а всего-навсего агент резервации – бычков.

Хавандшита некогда умел не только погружаться в вещие сны и околдовывать своих соплеменников. Он был также храбрым воином и за свою долгую жизнь успел многому научиться, многое испытать. Однако он редко вспоминал о том, что и вправду знал. Все его помыслы были направлены только на то, чтобы вернуть прежнюю волшебную силу и могущество, в реальность которых он свято верил.

А теперь этот сын Маттотаупы вернулся живым.

Хавандшита вновь растерялся, ибо прежде не верил видениям Уиноны. Но и она сейчас была сильнее него. Да к тому же Унчида перебралась в Священный вигвам, по-видимому лишь для того, чтобы излучать собственную магическую силу. Он не мог подчинить себе эту женщину, которая три года тому назад подняла всю индейскую деревню на борьбу за возвратившегося из изгнания Харку.

А теперь этот сын Маттотаупы, живой и невредимый, как ни в чем не бывало расположился неподалеку в вигваме Четансапы.

Хавандшита пребывал в растерянности и смятении. Он долго и мучительно размышлял, не зная, как поступить, но вот наконец его осенило, как заразить своей растерянностью и смятением всех воинов, чтобы они сочли собственным тот выбор, который он за них сделает. Резким, каркающим голосом он потребовал от Чапы Курчавые Волосы, до сих пор безмолвно ожидавшего его суда, чтобы тот созвал собрание Совета, как хотел молодой вождь.

Тем временем Токей Ито, судьбу которого решал его старый враг Хавандшита, по-прежнему сидел в одиночестве у огня в вигваме Четансапы.

В конце концов полог вигвама приподнялся, и на пороге вырос Чапа. Вид у него был нерадостный. Он опустился на пол напротив Токей Ито, достал трубку, но не закурил. Он долго молчал, не отваживаясь заговорить.

– Хавандшита объявил, что готов созвать собрание Совета, – наконец сообщил он. – Если ты настаиваешь, старейшины сойдутся сегодня же ночью. Но только в том случае, если известят Четансапу и он тоже примет участие. Другие члены Совета опять не могут с этим согласиться. Четансапа находится в бегах. В глазах Длинных Ножей он убийца. Если Четансапа примет участие в нашем собрании, оно превратится в сборище мятежников. Но наши воины не могут поднять восстание и не хотят даже пытаться. У нас нет оружия; наши ножи слишком коротки, чтобы помериться с винтовками бледнолицых, и мы слишком долго вели тщетную борьбу. Своим приговором Хавандшита снова завлек тебя в ловушку.

Токей Ито не ответил на это.

– А можете вы привести Четансапу сюда, в его собственный вигвам? – только и спросил он.

– Можем, но он подвергнет всех нас опасности, и никто из нас от этого не выиграет. – Чапа с трудом заставил себя произнести эти слова. – Нам придется спрятать и тебя, брат мой, подобно тому как мы прячем Четансапу. Нам запрещено давать тебе приют. – Чапа Курчавые Волосы беспомощно взмахнул рукой и обвел взглядом стены вигвама, словно ища, но не находя выхода. – О мой вождь! Твоя нога переступила порог наших шатров лишь для того, чтобы снова их покинуть!

– Нет, Чапа. – Вернувшийся домой Токей Ито говорил едва слышно, однако с той решимостью в голосе, которую придает непоколебимое сознание собственной правоты. – Я не покину более вас и ваши вигвамы. Я возьму вас с собой. Мы уйдем из резервации.

Чапа Курчавые Волосы в изумлении воззрился на своего собеседника:

– Что ты сказал? Мои уши, верно, тебя не расслышали.

– Нет, ты все понял правильно.

Токей Ито затушил трубку, чтобы говорить без помех.

– Сегодня ночью вы свернете свои вигвамы. Ваши женщины и дети соберут все имущество. Красный Лис распускает вольных всадников. Границу здесь не охраняют. Глаза и уши Длинных Ножей следят только за Тачункой-Витко. Если мы уйдем, то сегодня ночью они не смогут нам помешать. Я хочу перебраться вместе с вами в Канаду: там мы найдем новую родину, там мы обретем свободу. Хау.

Чапа Курчавые Волосы поглядел сначала в огонь, а потом на изможденного человека, сидевшего напротив.

– Ты собираешься выгнать наших женщин и детей из шатров и заставить их идти по снегу невесть куда, потому что сам не можешь остаться с нами? Это твоя месть или в тебе говорит горячечный бред?

Кровь бросилась Токей Ито в лицо, он потемнел от гнева.

– С тобой говорит твой вождь!

Чапа вскочил на ноги:

– Наших славных вождей побеждают на поле брани и приговаривают к изгнанию. Неужели ты более велик, чем они?

– Я их сын и младший брат.

– По-твоему, мы должны покинуть свое великое племя?

– Мы не забудем своих отцов.

– По-твоему, мы должны бросить все, что еще не отобрали у нас вачичун?

– Мы бросим все, откажемся от всего, кроме собственной свободы!

– Нам придется многому учиться, Токей Ито.

– Мы будем учиться, чему захотим и как захотим.

– Это все в прошлом.

– Нет, пока я жив… Мы отправимся на север за Миссури!

– В охотничьи угодья наших заклятых врагов из племени сиксиков?

Токей Ито подошел к Чапе почти вплотную и пристально посмотрел ему в глаза.

– Чапа Курчавые Волосы! Я не могу сказать тебе больше, чем уже слышали твои уши. К тому же у меня нет времени. Нам остается всего несколько часов, чтобы опередить врагов и сделать первые шаги на пути к свободе. Уйдем в Канаду!

– Вачичун явятся и туда, перестреляют все бизоньи стада и запрут нас в резервации. Мы никогда больше не сможем охотиться, вождь!

– Ты прав. Бизоны перебиты. Нам придется жить как-то иначе. Здесь ты, пленник Длинных Ножей, прозябаешь на скудной почве, которая ничего не родит. Разве не лучше найти плодородные земли и научиться разводить там скот, сеять и собирать урожай, сохранив свободу?

Друг потрясенно воззрился на него:

– Ты знаешь, я тоже давно мечтал об этом, но сейчас мы побеждены. Дакота постигла такая же судьба, что и некогда чернокожих, моих предков. Мой отец бежал к дакота, чтобы обрести свободу, а я вместе с вами снова попаду в рабство!

– Уйдем отсюда!

Вождь схватил своего товарища за плечо и сильно сдавил.

– Долгие годы мы сражались бок о бок. Сегодня ты не должен бросать меня, Чапа!

Тот судорожно сжал кулаки.

– Ты все говоришь правильно, – снова прошептал он, – но у нас нет больше сил.

Чапа Курчавые Волосы стал медленно отходить от вождя, пока не уперся в стену вигвама. Тогда он прижался лбом к сосновой жерди, удерживающей полотнища шатра. Черты его исказились от невыносимой душевной боли, но взгляд больших черных глаз с тоской пытался прозреть будущее, где исчезнут ужасы угнетения и воцарится свобода.

