Утром я завтракал в одиночестве. Служанка передала мне извинения мисс Доннер, которая, к сожалению, чувствовала себя «не блестяще». Я улыбнулся, прекрасно понимая, что стояло за этой фразой, и развернул свежие газеты. В одной из них под рубрикой «Происшествия» подробно сообщалось о том, что в собственной квартире зверски убит некий профессиональный фотограф. О случившемся в полицию анонимно сообщили по телефону. Патологоанатом считает, что фотограф к моменту обнаружения тела был мертв уже более тридцати часов.

Сложив газету, я про себя порадовался, что официальные органы считают святой обязанностью проверять все анонимные сообщения. Не всегда ведь звонят шутники!

Раздумывая о похвальной бдительности полицейских, я набрал номер телефона Линдермана-Страуберга и договорился о встрече в «Уиндзор Армз» примерно через час. Затем неторопливо направился в гараж.

В коридоре я вежливо раскланялся с миссис Коллинз и поинтересовался здоровьем нашей больной.

— Все так же, — спокойно произнесла сиделка.

— Но ведь физическое состояние Флер не вызывает особых опасений? — попытался я выяснить что-либо более вразумительное.

К моему удивлению, строгая на вид дама оказалась словоохотливой:

— Физически она, пожалуй, чувствует себя не хуже, чем каждый из нас, мистер Холман. Все дело в психологическом состоянии. Она слегка не в себе. Впрочем, вы ведь сами с ней сталкивались, не так ли? Ее что-то потрясло так сильно, что доктор вынужден был назначить большие дозы успокоительного. Когда шок от падения пройдет, думаю, ей предпишут санаторное лечение и длительный отдых. Впрочем, вам лучше бы переговорить с доктором Калпеппером о состоянии его пациентки. А на мое мнение, — по лицу сиделки вдруг скользнуло холодное выражение, — прошу не ссылаться!

И она удалилась, напрягая и без того слишком ровную спину.

По дороге вниз, настраиваясь на предстоящую встречу, я подумал, что пока не стоит демонстрировать собственную сообразительность. До поры до времени Страуберг не должен догадаться о том, что мне понятен трюк с перевоплощением. Подыграю-ка я старику, тем более, что пока все это в моих интересах!

Знакомый портье приветливо улыбнулся. Еще бы ему не улыбаться так широко, прикарманив за какие-то две минуты пятьдесят моих баксов!

— Рад, что вы навестили нас вновь! Если вам еще раз понадобится заключить пари, мистер Холман, я всегда готов услужить…

Я лишь отмахнулся от любителя легких денег. Не до него!

На одиннадцатом этаже меня дожидался Деннис Страуберг. Он корректно поздоровался, подвинул удобное большое кожаное кресло, усадил меня. Лишь после этого сам устроился в кресле напротив и методично, не торопясь, раскурил сигарету.

Я ничего не мог прочесть на его бесстрастном лице, пока он выслушивал подробное сообщение о моей встрече с Шоном Монахэном и обнаружении трупа фотографа. Я сознательно упомянул о каждой мельчайшей детали, пересказывал фразы и банальные угрозы Монахэна в надежде, что хоть что-нибудь зацепит моего собеседника и это поможет мне.

Он выслушал, не перебивая.

— Вы, Холман, правильно угадали прямую связь фотографа с Майком и Шоном… — голос звучал задумчиво. Дым от сигареты сплошной струйкой тянулся вверх.

— У меня просто было такое предчувствие, — я скромно опустил глаза. — И оно подтвердилось! Впрочем, если бы Майк Линдерман вчера оказался дома, кто знает, как бы все повернулось…

— Кто знает… — медленно повторил он. И вдруг резко подался вперед: — Признайтесь, кого вы больше подозреваете в убийстве фотографа: Шона или Майка? А может, они действовали вместе?

Вместо конкретного ответа я развел руки в стороны.

— Единственный способ приблизиться к истине — припугнуть как следует Майка Линдермана.

Страуберг удивленно вскинул брови.

— Не в том смысле, чтобы встретиться с ним и пригрозить пистолетом, — заторопился я объяснить свою мысль. — На него надо воздействовать… эмоционально. Если он запаникует, он сам бросится разыскивать меня. И это было бы самое лучшее!

— Не хотите ли вы подробнее посвятить меня в свой план?

