После бури английские войска перегруппировались и, собрав свои заблудившиеся подразделения, спешно отступили в укрытие четырех бастионов.

Однако противостояние далеко не закончилось, демонстрация враждебных намерений длилась еще два дня: двадцать пять тысяч крестьян, подчинявшихся только своим вожакам, упорно стояли под знаменами своих деревень.

Контрмерами английского командования стали новые ультиматумы мандаринам с угрозами атаковать город, если толпа не рассеется. Грозные посулы возымели действие, и китайские власти, наконец вмешавшись, уговорили крестьян разойтись по домам. И лишь тогда английские войска оставили высоты над Кантоном.

Обо всем этом Кесри узнал гораздо позже: волонтеры еще томились в бастионе, когда у него началась гангрена и ему отняли выше колена левую ногу.

Накачанный морфием, он мало что помнил о том времени. Но однажды, в минуту просветления, увидел стоявшего над ним капитана Ми. Заметив, что Кесри открыл глаза, тот сказал:

– Здравствуй, хавильдар. – Голос его дрогнул. – Ну как ты?

– Живой, каптан-саиб, – прошептал Кесри.

– Жаль, что так вышло.

– Жалеть не о чем, каптан-саиб. Вот он я, хоть не думал, что уцелею.

– И мне бы, наверное, конец, если б не ты. Камеронианцы вряд ли подоспели бы, не сообрази ты с ружьем. Поди знай, чем бы оно все закончилось.

– Нам повезло.

– Дело не в везенье. Ты всех нас спас. Командующий представил тебя к награде за храбрость.

– Рад стараться, каптан-саиб.

– Завтра возвращаемся на транспортный корабль, что стоит у Вампоа. Потом тебя переправят на Гонконг. Там о тебе позаботятся, и я договорился, чтобы у тебя была отдельная комната. Компанию тебе составит пушкарь Маддоу, он сам попросился в сопровождающие.

– Благодарю, каптан-саиб, я тронут.

– Не за что, все по твоим заслугам. – Капитан похлопал Кесри по плечу. – Я навещу тебя, как только окажусь на Гонконге. Ну, до скорого.

– Спасибо, каптан-саиб.

Последующие дни Кесри помнил плохо, за исключением того, что рядом неизменно был Маддоу, который переменял ему нательное белье, обрабатывал культю, выносил судно и давал морфий.

Однажды, вынырнув из забытья, Кесри спросил:

– Батавела, скажи, почему ты со мной возишься? И почему вернулся, когда меня свалили? Это же не твое дело, ты не солдат. Ты понимал, что можешь погибнуть?

Маддоу долго молчал и наконец ответил:

– Я делал это ради вашей сестры, Кесри Сингх-джи. Иначе не смог бы смотреть ей в глаза.

– Ты говоришь о Дити?

– О ней.

Вот все и разъяснилось. Перед глазами Кесри, уплывавшего обратно в забытье, возник образ Дити, и он понял, что сестра вновь управляет его судьбой.

Сперва казалось, что миссис Бернэм, заточенная на “Анахите”, сгинула безвозвратно. Но через двое суток после шторма, в тот день, когда мистер Бернэм вернулся на Гонконг, ее тело нашли на берегу восточной оконечности бухты.

Мистер Бернэм был раздавлен горем, организацией похорон занимались Захарий и Дафти; местом упокоения выбрали протестантское кладбище в Макао, куда на другой день и переправили покойницу в срочно купленном гробу. Ближе к вечеру состоялось погребение, на которое пришло много народу.

Во время прощания Захарий выглядывал Полетт, но увидел ее лишь по окончании церемонии. В дальнем конце кладбища она сидела на обросшем мхом надгробии, уткнувшись лицом в платок. Захарий подошел неслышно, не дав ей возможности скрыться.

– Мисс Полетт…

Девушка подняла заплаканное лицо:

– Что вам?

– Позвольте присесть?

Полетт пожала плечами и вновь закрылась платком, давая понять, что сейчас ей все безразлично. Захарий прокашлялся.

– Знаете, миссис Бернэм хотела, чтобы мы помирились. Она сама мне о том сказала.

– Что-что? – выглянув из-за платка, удивленно спросила Полетт.