Вернувшийся из плена остановился у огня, озаряемый отблесками мерцающих язычков пламени, словно скользившими вверх по его телу и игравшими на его лице. Он поглядел на своего товарища, но тот все не оборачивался.

Вождь снова сел на пол, закусив потухшую трубку. В глубине вигвама притаились женщины, которые безмолвно внимали беседе мужчин. Внезапно рука Монгшонгши, безостановочно гладившая колыбель, замерла; не довершив своего движения, застыла она в воздухе, подобно высохшей или заколдованной древесной ветке. Когда Чапа объявил, что брат ее вернулся лишь для того, чтобы вновь покинуть племя, лицо Уиноны залила смертельная бледность. Однако, услышав последние слова брата, девушка словно стряхнула с себя тягостный морок, очнулась от кошмарного сна, приободрилась и вновь обрела способность ясно мыслить и принимать решения. Он придал ей силы, и, воодушевляемая и ведомая волей брата, она вышла из шатра.

Она направилась прочь из деревни на поиски мальчика Хапеды, сына Четансапы, и нашла его в пустынной ночной прерии: он стоял совершенно один.

– Где Часке? – спросила девушка. – И почему ты не в вигваме?

– Мы с Часке ходили вон к тому утесу. У Токей Ито еще остались Буланый и Охитика. Часке стережет их. А я тут стою и думаю.

– Беги разыщи скорей отца! Мой брат хочет с ним поговорить.

– Уинона! – Юношески тонкий, Хапеда при этих словах расправил плечи и приосанился. – Мой отец позволил мне навещать его в его укрытии среди скал, если нужно сообщить ему что-то важное. А тут вождь хочет поговорить с ним! Это важно. Нет ничего важнее этой вести.

Хапеда исчез. Вокруг было тихо и уже совершенно темно, ведь восходящую луну и звезды скрывали облака.

Девушка вернулась в вигвам и снова села у стены рядом с Монгшонгшей. «Вскоре Четансапа будет с нами», – объявила она. Монгшонгша вздрогнула.

Все стали ждать.

Наконец появился Четансапа. Ни единый звук не возвестил о его приходе. Он подкрался к шатру совершенно бесшумно. Высокий, чудовищно исхудалый, он проскользнул внутрь у самого пола через прорезь между полотнищами. Еще не успев подняться, он внимательно обвел лихорадочно поблескивающими глазами вигвам и его обитателей. Потом он встал, по-видимому с усилием, и подошел к очагу. Вождь заметил лубяные повязки и две открытые гноящиеся раны, терзающие его друга. На его узкой голове виднелся шрам от нанесенного ножом удара. На лицо Четансапы наложили свой отпечаток голод, жажда и ненависть, и, прежде чем перейти к огню, он еще раз затравленно обвел взглядом шатер. Но потом его охватила бурная, ничем не сдерживаемая радость оттого, что весть, принесенная Хапедой, оказалась правдой.

Он не стал садиться. Токей Ито поднялся со своего места.

– Токей Ито! – поспешно заговорил Четансапа. – Мой вождь, наш брат! Ты вернулся. Из моего вигвама тебя не изгнать койотам.

– Я знаю, Четансапа, что ты поддержал меня и сражался за меня.

Четансапа жестом остановил его:

– Ты тоже не забыл меня; ты призвал меня. Догадывается ли Шонка о том, что ты вернулся?

– Он будет искать меня здесь.

Тем временем Монгшонгша поднялась с пола и теперь стояла рядом с мужчинами. В руках она держала двух жареных ворон, – угощение, приготовленное для супруга.

Четансапа издал странный звук, в котором с трудом можно было узнать смех.

– Съешь ворон сама, – откликнулся он на безмолвную заботу Монгшонгши, – или отдай их Хапеде. Мне больше не нужно мясо.

Он снова повернулся к вождю. Монгшонгша, сгорбившись, вернулась на свое место в глубине вигвама.

– Мои силы иссякли, – объявил воин своему вождю. – Мои раны более не исцелятся. Я умираю, но это меня не тревожит. Я больше не хочу жить, таясь и прячась, и по ночам проскальзывать в собственный вигвам за едой, лишая Хапеду последних крох. Я умираю, но не хочу умереть в одиночестве.

– Ты не умрешь, Четансапа.

Казалось, воин не расслышал этих слов. Схватив вождя за руку, он лихорадочно продолжал:

– Ты понял меня, Токей Ито? Я умру, но ты должен будешь отомстить за меня. Брось клич нашим воинам. Пусть возьмутся за ножи и борются. Если останемся здесь, все передохнем, как скот. Мы не должны этого допустить. Слышишь меня?

– Ты прав, – отвечал молодой вождь. – Оставаться здесь нельзя. Мы уйдем, этой же ночью.

Четансапа хотел было сесть, но силы ему изменили, ноги подкосились, и он упал наземь. Токей Ито бросился к нему, уложил на одеяла и шкуры и опустился рядом с ним на колени. Воин едва переводил дыхание. В вигваме надолго воцарилась тишина.

– Что ты на это скажешь? – наконец спросил он.

– Мы выбираем жизнь, – отвечал Токей Ито.

Услышав эти слова, Четансапа словно окаменел. Однако постепенно его черты исказила злая усмешка.

– Татанка-Йотанка убежал, бросив нас. Тачунка-Витко сдался. А Токей Ито переметнулся в стан трусов, он хочет выжить. – Раненый говорил с трудом, но, одушевляемый горячечным волнением, находил в себе силы, задыхаясь, отрывисто и резко вопрошать:

– Скажи мне… Ты будешь бороться и, провожая меня в вечные охотничьи угодья, на прощанье подаришь мне скальпы Длинных Ножей или ты сложил оружие?

– Четансапа! Мы будем бороться, но не так, как видится тебе сейчас. Ты уйдешь с нами. Ты нам нужен.

Казалось, Четансапа какое-то время пытался постичь смысл этих темных речей или по крайней мере поверить им, но потом ожесточенность преследуемого и затравленного вырвалась наружу.

– Токей Ито! – произнес он. – Ты знаешь, что я всегда считал тебя своим младшим братом. Но если ты превратишься в труса… мне будет за тебя стыдно. Чтобы вновь вселить в тебя мужество, я скажу тебе правду, от которой ты уже не сможешь отвернуться.

– Я ни от чего не отворачиваюсь. Я пойду своим путем и возьму с собой наших людей, даже если мне придется заставить их силой оружия. Хау!

– Выслушай меня и постарайся понять. Ты сын предателя. Если хочешь стать воином и вождем – борись. Но если не хочешь бороться…

Токей Ито снова встал во весь рост.