— Если честно, я очень надеюсь на вашу помощь, мистер Страуберг, — я в упор посмотрел на хозяина кабинета, но темные глаза, казалось, вовсе ничего не выражали. — Мне необходимо, чтобы вы сообщили Майку о том, что его отец сильно разгневан тем, что сын не сдержал своего обещания и опять впутал Флер Фалез в сомнительную историю. И разгневан настолько, что нанял частного детектива, чтобы достоверно знать все, что случилось… Майк должен узнать и мое имя, поскольку я официально представился Монахэну вчера вечером. Следует сообщить и то, что я якобы сухой и безжалостный человек, которому мистер Линдерман-старший предоставил обширные полномочия. И главное: намекните Майку, что доказательства его причастности к смерти фотографа уже найдены. А, когда подтвердятся и другие подозрения, отец, не колеблясь, согласится на передачу полиции уголовного дела против Майка и Шона…

— Вы не сказали, где он сможет разыскать вас, получив и осмыслив всю перечисленную информацию.

— Во второй половине дня сегодня я намерен дожидаться его визита у себя дома, на Беверли-Хиллз. Если при разговоре с Майком вам удастся как бы случайно упомянуть этот район, думаю, он разыщет мой адрес по телефонному справочнику…

— А если Майк все-таки не придет? — осведомился Страуберг.

— Значит, мой расчет был в чем-то неверен, и мне придется изобрести еще что-нибудь.

— Есть еще один момент, о котором я не имею права не думать, — как бы рассуждая про себя, проговорил мой собеседник. — Не вызовет ли наш эмоциональный нажим слишком уж непредсказуемой реакции?

— Вы имеете в виду насилие со стороны неуправляемых юнцов?

— Вот именно.

— Я думал об этом. Что ж, без риска в нашем деле не обойтись. Но здесь, поверьте моему опыту, заранее оправданный риск!

— Ну что ж, вам видней. Я позвоню Майку около трех часов дня, как вы и предлагаете. Но имейте в виду, мистер Холман. Если, вопреки вашим ожиданиям, Майк и Шон применят силу либо оружие, я считаю своим долгом сообщить властям о нашем с вами нынешнем разговоре.

— Если что-то такое случится, думаю, меня эти детали уже не будут волновать, — ответил я вполне серьезно. — Впрочем, в следующий раз я постараюсь придумать что-либо попроще…

— В одном вы правы, — голос Страуберга звучал глуше, чем раньше, — в том, что стремитесь сдвинуть события с места, подтолкнуть всех действующих лиц к тому, чтобы они как-то проявили себя… Вот вы и меня включили в этот круг. Пожалуй, выпавшая мне роль не самая лучшая, словно надо нажать на кнопку…

— Не ожидал, что вас смутит чувство ответственности исполнителя, — проговорил я. — Мне казалось, что ваша должность включает в себя право нажатия кнопок вместо мистера Линдермана. Разве не так?

Но, повернувшись к Страубергу, я понял, что разговор этот для него неприятен, и поторопился переменить тему:

— Я хотел бы еще раз вернуться к разговору о магнитофонных записях. Не обратили ли вы внимания, когда прослушивали эти пленки, упоминала ли Флер хоть раз о своем первом муже, Курте Варго?

— Разумеется, упоминала! — Мне показалось, что Денни Страуберг рад, что мы ушли от чем-то неприятного ему разговора.

— Ее первый муж утонул на Гавайях вскорости после их свадьбы, — пояснил я.

— Она вспоминала свой медовый месяц достаточно подробно.

— Мне бы хотелось узнать об этом побольше, — проговорил я.

— Видите ли… — Страуберг помолчал. — Даже точное воспроизведение ее слов в данном случае мало что проясняет…

— Не понимаю вас.

— Я попытаюсь начать издалека, если это уместно?

— Разумеется, — кивнул я.

— Боюсь утомить вас слишком долгими рассуждениями, но придется привести пример из собственной жизни. Смерть жены, с которой мы были вместе более двадцати лет, когда-то очень сильно потрясла меня. Казалось, моя собственная жизнь тоже уже окончена и в ней ничего значительного не произойдет. Я упивался памятью об этой несравненной женщине, но примерно через полгода понял, что так нельзя. Боль притупилась. Еще через год я встретил другую. Проснулись лучшие чувства… Правда, мы быстро поняли, что не подходим друг другу. Но я о другом. О том, что для меня оказалось возможным полюбить повторно. Думаю, мистер Холман, что большая часть того, что принято называть любовью, основана не на мыслях об объекте наших чувств, а на существовании такого объекта в реальности. Чтобы любить кого-то, нужно как минимум его наличие. Иначе нам придемся рассуждать не о любви, а о погоне за призраками. Любовь к призраку — патология, признак неврастении, если не более сложного психологического состояния…

— Думаете, Варго — всего только навязчивая идея Флер Фалез?