– Именно так. И еще настоятельно просила позаботиться о вас.

– Вот как, мистер Рейд? А мне она сказала совсем другое.

– Что же?

– Что я – ваша единственная надежда и должна за вами присмотреть.

Повисло молчание. Потом Захарий сказал:

– Могу ли я хотя бы взглянуть на ваш питомник?

– Как вам угодно. Я не против.

– Спасибо, мисс Полетт. Я уверен, миссис Бернэм была бы довольна.

В следующий раз Кесри и капитан Ми свиделись на Гонконге, куда вернулись бенгальские волонтеры.

К тому времени Кесри провел неделю в новом военном лагере, отстроенном на острове. Одним вечером он дремал в постели, когда дверь его комнаты распахнулась, едва не загасив мигающее пламя свечи. Сперва Кесри подумал, что, покончив с делами, вернулся Маддоу, но потом в силуэте, возникшем в дверном проеме, узнал капитана Ми. Растрепанного командира слегка покачивало, в руках он держал кожаный саквояж.

Страдая от жары, Кесри лежал неприкрытый и теперь, желая избавить капитана от зрелища своей культи, зашарил рукой, безуспешно отыскивая простыню. Кончилось тем, что капитан сам поднял ее с пола и накрыл его.

– Прости, что вот так вваливаюсь к тебе, хавильдар, – нечетко выговорил Ми, от него попахивало спиртным.

– Пустяки, каптан-саиб, я рад вас видеть.

Капитан кивнул и, выронив саквояж, плюхнулся на стул возле кровати. В свете свечи стали видны его осунувшееся лицо и воспаленные глаза в темных окружьях. Подтянувшись, Кесри сел повыше.

– Как вы, каптан-саиб?

Ми не ответил, но согнулся и, упершись локтями в колени, спрятал лицо в ладонях. Кесри ошеломленно понял, что капитан плачет. Не шевелясь, он ждал, что будет дальше.

Но вот плечи гостя перестали вздрагивать, и тогда Кесри спросил:

– Что случилось, каптан-саиб?

Ми поднял еще больше покрасневшие глаза:

– Наверное, ты не знаешь про Кэти… миссис Бернэм…

– Что с ней, сэр?

– Умерла.

– Не может быть!.. – воскликнул Кесри, потрясенный известием. – Как… когда?..

– В шторм она была на корабле, который затонул. Это все, что я знаю.

– Каптан-саиб… я… – Кесри не находил слов, – я не могу…

Ми оборвал его резким жестом.

– Все понятно, не надо ничего говорить. – Он поднял саквояж. – Я тут кое-что тебе принес.

– Мне? – удивился Кесри.

– Да. – Капитан всунул саквояж ему в руки. – Открой.

Чемоданчик был очень тяжел, и Кесри, возясь с замком, услышал, как в нем что-то звякает. Капитан поднес свечу, Кесри заглянул в саквояж и тотчас отвернулся, не веря своим глазам. Затем опять посмотрел и вновь чуть не ослеп от блеска золотых украшений и серебряных монет.

– Что это, каптан-саиб?

– Здесь моя доля трофеев, да еще вчера нам выплатили долги по денежному довольствию. Об остальном не спрашивай.

– Но… я не могу это принять.

– Можешь. Я твой должник.

– Нет, тут гораздо больше. Я в жизни столько не зарабатывал. Не возьму.

Капитан встал.

– Бери, – жестко сказал он. – Я хочу, чтоб это было твоим.

– Но… – начал Кесри.

Ми хлопнул его по плечу:

– Прощай, хавильдар.

– Почему – прощай? – опешил Кесри, но дверь за Ми уже захлопнулась.

Расстроенный его столь резким уходом, Кесри прокручивал в голове последние слова капитана, и они все больше его тревожили. Беспомощный калека, он старался найти способ предотвратить возможное несчастье. Может, обратиться к кому-нибудь из офицеров? Но вряд ли кто ему поверит, если только не выложить всю правду о капитане и миссис Бернэм, что совершенно невозможно. Пожалуй, его сочтут вруном – откуда все это известно простому хавильдару?

Вернулся Маддоу.

– Ты знал о смерти Бернэм-мемсаиб? – спросил Кесри.