– Ты говоришь со мной так, – промолвил он, – как говорил некогда Шонка. После того как я сделаю то, что обязан сделать для Сыновей Большой Медведицы, их женщин и детей, ты можешь меня убить. Но не раньше. Тебе меня не сломить.

Четансапа тоже попытался снова подняться со шкур, но бессильно опустился наземь.

Молодой вождь подал знак Монгшонгше и Уиноне, и женщины приблизились к ложу Четансапы, чтобы перевязать его раны и напоить его отварами целебных трав. Оказав раненому помощь, Монгшонгша, дрожа, застыла у его постели.

– Он должен снова уйти из этого шатра, – произнесла она, обращаясь к Уиноне. – Если Шонка найдет его, то немедля убьет. Нам нужно перенести его в его убежище среди скал.

– Он останется у нас, – спокойно возразила Уинона. – Один, в глуши, он умрет еще до рассвета.

– Он должен уйти! – повторила Плакучая Ива, вспылив от страха. – Если бледнолицые найдут здесь Четансапу, то убьют не только его, но и Хапеду, моего единственного сына.

Тяжелораненый лежал с открытыми глазами и, по-видимому, все понимал, хотя и не в силах был говорить.

Токей Ито повелительным жестом остановил Монгшонгшу.

– Пока я здесь, Шонка не убьет никого из наших детей. Уинона сказала правильно. Четансапа останется здесь, как сам того хочет. Тому, кто нападет на него, придется сражаться со мной. Хау.

Раненый перевел глаза на своего вождя, но лишь на мгновение, и взгляд его был мрачен.

Токей Ито подошел к очагу, но не стал садиться. Его тоже сжигала лихорадка, он с трудом заставлял себя собраться с мыслями. Возможно, вскоре силы изменят ему, как Четансапе. Враги Медвежьего племени уже многого добились. Токей Ито и Четансапа, два грозных воина, теперь уподобились подстреленным оленям. А Чапа Курчавые Волосы тем временем устало и подавленно оперся на жердь, поддерживающую полотнища вигвама.

Уинона подошла к брату и протянула ему маленький кисет, наполненный благоухающей травой.

– Съешь ее, она победит дух твоего недуга. И позволь мне поведать о своем намерении. Ты вождь и сможешь либо согласиться с ним, либо отвергнуть его.

– А что ты намерена сделать?

– Если мы хотим еще нынешней ночью уйти из резервации, то должны собрать вещи во всех вигвамах. Я обойду все шатры и оповещу женщин. Мы последуем за тобой, потому что ты принял верное решение, и мы должны сделать, как ты сказал.

– Иди, Уинона, и поговори с женщинами и с мужчинами.

Девушка тотчас же отправилась выполнять поручение.

– Где Хапеда? – пробормотала Монгшонгша. – Уже ночь, куда же он запропастился?

Токей Ито расслышал ее шепот. Он сам удивлялся тому, что мальчик не вернулся в родной вигвам вместе с отцом. Но предводитель Молодых Собак и сам мог постоять за себя, хотя ему сравнялось всего одиннадцать.

Токей Ито распахнул полы медвежьей шкуры и извлек оттуда венец из орлиных перьев, который показала ему Уинона. Он возложил орлиную корону себе на чело, исполнившись решимости предстать перед Сыновьями Большой Медведицы как их вождь.

Чапа выпустил жердь вигвама и медленно, с опущенной головой, приблизился к очагу.

– Брат мой… – запинаясь, начал он. – Уинона хочет обойти все вигвамы, а значит, побывает и в моем. Но мать моей матери одержима злым духом, он с каждым днем буйствует все более неистово. Боюсь, дух этот нападет на Уинону.

– Возможно. Но Уинона не боится.

– Я пойду и буду защищать ее у себя в вигваме.

– Ты нужнее мне здесь.

Чапа повиновался и остался, готовясь, если потребуется, сражаться за своего вождя. Сквозь прорезь между полотнищами у входа в вигвам проскользнул Хапеда. Он тотчас же подошел к Токей Ито, и тот дал ему разрешение заговорить.

– Мы с Часке сидели в дозоре, – быстро и взволнованно рассказал мальчик. – я хотел тотчас же известить тебя, если появится Шонка, чтобы он не застал вас врасплох у нас в вигваме. Но он еще не прискакал. Зато приехал Шеф-де-Лу, которого вачичун называют также Тобиасом, и он дожидается возле того утеса, где стреножен Буланый. Шеф-де-Лу сказал мне, что сюда уже направляется Шонка с тремя вооруженными людьми. Вот что он поручил мне передать тебе, вождь. А еще Шеф-де-Лу спросил, как ему быть, прийти ли к тебе в вигвам или и дальше стоять на страже.

– Пусть скачет к ближайшей границе – по направлению к Че сапа – и разведает, сможем ли мы там пройти, свободен ли там путь. На своем пегом он доедет отсюда до границы резервации и снова вернется за два часа. Пусть немедля доложит мне о том, что ему удалось разведать. А ты вместе с Часке и дальше будешь стоять на страже у того самого утеса.

– Хорошо.

Глаза у мальчика засияли. Он снова исчез.

Молодой вождь вышел из вигвама, где царили сумерки, и его тотчас же объяла непроглядная ночь. Плотные облака скрывали луну и звезды. Ни единый луч света не проникал в эту тьму, кроме слабого мерцания ледяной корки на дне заболоченного пруда. Ветер утих. Наверное, вскоре снова пойдет снег. Поблизости выли немногочисленные собаки. Их оставалось всего пять или шесть. Большинство собак голодные дакота уже забили и съели.

Вождь присмотрелся и прислушался. Он различил, как между вигвамами замелькали отдельные фигурки. Они исчезали в одном шатре и тут же выбегали из него, чтобы юркнуть в следующий. Во мраке он сумел узнать Уинону. Вместе с ней вигвамы обходили две маленькие девочки. Когда одна из них пробегала мимо вождя, тот окликнул ее:

– Грозовое Облако!

Девочка стрелой метнулась к нему.

– Что говорят в вигвамах?

– Женщины хотят уйти все как одна, ведь здесь их дети голодают и здесь нет воды. Те, кто слышал о твоем намерении, уже собирают вещи. Мужчины не мешают им.

– А мужчины молчат?

– Некоторые молчат и ждут, что скажет на это Хавандшита, шаман. Но трое Воронов уже приняли решение, они поддерживают твой план. Они не такие умные, как Чапа Курчавые Волосы, и потому не видят всех опасностей, и они не такие гордые, как Четансапа, и потому не хотят браться за оружие. Они предали тебя, вождь, но теперь, когда ты показал им путь и дал надежду, они пойдут за тобой.

– Так сказала Уинона?

– Да, это ее слова. Женщины и немало мужчин считают Уинону великой шаманкой, провидящей тайны, ведь она всегда предсказывала, что ты жив и вернешься!

– Предупреди тех, кого еще не успела. Я скоро подам вам сигнал. Тогда приходите ко мне, все сразу. С Хавандшитой я поговорю сам.