— Думаю! — он почти кричал. — Она не может помнить о нем так долго. Они едва знали друг друга. Представляете: замужество сроком всего в десять дней!

Он вдруг остановился и глубоко вздохнул. Речь стала обычной, размеренной:

— Проблема Флер, скорее всего, в том, что она не сумела преодолеть в себе комплекс несуществующей вины.

— В чем же она, по-вашему, винит себя?

— В смерти Варго.

— Но почему?

— Понимаете, он ненавидел воду и совершенно не умел плавать. А для нее океан — родная стихия. На Вайкини-Бич на Гавайях она развлекалась тем, что каталась на серфинговой доске, а он был вынужден просиживать часами на террасе. Они из-за этого впервые поссорились через неделю после свадьбы. По-видимому, Курт ревновал, а она слегка дразнилась… Тем не менее они придумали выход: пару раз покатались вместе на шлюпке. Это обоим понравилось.

— И что же случилось? — не выдержал я.

— Как-то Флер предложила взять напрокат небольшую яхту. Варго возражал, но она, естественно, настояла на своем, и молодожены отправились далеко в море. Им не повезло: в первую же ночь разыгралась непогода. Яхту сильно раскачивало. По-видимому, Курт не сумел справиться со своим состоянием и поднялся на палубу подышать свежим воздухом… Впрочем, рулевой матрос, стоявший в эту ночь за штурвалом, не мог сказать ничего вразумительного, кроме того, что яхту бросало на волнах так, что свалиться за борт мог и более опытный мореход… Утром Флер не нашла мужа в каюте…

— И с тех пор она винит себя за этот несчастный случай?

— Чем больше она рассуждает на эту тему, тем меньше оправданий себе находит. Если бы впоследствии она встретила искренние чувства к себе, она, я думаю, легче перенесла бы эту трагедию. Но второй брак с Тео Альтманом был ее роковой ошибкой… Простите, мистер Холман, за бессвязное повествование — я плохой рассказчик.

— Мне показалось, что вы очень ценили актрису… — начал я доверительным тоном.

— Глубоко и искренне восхищаюсь этой женщиной! Трагедия жизни мисс Фалез лишь подчеркивает ее исключительность. Она не такая, как все! — слегка напыщенно проговорил он и вдруг добавил достаточно тихим голосом: — Нет прощения Майку за то, что он сделал с ней, а значит, и мне нет прощения…

Он решительно встал, аккуратно раздавив остаток сигареты в пепельнице. Я тоже поднялся, понимая, что больше мне здесь, пожалуй, ничего не скажут. Но я ошибся.

Когда мы подошли к лифту, гостеприимный хозяин сам нажал кнопку вызова и повернулся ко мне в анфас:

— Вы уже догадались, кто я, мистер Холман?

— Разумеется, мистер Линдерман.

— Иначе вы не были бы профессионалом… Пожалуй, я готов положительно оценить и вашу сдержанность: вы не позволили себе чванливо продемонстрировать мне свое открытие. Приятно!.. Так я позвоню сыну около трех часов дня.

— Благодарю вас, — успел проговорить я, входя в лифт. — Буду звонить вам.

Дверцы лифта захлопнулись…

Я долго искал место на Уилшире, чтобы припарковать машину. Затем поднялся в офис Джорджа Блюма. Блондинка с тщательно уложенными волосами, которая всеми силами старалась быть похожей на восемнадцатилетнюю — и ей это удавалось! — повернула ко мне милое личико, наполовину скрытое громоздкими темными очками. По внезапно надувшимся губкам я понял, что красотка меня заметила.

— И вы посмели явиться мне на глаза!.. — воскликнула девушка голосом трагической актрисы.

— Которые вы от меня прячете за очками… — стараясь попасть ей в тон, заявил я. — Что это за маскарад, Полин?

Не говоря ни слова, она приподняла оправу. И я ахнул. Правый глаз уставился на меня с возмущением. Левому мешала радужная припухлость, вместившая в себя весь спектр оттенков от малинового до фиолетового.