– Да, слышал.

– Почему же не сказал мне?

– Я думал, скажу позже, Кесри-джи. Как вы узнали?

– Приходил каптан-саиб…

Если б не мучительная фантомная боль, Кесри отказался бы от медикаментов. Предчувствие дурного было столь острым, что лучше бы ему не спать. Но к ночи он не вытерпел, принял дозу морфия и, одурманенный, провалился в глубокий сон, от которого через пару часов его пробудил Маддоу.

– Кесри-джи! – Великан тряс его за плечо. – Проснитесь!

– Каа хорахелба, что стряслось?

– Понимаете… Ми-саиб…

Кесри сел в кровати и протер глаза, пытаясь разогнать дурман.

– Что с ним?

– Несчастье. Каптан-саиб чистил пистолет. И тот выстрелил.

– Как он? Рана тяжелая?

– Он убит, Кесри-джи.

Цепляясь за руку великана, Кесри попытался выбраться из постели.

– Помоги встать. Мне надо к нему. Я хочу его видеть.

Костыль он еще не освоил, а потому обхватил Маддоу за плечи и запрыгал к офицерским палаткам, где суетились караульные и денщики.

Перед палаткой Ми дорогу преградил сержант из ирландского полка:

– Назад!

– Дай пройти, – сказал Кесри. – Он мой ротный командир.

– Извини, приказано никого не пускать.

Поняв, что с сержантом не сладить, Кесри отвернулся и, вздохнув, пробормотал будто самому себе:

– Абх то вох унке хайн, теперь он не наш, он их.

С помощью Маддоу хавильдар приковылял в свою комнату и рухнул на койку. Хоть морфий еще действовал, сна как не бывало. Вспоминались долгие годы с капитаном, сражения, через которые они вместе прошли. Ужасно горький конец для того, кто достоин солдатской смерти на поле боя. Ради чего истрачены жизни капитана и самого Кесри? Ради пенсии? Наград?

Кесри открыл саквояж и, зачерпнув горсть монет, пропустил их сквозь пальцы: тут много больше положенной ему пенсии.

Внезапно ожгла мысль: сослуживцы капитана, конечно, знают, что давеча тот получил большие деньги, и беспременно станут их искать, а потом, ничего не найдя, затеют расследование.

И что будет, когда саквояж, набитый золотом и серебром, обнаружат у Кесри? Кто поверит, что капитан одарил своего хавильдара таким богатством?

И тогда денежки тю-тю.

Ну уж нет, лучше утопить саквояж в море, чем отдать этим сквалыгам.

Повернувшись на бок, Кесри шепотом окликнул Маддоу:

– Эй, ты не спишь?

– Нет, Кесри-джи. Что, болит? Дать еще лекарства?

– Не надо. Я хочу кое о чем спросить.

– Слушаю, Кесри-джи.

– В тот день, когда пропал мальчишка-флейтист…

– И что?

– Ты же ему помог, верно? Устроил побег, сговорившись с теми китайцами, да?

– Зачем вам это знать? – тихо спросил Маддоу.

– Я вот чего подумал. Может, ты еще разок к ним обратишься и мы с тобой тоже смоемся? Как по-твоему, это возможно?

Через две недели после шторма, 14 июня 1841 года, на Гонконге, захваченном англичанами, состоялся первый земельный аукцион.

Объем торгов был меньше, чем ожидалось, всего пятьдесят участков, каждый со стороной в сто футов, смотрящей на море, и все вдоль Королевской дороги, единственной транспортной артерии острова. Власти заранее уведомили, что расчет будет в фунтах стерлингов. Поскольку испанские доллары еще имели широкое хождение, был установлен твердый обменный курс: за один серебряный доллар давали четыре шиллинга и четыре пенса. Правила предписывали, что начальная цена лота составит десять фунтов, а шаг аукциона – десять шиллингов. Кроме того, всякий был обязан в течение полугода с момента покупки возвести на участке здание стоимостью не менее тысячи долларов, гарантией чего служил залог в пятьсот долларов, внесенный в казну.