Молодой вождь поднес к губам сигнальную дудку, которую доверил ему Тачунка-Витко, и протрубил пронзительный, звонкий сигнал, напоминающий крик молодого орла.

Как по мановению волшебной палочки вокруг него во тьме распахнулись полотнища вигвамов. Звук созывающей на войну дудки был знаком каждому дакота с детства, еще мальчиками они привыкали, едва услышав этот сигнал, пробуждаться ото сна и вскакивать на ноги. Того, кто под свист военной дудки еще протирал глаза, подвергали осмеянию и осыпали обидными прозвищами. Ноги сами несли дакота на пронзительный призыв дудки, словно бы без участия воли и сознания. Так было заведено во дни свободы, и ни один воин не мог и помыслить о том, чтобы, расслышав сигнал, не предстать перед своим вождем. Сегодня же ни один не знал, откликнется ли его собрат на призыв вождя, потому что единство дакота, считавшееся столь же естественным, сколь и нерушимым, ныне было поколеблено. Но когда воины выбежали из вигвамов и увидели, что на призыв вождя ответили их соседи, всех охватило предчувствие чего-то важного. Старый Ворон и оба его сына первыми присоединились к вождю. Чотанка, Острие Копья, Ихасапа тоже примкнули к Токей Ито. После воинов показались также женщины, девушки и дети. Они теснились напротив входа в вигвам. Пришли все женщины, кроме Унчиды, и молодому вождю ее очень не хватало. Огонь в очаге разгорелся сильнее и ярко осветил вернувшегося из плена вождя в венце из орлиных перьев.

– Он жив! – раздалось множество голосов, частью ликующих, частью еще робких и недоверчивых. Тот, кого считали погибшим, стоял перед дакота живой, и многие увидели в этом ниспосланный духами знак и решили следовать за Токей Ито.

Молодой вождь еще не проронил ни слова. Он снова и снова пристально всматривался в ночную тьму, ища испытующим взглядом также и одного из мужчин. На зов его пока не явился Хавандшита, шаман, врачеватель и старейшина, вождь, возглавляющий Медвежье племя в мирное время. Все ожидали его прихода, ведь по старинному обычаю военный вождь не мог осуществить ни одного начинания, не заручившись согласием вождя, принимавшего решения в мирное время.

Почему же Хавандшиты все не было? Четансапа, на присутствии которого настоял шаман, явился. Он пришел, хотя не в силах был ни слушать, ни говорить, ни даже подняться на ноги. Но воины более не стыдились объявленного вне закона. Они оставили Четансапу в его вигваме и не стали снова изгонять в пустыню.

Хавандшиты все не было.

Молодой вождь собрался с духом и один обратился к воинам, и хотя говорил он негромко, часто прерываемый приступами кашля, в ночной тьме его поняли все обитатели деревни Медвежьего племени.

– Мужчины племени дакота! Я вернулся из плена, на который обрекли меня предатели, Красный Лис и Длинный Нож Джекман. Я вернулся к вам, но Шонка хочет вновь изгнать меня из ваших вигвамов. Хорошо, я уйду. Но я уйду не один. Я пришел, чтобы увести всех вас с вашими вигвамами из резервации в далекий край, в леса и луга на севере, за Миссури, туда, где мы сможем обрести свободу.

Молодой вождь ненадолго замолчал. Он почувствовал, как среди слушателей растет напряжение.

– Однако, прежде чем вы вместе со мной сделаете первый шаг, я хочу сказать вам правду про вашу жизнь здесь, в бедленде, и про тот путь, которым я вас поведу. Мужеству, чтобы победить, необходимо знать правду. Этому я научился на собственном горьком опыте.

– Хау! – крикнул из рядов слушателей Старый Ворон.

– Знаю, что вы страдаете от голода и жажды и что вас обманывают, – продолжил свою речь вождь. – Может быть, Великий Отец бледнолицых, правящий в Вашингтоне, рано или поздно преклонит к вам слух, узнает об обмане, и тогда вы и ваши дети получите жирных пестрых бизонов и съедобное тушеное мясо, которое вам причитается. До того очень многим из нас придется умереть от голода и болезней, и тогда, может быть, оставшиеся насытятся и, округлые и гладкие, станут исполнять перед бледнолицыми наши пляски, им на потеху.

Вождь окинул взглядом толпу. Никто не шелохнулся.

– Неужели нам теперь превратиться в презренных собак и смириться с тем, что вачичун будут пинать нас ногами? – спросил Чотанка.

– Может быть, вачичун перестанут пинать вас ногами, – ответил вождь. – Но вам придется остричь волосы по их приказу. Вы не сможете поговорить с братьями из вашего же собственного племени, ибо вачичун разделят вас. На этой земле у вас никогда не будет достаточно пропитания, вам придется терпеть голод или ждать подачек от бледнолицых.

Тут раздались крики:

– Тогда уйдем из резервации!

– Поэтому я хочу увести вас в те края, – продолжал вождь, – где воды обильны, а трава зеленее и гуще, чем здесь. Путь туда далек, а зимой еще и очень тяжел. Некоторые смелые воины уже прошли этим путем или пытались пройти им. Чтобы вы представляли себе всю глубину опасности, с которой мы столкнемся, я повторю перед вами речь, обращенную вождем Хинматон-Йалаткитом[13] к своему племени шехептин. Когда племя шехептин постигла та же судьба, что сейчас дакота, и оно не смогло больше жить в своих прежних охотничьих угодьях, то суровой зимой, подвергаясь непрерывным нападениям преследователей, отправилось в далекий путь, надеясь вырваться в страну Великой Матери[14]. Однако когда это племя достигло границы, его мужчины, женщины и дети были столь измучены и истощены, а Длинные Ножи столь превосходили их численностью, что смелым шехептин пришлось сдаться в шаге от спасительной границы, за которой начиналась свободная прерия. В этот час вождь Хинматон-Йалаткит обратился к своим воинам со следующими словами: «Я устал от борьбы. Наши вожди убиты. Зрячее Стекло убит, Тохульхульсате убит. Все старики убиты. Теперь решение воевать или отказаться от борьбы принимают молодые. Тот, кто возглавил молодых, погиб. Стоят холода, а у нас нет одеял. Маленькие дети замерзают. Многие мои соплеменники бежали в горы, у них нет ни пропитания, ни одеял. Никто не знает, где они, – быть может, замерзли. Я хочу посвятить себя поискам своих детей, вдруг мне удастся найти их. Возможно, я найду их среди мертвых. Послушайте меня, вожди, я устал. Мое сердце преисполнилось боли и скорби. Солнце заходит. Я никогда больше не буду сражаться». Так говорил вождь, сдаваясь Длинным Ножам на границе, в одном шаге от свободы. Но нам предстоит пройти путь, столь же долгий и столь же тяжкий. Мы будем замерзать и голодать, и, возможно, нас будет преследовать кто-то из Длинных Ножей. Однако они не смогут выставить против нас большое священное железо, вроде тех орудий, что применили против отряда Тачунки-Витко. Нас мало. И в этом наше преимущество. Если мы не дадим сломить нашу волю, то сможем пережить зиму. Наше сердце не преисполнится боли и скорби. Нам придется тронуться в путь сегодня же. Мы уйдем отсюда. Если бы наши великие верховные вожди и наши великие шаманы оказались сейчас рядом с нами, то не посоветовали бы нам ничего иного. Если когда-нибудь до слуха их дойдет, что мы обрели свободу, то сердца их возрадуются. Я сказал, хау.