— Вы… вы оступились?

— Он еще спрашивает! — прошипела блондинка. Я уловил в ее голосе едва сдерживаемые слезы. — Ваши проклятые люстры во всем виноваты…

— Люстры? — не понял я.

— Ну, конечно! Я все время пыталась вообразить себе, как все это получается при раскачивании, и все больше нервничала. В конце концов решила поторопить события, чтобы не ломать себе голову в ожидании подобной свистопляски…

— И что дальше?

— Я так прямо и спросила Джорджа, как у него все получается с люстрами, — ее голос сорвался. — Как ни странно, он даже не подозревал ни о каких люстрах и для чего их используют. Пришлось объяснить…

— И ему стало стыдно за свое невежество?

— Вы же помните, я объясняла вам: босс больше всего ценит мою неопытность в делах такого рода. Его привилегия — помогать мне осваивать тонкости и премудрости. А тут он понятия не имел, зачем нужны эти люстры. Получалось, что я имею какой-то свой опыт. И образ святой невинности как-то сам собою рассыпался в его глазах.

— Сочувствую вам, Полин! — искренне признался я.

— Мало того, — со злостью продолжала она, — он тут же со всей решимостью принялся выяснять, с кем и когда я его обманывала. Сколько раз, и все такое прочее… Мои попытки рассказать, что я об этом вычитала в какой-то книге, ни к чему хорошему не привели. Он ведь книг вообще не читает и не верит, что кто-то может этим заниматься — и вот результат! Теперь он, входя в любую гостиную, сразу же смотрит на потолок и, если там несколько люстр, может ни с того ни с сего взбеситься!

— Я представить себе не мог, что все обернется таким неожиданным образом. Но вы ведь сами начали расспрашивать…

— Помню-помню! — Полин поправила маскировочное приспособление. Впрочем, в темных очках она выглядела не менее очаровательно. Тем не менее что-то слишком тревожило девушку. — Понимаете, Рик, синяк меня не так уж сильно волнует. В конце концов он исчезнет и я сниму эти уродливые очки. А вот как вся эта история повлияет на мою будущую карьеру исполнительного директора компании Джорджа Блюма — серьезный вопрос!

— Постараюсь как-нибудь загладить свою невольную вину и помочь вам. Джордж у себя?

— Где ж ему быть! Все еще разбирается с люстрами.

Я решительно шагнул к кабинету Блюма, но его миленькая секретарша перехватила меня:

— Секундочку, мистер Холман! Мне бы хотелось еще кое-что уточнить…

— Рискните.

— Я все никак не могу отвязаться от размышлений: вот два человека раскачиваются. Каждый сам по себе пролетает мимо другого. Как же они сближаются и чем заняты руки? Надо ведь не упасть! — розовый язычок нервно прошелся по верхней губе, и Полин в нетерпении закусила нижнюю.

И тут меня понесло:

— В начале прошлого века какой-то австрийский князь (кажется, его звали фон Уфшстом) сумел задержать английскую графиню, от которой он был без памяти, в огромном зале, где только что кончился бал. Графиня, сами понимаете, не какая-нибудь простолюдинка, чтобы предаться страсти прямо на полу. Подходящей мебели в зале для танцев не оказалось. Пылкий влюбленный в отчаянии воздел глаза кверху, и его осенило: люстры именно то, что надо!

Полин, облокотясь на пишущую машинку, не сводила с меня заинтригованного взгляда:

— Ну и что же он сделал дальше?

— Идея ему показалась забавной, — продолжал я увлеченно импровизировать. — Он подхватил графиню на руки, приподнял ее, и она схватилась за люстру. Он — за соседнюю. К сожалению, как вы и предполагаете, у них так ничего и не получилось: сближения были слишком короткими. И тут австриец схитрил. Он понял, что мужчина должен на середине полета перескочить на люстру к даме сердца, и тогда можно будет легко и просто заняться любовью, раскачиваясь вместе туда-сюда, туда-сюда…

— И у них все получилось?

— Несомненно, получилось бы, — я скорчил грустную мину, — но несчастный фон Уфшст не рассчитал траекторию своего полета и рухнул на паркет танцевального зала. Представляете, каково было графине? Любовник — в лепешку! Слуги, сбежавшиеся на шум, лицезрели совершенно нагую графиню. Им пришлось разыскать лестницу, чтобы снять даму с люстры. Разразился дикий скандал…

— О, как вы меня разыграли, Рик! Это же свинство с вашей стороны.