Когда вождь договорил, у вигвама показался старик Хавандшита.

Одновременно к женщинам присоединилась Унчида.

Молодой вождь покинул свое место у входа в вигвам. Следуя обычаю, он двинулся навстречу старому шаману, а поравнявшись с ним, взял его под руку и провел в вигвам Черного Сокола. Так как никто не опустил полог у входа, происходящее внутри можно было наблюдать беспрепятственно, и собравшиеся и дальше стали следить за Токей Ито и старцем. Вождь проводил Хавандшиту к очагу, и старец медленно опустился на пол.

Токей Ито сел напротив и подал знак Уиноне, которая тем временем вернулась в шатер. Девушка знала, что от нее требуется. Она достала какой-то предмет, заботливо сохранявшийся где-то в тайнике, развернула кожаную обертку, извлекла из нее священную трубку и на глазах у всех передала ее брату вместе с вышитым кисетом, полным табака.

Вождь взял трубку в руки. Ее длинный черенок был выточен из дуба, до середины обвит крашенными красной краской иглами дикобраза и отделан горностаевой шкуркой и хвостом редкого белого бизона. Головка трубки была вылеплена из красной глины, найденной на берегах Миссури. Священные холмы по берегам Миссури, где располагалось месторождение этой глины, были выбраны для этой цели не случайно. В этих холмах царил вечный мир. Так, согласно верованиям индейцев, заповедала людям таинственная, никогда не рождающаяся и никогда не умирающая Гром-птица, и нерушимый мир, установленный в этих холмах, служил людям напоминанием, что давным-давно, в начале времен и люди и звери жили в согласии друг с другом. На рассвете сыновья и дочери дакота до сих пор обыкновенно молили Вакан-танка, великую священную таинственную жизненную силу, ниспослать им подобный мир. Однако они пока не удостоились такой милости: вот и сегодня трубку мира и совета закурят лишь для того, чтобы облегчить возможные тяготы трудного перехода.

Токей Ито разжег трубку своим огнивом, и вот настал миг, которого все ожидали, затаив дыхание и боясь обнаруживать свой страх. По обычаю перед всяким важным начинанием вождь предлагал шаману священную курительную трубку. Если владеющий тайнами бытия шаман принимал трубку и курил, то тем самым объявлял, что готов поддержать вождя. Если же нет, то тем самым отказывался участвовать в его предприятии.

– Мы выступаем в поход!

Старец медлил.

– Мы уходим!

Зрачки шамана расширились, словно он узрел ниспосланное духами видение:

– Я слышу рев бизонов и голоса наших предков. Мы отступим в горы Большой Медведицы! Мертвые и бизоны вернутся!

– Вперед, за Миссури, ведет нас имя Тачунки-Витко!

Воинам сделалось не по себе, ведь резкие слова вождя уже предрекали раздор. Какое же решение примут вождь и шаман, совершив ритуал?

– Мы уйдем…

Токей Ито раскурил трубку и протянул старцу.

Шаман поднял руку и принял трубку.

– Мы уйдем.

После этого приговора среди собравшихся воцарилась тишина. Если бы кто-то произнес сейчас хоть одно слово, то Хавандшите пришлось бы вернуть трубку вождю и прервать священнодействие.

Старец поднялся на ноги и благоговейно сделал шесть затяжек, обратившись к небу и к земле, к четырем сторонам света: на восток, на запад, на юг и на север. Потом он снова опустился наземь и передал трубку молодому вождю, который тоже затянулся шесть раз. Сделав последнюю затяжку и выпустив колечко дыма, он протянул трубку Уиноне, и та бережно спрятала ее до следующего ритуала.

Хавандшита встал, и вождь проводил своего гостя к Священному вигваму. Все стали безмолвно ждать, пока он не выйдет. Он еще раз обратился к соплеменникам:

– Воины дакота! Мы уйдем. Так решил Хавандшита. А теперь ваш черед сделать выбор!

Вождь закурил маленькую, крашенную красной краской, искусно выточенную трубку войны и принялся дожидаться ответа своих сородичей. Испокон веков воины повиновались вождю добровольно, без принуждения.

Чапа Курчавые Волосы первым вышел из толпы и принял трубку войны, чтобы сделать следующую затяжку.

– Я пойду с тобой, мой вождь! Ты сказал нам сущую правду. Теперь я знаю, что ты поведешь нас вперед, не закрывая глаза на опасности, а зорко вглядываясь во мрак и исполнившись решимости победить. Вот потому-то я последую за тобой. Хау.

Теперь, когда вслед за шаманом к вождю примкнул тот, кто считался мудрейшим среди молодых воинов, остальные тоже отбросили все сомнения. Трубка обходила ряды дакота, и каждый, сделавший затяжку, тем самым объявлял, что готов следовать за своим вождем.

Пока индейцы передавали трубку из рук в руки, на землю стали опускаться первые снежинки. Все знали, что они предвещают сильный снегопад. Женщины и дети вернулись в вигвамы уложить оставшийся скарб.

Токей Ито призвал к себе воинов в шатер Четансапы.

– Шонка и трое его вооруженных людей могут прибыть каждую минуту, – сообщил он. – Как обыкновенно ведут себя Шонка и его пособники, приезжая в нашу деревню?

– Они всегда ходят по двое, – ответил Старый Ворон. – Сначала обыскивают вигвамы Четансапы и Чапы. Оттуда идут дальше.

– Так они поступят и на сей раз, ведь они думают, что в шатре Черного Сокола или Бобра укрываюсь я. Шонка приезжает с тремя своими людьми, значит они разделятся на две группы, которые станут обходить вигвамы. Предлагаю и нам разделиться. Трое воинов останутся со мной в вигваме Четансапы, а еще трое отправятся с Чапой к нему в вигвам. Остальные пусть разойдутся по своим шатрам. Как только Шонка или кто-то из его приспешников войдет в вигвам – немедленно хватайте их в темноте, разоружайте и связывайте.

– Хау! – воскликнули воины.

Потом они разошлись, согласно плану. Трое Воронов остались вместе с вождем в вигваме Четансапы.

Вождь почувствовал, как постепенно стала оказывать свое действие целебная трава, данная ему Уиноной. Сердце у него билось теперь равномернее, хотя время от времени он еще ощущал приступы усталости и озноба. Однако он понимал, что в ближайшие часы силы его не покинут. Пояснив Воронам, куда и зачем идет, он вышел во тьму зимней ночи посмотреть, как там его Буланый и пес. Не стоило прежде времени показывать коня и Охитику Шонке.

Подойдя к отвесной скале, он заметил наверху, на гребне хребта, Хапеду и Часке. Они бдительно следили за окрестностями.

– Если появятся враги, ухните совой, но всего один раз, чтобы не вызвать у Шонки подозрений! – закинув голову, крикнул он смелым мальчикам. Те знаком дали понять, что выполнят приказ. Вождь сходил за конем и псом, однако не пустил их в табун, пасшийся возле деревни, а провел дальше на запад и велел там его дожидаться. Потом он вернулся в палаточный лагерь.

Вскоре прозвучал условленный совиный крик. Огонь в вигваме Четансапы к тому времен почти догорел. В круглой ямке посреди шатра Уинона оставила только горсть тлеющих углей. Четансапа лежал в глубине вигвама, укутанный в одеяла. Монгшонгша неподвижно сидела рядом со своим супругом, тесно прижимая к себе траурную колыбель. Уинона приготовила себе постель, но пока не ложилась.

Прямо у входа в вигвам лежал Токей Ито с тремя Воронами, подстерегая врагов. Тут они расслышали стук копыт. Это, скача галопом, приближались к деревне Шонка и его полицейские. Они совершенно не скрывались и не принимали никаких мер предосторожности. За недолгое время, которое прошло с тех пор, как эти вооруженные люди установили свою власть над безоружными соплеменниками, они успели перенять привычки бледнолицых; осознавая, что их боятся, они полагались на внушаемый родичам и соседям страх больше, чем на свое фактическое превосходство.

Стук копыт стих. Четверо всадников остановились у самой деревни. Токей Ито и Вороны внимательно прислушались и по обрывкам разговора поняли, что враги сначала собираются отвести коней в табун, пасущийся на околице. На это потребовалось всего несколько минут. Когда четверо вооруженных изменников вновь собрались вместе – а это Токей Ито и его друзья заметили по голосам, – Шонка отдал новый приказ. Спрятавшиеся в вигваме не расслышали, что именно велел Шонка своим людям, но вскоре стали свидетелями того, как этот приказ выполняется.

К вигваму Четансапы легкими шагами приблизились двое мужчин. Прямо друг за другом, синхронным движением, оба вооруженных изменника проскользнули внутрь через входную прорезь.

В тот же миг сам вождь и трое Воронов вскочили и набросились на своих врагов. Старый Ворон и молодой вождь сбили с ног по одному предателю, а молодые Вороны-сыновья тем временем отобрали у вторгшихся в вигвам все оружие: сначала ружья, потом пистолеты и ножи, которые виднелись у них за поясом. Путы уже лежали наготове, и за несколько секунд обоих изменников связали по рукам и ногам. Оправившись от первого глубокого потрясения, Шонка принялся громко браниться и грозить.

Токей Ито и Старый Ворон выбрали оружие из отнятого у предателей и оставили себе. Вновь взяв в руки свое старое ружье, Токей Ито на мгновение испытал бурную и одновременно не лишенную горечи радость. У этого ружья была долгая история. Сначала владельцу пришлось расстаться с ним, когда его взяли в плен в форте, а потом оно, вероятно через Красного Лиса, попало в руки Шонке.

Пока вождь и Старый Ворон вооружались, оба молодых Ворона закинули связанных предателей себе на спину и унесли прочь из вигвама. Такой же бессильный крик и брань, какими только что огласили вигвам Четансапы Шонка и Татокано, теперь раздавались в шатре Чапы, где двоих других изменников постигла та же участь. Молодые Вороны по дороге встретились с Чапой Курчавые Волосы и Острием Копья, тоже уносившими своих пленников.

Связанных изменников доставили в вигвам Шонки, единственный, который решено было не брать с собой.

Младший Ворон остался в этом шатре стеречь пленников.

Вероятно, осознав, что браниться и угрожать бессмысленно, те умолкли. Молодой Ворон закурил трубку, пытаясь обуздать ту ненависть, которую испытывал к предателям. Токей Ито запретил убивать узников, чтобы попусту не навлекать на дакота мщение бледнолицых.

Молодой человек был не согласен с этим решением, но повиновался вождю.

В глубине вигвама сидела Роза, молодая жена Шонки. В свете яркого огня, который ей пришлось разжечь, она казалась еще бледнее, чем обычно. Пленный Шонка украдкой разглядывал ее, ведь она не была связана. Молодой Ворон, стерегущий изменников, не обращал на нее никакого внимания; его взгляд безучастно скользил мимо нее или над ее головой. Ей казалось, будто он глядит сквозь нее, будто ее плоть и кровь исчезли, растворились. Она тихо затянула песню о смерти, принуждая свое сердце остановиться навеки. Обитатели прерий умели подчинять себе собственное тело. Роза хотела умереть, ибо не в силах была жить с мужем-предателем.

Тем временем Уинона вновь разжигала огонь в вигваме Четансапы. Токей Ито подошел к тяжелораненому другу, который встретил его молча, вперив в него по-прежнему мрачный, испытующий взор. Вождь еще раз извлек из кожаного футляра красную трубку войны и в отблесках огня показал Четансапе. Она имела причудливую, неповторимую форму.

– Ты знаешь, что это, Четансапа?

– Да, – спустя долгое время отвечал воин.

– Мне передал ее тот, с кем ты курил эту трубку перед тем, как вы победили и убили у нас в прерии Длинных Ножей. Я вложу ее тебе в уста, в знак того, что ты во второй раз принимаешь ее – от него и от меня.

Четансапа прикрыл глаза в знак согласия, и взгляд его немного смягчился. Казалось, на него снизошло спокойствие.

На вигваме Хавандшиты с грохотом билось под северным ветром, отвязанное, одно из полотнищ бизоньей кожи, из тех, что укрывали шатер: это Унчида первой подала женщинам знак сворачивать вигвамы и собраться в дорогу. Как часто слышали мужчины и женщины этот грохот развевающегося на ветру, отсоединенного первым полотнища, весной и летом возвещавший, что пора выступать в путь, странствуя вслед за стадами бизонов. Однако сейчас он призывал в последний великий поход.

Женщины привели лошадей, и те выстроились в привычном порядке, цугом. Потом приготовили волоки, нагрузили на них скарб и посадили детей. Снегопад все усиливался; все в снегу, теснились люди у постепенно растущего большого поезда. Все теперь были довольны, что старый Хавандшита, несмотря на голод, не дал забить лошадей. Без лошадей переход в условиях зимы едва ли был бы возможен. Дакота очень не хватало собачьей своры, ведь в обычное время крупные псы тоже тащили груз.