— Обижаете…

— Ну как же! В те времена еще не было электричества. Значит, в люстрах горели настоящие свечи. Ваши придуманные любовники обгорели бы, едва успев качнуться!..

Я быстро ретировался в кабинет мистера Блюма, опасаясь, как бы взбешенная Полин не запустила в меня чем-нибудь увесистым.

Джордж Блюм мрачно сидел за своим столом, ничего не делая. Следы тяжелого раздумья читались на его полном лице. Пробормотав что-то маловразумительное, он отвернулся. Разумеется, это было слишком невежливо с его стороны, но я, в свою очередь, мог представить его душевное состояние.

Плюхнувшись в кресло, я закурил и терпеливо выдержал паузу. Он не отреагировал.

— Джордж! — окликнул я хозяина кабинета.

— Оставьте меня в покое. Я занят.

— Замечательно! — проворчал я. — Надеюсь, вы размышляете над тем, что Альтман все-таки сумеет опередить вас, снимая величайший фильм всех времен и народов по биографии Флер. И он начнет его делать, как только разнюхает, что она уже при смерти!

— Какого черта! — Блюм сразу же вскочил с места. — Флер жива и не собирается умирать. Мало того, она обязана сняться в очередном фильме у меня, и это проклятому ублюдку Альтману прекрасно известно. Не так ли?

— Известно! — согласился я. — Но сумеет ли она по состоянию здоровья сниматься в кино? Да и вообще доживет ли до съемок?

— И чего это вы меня так пугаете, Рик? Что за намеки? Объяснитесь, я требую! В конце концов, вы же работаете сейчас на меня?

— Разумеется.

История мифического фон Уфшста была только разминкой мозгов. Сейчас мне необходимо было сочинить правдоподобную версию для того, чтобы Джордж клюнул на нее точно так, как Полин на новую сексуальную позу. Чтобы вытащить из Блюма совсем маленькое, но такое необходимое мне сейчас признание, нужно было зацепить его за живое. И я понимал, что это будет не просто!

— Знаете, Джордж, — начал я интригующе, — ведь вы угадали истину! Каюсь, что в самом начале расследования я не поверил, когда вы предположили, что кто-то пытался сбросить Флер со скалы. По-видимому, именно так все и случилось.

— Вот видите! — Блюм забегал по комнате, нервно пощипывая себя за подбородок. — Так скажите же мне наконец, кто это сделал? Кто?

— Не так сразу, — попытался охладить его я. — Пока что следствие не располагает стопроцентными данными. Отдельные детали требуют проверки. Кое-чего недостает для полной картины преступления. Поэтому я и пришел к вам. Могли бы вы мне помочь?

— Я? Помочь? — вскричал Джордж. — Да располагайте мной, как вам заблагорассудится. Мне нужна истина!

Подойдя к Блюму вплотную, я пристально вгляделся в его глаза:

— Вы хорошо помните фотографа? Невысокий такой парень со светлыми вьющимися волосами, в очках…

— Я сам вам его описал.

— Вы читали сегодня газеты?

— Просмотрел и только. А что?

— Значит, вы не увидели некролог. Вашему фотографу посвящена целая колонка. Парень был убит в собственной квартире каким-то тяжелым предметом.

Я раздавил свой окурок в удивительной вогнутости живота стеклянной венецианки, затем опять опустился в кресло. Блюм, оставаясь стоять, бесшумно открывал и закрывал рот, словно пытаясь что-то проговорить. Но из этого так ничего и не получилось.

— Наверное, и вы замечали, что такое со всеми нами случается, — проговорил я, как бы не замечая того, что Блюм ошарашен новостью. — Бывает, рассказываешь о чем-то раз, и другой, и третий — всякий раз незначительно меняются детали. Что-то уходит, что-то, на первый взгляд незначительное, добавляется. Когда рассказываешь в десятый раз, это более подробная и логичная история, чем та, которая прозвучала сразу. Мы все этого, пожалуй, и не осознаем вовсе.

— О’кей, Рик! — попытался врубиться мой собеседник. — Вы хотите мне что-то еще раз пересказать?

— Все наоборот, Джордж! — я старался быть убедительным. — Необходимо, чтобы вы напряглись и еще раз вспомнили все, что произошло между вами и этим фотографом на вершине скалы в Малибу. Это очень важно, поверьте!