Каждый воин ехал на своем лучшем коне. Женщины сидели верхом на вьючных лошадях и направляли их. Во главе поезда ехал вождь. Хавандшита шел пешком, держа в руке копье. Четансапу везли, укутав в меховые одеяла.

Когда дакота уже сделали первые шаги на этом трудном и далеком пути, на западе появился всадник и подал условленный знак, завыв койотом: это был Тобиас – Шеф-де-Лу.

Граница была открыта. Борясь с бушующей снежной бурей первых майских дней, Медвежье племя покинуло резервацию.

В то утро, когда Сыновья Большой Медведицы с трудом продвигались вперед, торопясь уйти как можно дальше от бедленда, в конторе агентства сидели двое ничего не подозревающих молодых служащих. Они расположились за барьером, делящим комнату, занятые составлением длинных списков. Они строчили и строчили, не поднимая глаз. Возможно, они даже ни разу не поглядели в раздвижное окно и не знали, что по-прежнему идет снег.

Рядом с усердными молодыми людьми, лица которых не покрывал загар, а руки явно привыкли держать не винтовку и нож, а перьевую ручку, стоял, зажав в уголке рта трубку, Красный Лис. В такой компании он ощущал себя особенно сильным, мужественным, закаленным в боях и не связанным никакими условностями и соображениями морали. Хотя в людях вроде него на Диком Западе, где нравы постепенно начали смягчаться, вскоре стали видеть лишь стоящих вне закона бандитов и нанимать только для совершения преступлений, пока Красный Лис ощущал собственное превосходство. Он считался одним из лучших стрелков, а кроме того, владел несколькими индейскими языками. Кожа у него была загорелая, обветренная, едва ли не задубевшая от солнца и непогоды, а зубы, выглядывавшие над нижней губой, пожелтели. Всякий, кто достаточно пожил на Диком Западе среди бойцов фронтира, узнавал его по рыжеватым волосам и приросшим мочкам ушей.

У барьера в этот день снова стояли вождь в венце из орлиных перьев с несколькими своими воинами. Вождь говорил, а Красный Лис снисходительно переводил его речь обоим служащим:

– Опять за старое, завел шарманку! И сало-то прислали протухшее, и дети голодают, и мука затхлая, и бычки тощие, и воды нет…

Конторские юноши пожали плечами, покачали головами и еще раз все пересчитали. Один из них ответил оскорбленным тоном, как будто индейцы жаловались лично на него:

– Все доставлено согласно договору. Но этот народ не хочет ни экономить, ни учиться, ни работать.

На губах Красного Лиса заиграла циничная улыбка.

– Шутам гороховым в орлиных перьях никогда этого не понять!

Дакота медленно повернулись и ушли.

Не успели они еще отойти от барьера, как дверь распахнулась и в контору ввалился огромного роста, лысый, тучный, но проворный человек. Джонни! Индейцы остановились в сторонке, чтобы понаблюдать за разыгрывавшейся у них на глазах сценой.

– А, толстяк! К кому пожаловал? – звучным голосом произнес Красный Лис.

– К тебе, к кому же еще! – столь же громко крикнул Джонни.

– Я тебе ничего не задолжал!

– Еще как задолжал, ты у меня по уши в долгах, мошенник! Но это пока не важно. А главное…

– Выкладывай!

– Медвежье племя исчезло.

– Что?!

Казалось, Джонни любуется выражением, застывшим на лице Красного Лиса.

– Медвежье племя…

Красный Лис скорчился от ярости, но попытался преодолеть судорогу, изобразив приступ неудержимого гнева. Он схватил стул и одним ударом разбил на куски. Оба конторских юноши испуганно вскочили.

– Джонни! – взревел Красный Лис. – А лагерная полиция что, спала?

Джонни пожал плечами, подняв их чуть ли не до ушей.

– Слушай, если это ты их опять напоил, я тебя прикончу!

Джонни в страхе принялся все отрицать, словно опасаясь расправы, а потом бросился к двери, мечтая как можно скорее убраться из конторы.

– Нет, Джонни, я тебя не отпущу!

Хозяин салуна снова повернулся к Красному Лису.

– Джонни! Кто это учинил? Не могут же они вот так, ни с того ни с сего, свернуть вигвамы и без оружия, по снегу бежать, – за этим же кто-то скрывается!

Джонни извивался, как червяк на крючке.

– Джонни, толстяк, а почему именно ты принес мне эту весть, а не кто-то другой?

– Больше никто не решился…

– А, вот оно что! Это, значит, чтобы я выместил свой гнев на твоих жировых подушках! А теперь признавайся, говори все, что знаешь! Неужели эти идиоты отпустили живым Харри Токей Ито?

– Да, Фредди.

Красный Лис побледнел:

– Эти тупицы отмахнулись от моего совета…

– Есть еще вопросы? – осведомился хозяин салуна, решив, что собеседник несколько поутих.

– Джонни… Племя бежало со всем обозом? С женщинами и детьми?

Трактирщик кивнул.

– Откуда это известно?

– Пара индейцев проезжала мимо. Говорят, вигвамы исчезли.

Красный Лис вздохнул с облегчением:

– Если племя снялось с лагеря с женщинами и детьми, мы уже завтра их догоним. Потащить с собой баб! Не думал я, что Харри Токей Ито проявит такую слабость. Роуча нет на месте, сегодня утром он прибыл в форт Робинсон. Надо его сейчас же предупредить! Снова набрать вольных всадников!

Красный Лис бросил конторских служащих с их списками и поспешил прочь.

Получив это поразительное известие, капитан Роуч с маленьким отрядом драгун не мешкая отправился в погоню. Красный Лис, Питт, Луи и Филипп сопровождали его вместе с другими вольными всадниками.

Красный Лис пообещал всех щедро вознаградить.

– Мон дьё, господи боже, – сказал Луи Канадец во время первого краткого привала, обращаясь к Филиппу, – грех совершать то, что мы собираемся сделать, но не грех ли и просто упустить кругленькую сумму? Индейцы могут защищаться: в конце концов, нам предстоит честная игра, пуля за пулю, нож за нож.

– Патронов у них немного, – утешил опекуна Филипп, кончиками пальцев ощупывая щетину.

– Филипп, ты молоденький, хорошенький и глупенький. Чаще всего ты прячешься у меня за спиной. Патронов у нас больше, это правда, но Токей Ито стреляет лучше…

– Да уж не лучше меня, а ты попрыгунчик и трус.

С этими словами Красный Лис велел всем поторапливаться.

После бешеной скачки отряд наконец прибыл на то место, где раньше стояли вигвамы Медвежьего племени.

На опустевшей равнине перед всадниками предстал один-единственный шатер. У входа валялись на земле четверо индейцев, связанных так крепко, что смогли только выползти из вигвама, под стать гусеницам.

Красный Лис громко засмеялся, но на самом деле хохотал он над самим собой и Роучем.

– Отлично! – воскликнул он. – Отлично, лучше не бывает! Мой старый друг и заклятый враг Харри Токей Ито по-прежнему на высоте!

Шонка попытался выплюнуть кляп, который не давал ему говорить. Луи вытащил затычку.

– Ну, мой герой, – спросил он, освобождая Шонку, – что случилось? Кто это запеленал тебя, как паук – муху? Только не говори, что это Токей Ито, которого ты заставил снова сесть на скамью!

– Как-как? – насторожился Красный Лис. – Вы что же, пили вместе с Токей Ито?

– Нет, мон шер, это мы пили, а Токей Ито только смотрел.

– Он обвел вас вокруг пальца, а вы все проспали, вот как наверняка было. Проклятые ничтожества, ни на что не годные шавки!

У Красного Лиса не было времени браниться и сыпать проклятьями дальше, как бы ему того ни хотелось, а все потому, что внимание его привлекли следы бежавших индейцев. Отпечатки многочисленных ног, собачьих лап, конских копыт, «колею» волок еще можно было отчетливо рассмотреть, даже присыпанную снегом.

Пока троих оставшихся пленников освобождали от пут вольные всадники и отчитывал Роуч, Красный Лис уже скакал по следам беглецов на северо-запад.

Остальные быстро вскочили в седло и погнали коней вслед за ним. Двое из освобожденных пленников, Шонка и Эдди, пустились бегом, готовясь покрыть немалое расстояние.

– Вперед! – торопил Красный Лис капитана. – Мы должны перехватить беглецов, прежде чем они доберутся, скажем, до лесов Черных холмов. В лесу мне не очень хотелось бы встретиться с Харри Токей Ито.

Коней вновь погнали галопом. Однако они уже устали и, взмыленные и изнемогающие, едва не валились с ног.

Доскакав до северо-западной оконечности резервации, капитан Роуч и Красный Лис со своими людьми остановились. Роуч внимательно осмотрел окрестности в направлении Черных холмов в подзорную трубу. Судя по следам, расстояние между поездом беглецов и их преследователями уже значительно сократилось. Хотя кони драгун и вольных всадников сильно устали, скаковые и вьючные лошади Медвежьего племени могли идти только быстрым шагом. Их было мало, и многим мужчинам, женщинам и подросткам пришлось идти пешком. Беглецы везли с собой вигвамы и весь свой скарб, без которого дети и старики погибли бы в снегу.

– Вот они! – встрепенулся Роуч.

– Да, я тоже вижу, – подтвердил Красный Лис без всякой подзорной трубы.

– Надо торопиться, иначе они успеют добраться до леса! – крикнул Роуч и хотел было пришпорить коня.

Красный Лис схватил его за поводья.

– Подумайте сами, сударь! Дальше нам придется идти по открытой местности. Вы хоть раз видели, как стреляет Токей Ито? А племя опять раздобыло несколько винтовок и ружей!

Луи Канадец скорчил гримасу:

– А что я говорил?!

Роуч, так и источая яд, крикнул:

– Вот же они, рукой подать! А ну, вперед, трусы и пьяницы, величающие себя старыми бойцами фронтира!

– Стойте! – прошептал Шонка. – Там белый волк…

– Скорее уж белые мыши, ты и вправду допился до мышей, тупица!

Роуч еще раз осмотрел местность в подзорную трубу, а потом погнал своих драгун и вольных всадников вперед. Красный Лис, Шонка и Луи не подчинились приказу, а затаились под прикрытием утеса. Однако Питт, Филипп и Эдди Татокано последовали примеру драгун и остальных всадников.

На том самом месте, где Шонке привиделся белый волк, затаились, зарывшись в снег в узкой лощине, Чапа и Тобиас. Они замаскировались, закутавшись в белые волчьи шкуры. Головная часть шкур скрывала их черные волосы, сами шкуры приходились на их смуглые спины. Оба воина сняли кожаные куртки, слишком тяжелые, неудобные в бою и негнущиеся, и оставили только леггины и мокасины. Спущенный с плеча, патронташ у обоих охватывал грудь. Чапа сжимал в руках отнятое у изменников ружье. Оба они так вжались в снег, что издали можно было различить только белый мех.

Чапа Курчавые Волосы прицелился и выстрелил из обоих стволов, быстро перезарядил и выстрелил снова.

– Хватит, – тихо произнес Тобиас. – Ты прикончил четверых, включая Безносого Питта.

Из серых туч, которые заволокли небо пеленой, снова повалил густой снег. Поднялась буря и стала взметать этот легкий, сухой снег поземкой.

Роуч с оставшимися в живых людьми попытался как можно быстрее вернуться к Красному Лису в укрытие. Он погнал своего вороного к утесам. Его конь издали выделялся на снегу и служил отличной мишенью. Если капитана не сразила пуля, то этим он был обязан только своей форме. Чапа и Тобиас получили от вождя приказ не убивать людей в форме, если этого можно избежать.

Не все последовали за Роучем с такой же быстротой. Некоторых привлекло оружие погибших, и они отправились за добычей. Один вольный всадник принялся поспешно собирать ружья.

Когда он выпрямился, чтобы броситься вслед за остальными, было уже поздно. За его спиной вырос индеец в белой волчьей шкуре. Лицо у него было изможденное, глаза горели. Он молниеносно взмахнул кинжалом. Вольный всадник опустился наземь, выронив ружья. Токей Ито собрал их и, невидимый за вихрями метели, поспешил к Чапе и Тобиасу и передал им трофеи.

Роуч с остальными преследователями доскакал до Красного Лиса. Они снова укрылись за скалами.

– Что теперь? – спросил Роуч.

– Надо же, моего мнения спрашивают! – Опять охватила Красного Лиса ярость.

Роуч тоже чуть было не вспылил.

Тут Красный Лис заставил себя успокоиться.

– Дело принимает серьезный оборот. Предлагаю дать им настоящий бой. Вернуться назад, обойти их с Миссури и окружить. Мы потребуем подкрепления!.. И… черт возьми…

Он мгновенно обернулся.

– Что такое? – После потерь, которые понесли его люди, Роуч реагировал на любую мелочь чрезвычайно нервно.

Красный Лис соскользнул с седла и осторожно-осторожно стал оглядывать окрестные скалы.

– Кажется, там опять появился один из этих…

Он умолк на полуслове и снова вскочил на коня.

– Ума-то у тебя не хватает, зато удачи хоть отбавляй, – крикнул Луи юнцу Филиппу, когда все, по примеру Красного Лиса, стали садиться на коней.

– Лучше так, чем наоборот, – отвечал тот, но Луи заметил, что с его лица еще не сошла бледность.

Пока Токей Ито и его воины Чапа и Тобиас сражались в арьергарде, прикрывая отступление Медвежьего племени, индейскому поезду удалось укрыться в лесах Черных холмов.