— Боюсь, что ничем не смогу… Я уже все рассказал. Все детали.

— Ну ладно! — ворчливо промямлил я. — Попробуйте вспомнить хотя бы такую мелочь: этот парень отдал вам за две сотни баксов всю пленку, которую тут же извлек из фотоаппарата? Всю полностью?

— Ах, вы вот о чем! Разве это так важно?

Он на секунду задумался.

— Если это так, Джордж, — медленно проговорил я, — у меня не останется к вам никаких больше вопросов…

— Это не так, — буркнул Блюм. — Я теперь понимаю, что был не слишком точен. Фотограф сказал, что на пленке много других кадров, которые стоили ему денег, и поэтому он не может отдать мне всю пленку. Он продал мне всего один негатив.

— Конечно же, он не имел возможности проявить эту пленку в доме Флер, пока вы наблюдали за ним?

— Ну да! Но он предъявил мне удостоверение. Я понял, что имею дело с профессионалом. Мы договорились, что он не утаит интересующих меня отпечатков, а вышлет по почте негатив и снимок с него буквально на следующий день. А я, получив их, вышлю ему деньги. Как видите, он не обманул меня.

— И вы так легко поверили?

— К дьяволу, Рик! Что я мог еще сделать? Ведь если бы я даже засветил его пленку, то что помешало бы фотографу сообщить о падении Флер репортерам? Зачем же мне был скандал?

— Пожалуй, вы поступили разумно, Джордж! — Я поднялся, чтобы уйти. — Большое спасибо. Вы помогли мне.

— Но… что это доказывает?

— Думаю, это своеобразный ключ! — напустил я таинственности.

— Все скрытничаете… — проворчал Блюм. — Ну и бог с вами!

Казалось, разговор о фотографе мало его занимал. Так оно и было.

— А кстати, Рик! — окликнул меня Джордж, когда я уже взялся за ручку двери. — Не могли бы вы меня заодно проконсультировать?

— В чем, собственно, дело? — повернулся я лицом к собеседнику.

— Представьте себе любовную сцену на люстрах…

Я с трудом подавил улыбку.

— Парень и девушка намерены получить какое-то особое удовольствие, — продолжал Блюм, выжидательно уставившись на меня. — Для этого им зачем-то надо раскачиваться на люстрах нагишом. Так как же, черт побери, все у них там происходит практически? Вы это себе представляете?

— Никак не происходит, — спокойно ответил я.

Казалось, глаза Блюма сейчас выкатятся из орбит.

— Эта бредовая идея принадлежит древнекитайским философам, — заторопился я с объяснениями. — Умозрительная тренировка для тех, кто впадает в депрессивное состояние крайней разочарованности…

— Я правильно понял, что переспать таким образом невозможно? И, покачавшись таким дурацким образом на люстрах, любовникам ничего не остается, как одеться и просто пойти в кабак, чтобы хорошенько надраться?

— Совершенно верно.

— Все эти китайские философы — придурки. Чокнутые! Коммунисты проклятые!

Я оставил Блюма в одиночестве приходить в себя.

В приемной блондинка в темных очках, которой был, как мы уже знаем, двадцать один год, но приходилось стараться выглядеть на восемнадцать, нетерпеливо выбивала пальцами дробь по крышке стола.

— Ну как там Джордж? — приглушенно спросила она.

— Размышляет! — коротко отрапортовал я.

— Это хуже всего, — расстроилась девушка. — Теперь мне о будущей должности можно даже не мечтать. Я понимаю, Рик, вы были не в силах помочь мне хоть чем-нибудь. Когда Джордж вобьет себе что-то в голову, переубедить его невозможно.

— Не теряйте надежду! — приободрил я Полин. — Есть еще один вариант.

— Какой же? — губы девушки напряженно приоткрылись.

— Ничего не говорить Джорджу о фон Уфшсте и обо всем, что связано с его любовью к английской графине. Блюм сам очень скоро объяснит вам, что фокус с люстрами — китайская коммунистическая выдумка. Это чисто умозрительный платонический трюк и ничего больше. Скажите после этого папочке, что он самый умный мужчина на свете, и пообещайте никогда больше не прикасаться к книжкам. Успех обеспечен!

Полин, по-видимому, не слишком успокоил мой оптимизм. Тем не менее она попыталась быть великодушной:

— Если ваш совет мне поможет, я в следующий раз непременно угощу вас обедом, Рик!