Подобные условия были под силу немногим, и все равно событие привлекло большое число зрителей с кораблей, стоявших в гонконгской бухте. В новый склад Ланселота Дента на Восточном пункте, месте проведения аукциона, пришла толпа пассажиров, суперкарго, помощников капитана, боцманов и даже юнг, которые не могли участвовать в действе, но желали хотя бы вдохнуть аромат богатства.

Председательствовал мистер Джон Роберт Моррисон, исполняющий обязанности секретаря и казначея Торгового представительства. Наплыва покупателей не ожидалось, и оттого перед трибуной поставили всего два-три ряда стульев. Когда двери склада открылись, мистер Моррисон распорядился, чтобы к стульям пропускали только участников аукциона, а зрителей направляли к огороженным канатом стоячим местам на задах помещения.

Начавшись, торги сразу взяли хороший темп. Некоторые торговцы уже получили свою долю из выплаченной китайцами компенсации в шесть миллионов долларов и пополнили отряд толстосумов.

Один из самых крупных лотов, участок в 30 600 квадратных футов, ушел за 265 фунтов стерлингов, за другой, еще больший лот в 35 000 квадратных футов, дали 250 фунтов стерлингов, поскольку его местоположение было менее привлекательным. Мало какие участки набрали сумму ниже двадцати пяти фунтов, почти все получили цену вдвое больше. Непроданным остался лишь один лот.

Парсы, чуть ли не самые активные покупатели, приобрели не менее десяти лотов. Бомбейское семейство Рустом-джи перещеголяло всех прочих, купив участки общей площадью 57 600 квадратных футов. Один только сет Хормуз-джи Рустом-джи закупил шесть лотов в 36 000 квадратных футов, отдав 264 фунта.

Вторым крупным покупателем стала компания Джардина и Мэтисона, которая за 565 фунтов приобрела три смежных участка общей площадью 57 150 квадратных футов. Мистер Дент, от которого ожидали подобного же размаха, разочаровал участников, потратив всего 144 фунта на два лота скромной площадью в 14 800 квадратных футов.

В виде исключения двум потенциальным покупателям разрешили зарезервировать за собой участки, оформив покупку позже. Одним из них был мистер Пенроуз, он же Хорек, который по состоянию здоровья не мог присутствовать на торгах. Другим – Задиг-бей, носивший траур по крестнику. На аукцион он пришел вместе с Ширин, но в торгах они не участвовали.

Их первое совместное появление на публике многие восприняли как объявление о предстоящем бракосочетании. Когда пара перешагнула порог склада, кое-кто из присутствующих затаил дыхание в предвкушении зрелища: соплеменники подвергают Ширин остракизму.

Однако их ждало разочарование, парсы и не думали чураться Ширин, но, оказав сердечный прием, вступили с ней в задушевную беседу, не оставившую сомнений в том, что они вполне примирились с ее выбором нового мужа из иноверцев.

Ширин тоже успела получить компенсацию потерь, понесенных ее покойным супругом в опийный кризис двухлетней давности. Бо́льшую часть денег она перевела в Бомбей для оплаты мужниных долгов, а еще послала значительные суммы дочерям. Но даже после этих издержек у нее остался внушительный капитал, исчислявшийся десятками тысяч серебряных долларов.

Многие знали, что она богата, и потому были удивлены ее пассивностью на аукционе. Когда она поздравила сета Хормуз-джи Рустом-джи с удачным приобретением, тот, не удержавшись, спросил, почему она не участвовала в торгах.

– Я решила дождаться, когда на продажу выставят склоны Горы Спокойствия, – сказала Ширин.

– Зачем они вам?

– Здешний воздух весьма целебен, и потому я намерена основать на этой земле общественную больницу имени Бахрама Модди.

В конце торгов выяснилось, что лоты с шестнадцатого по двадцатый зарезервированы анонимным покупателем. Изрядная площадь наделов взбудоражила любопытство участников.

По окончании аукциона, когда зрителей выпроводили из помещения, а слуги мистера Дента подали шампанское удачливым покупателям, мистера Моррисона забросали вопросами о личности анонима. Отговорки, что он не вправе предать имя гласности, не возымели действия, гомон только усилился, и председатель, сдаваясь, вскинул руки:

– Могу только сказать, господа, что покупатель этот среди нас. Если ему угодно открыть свое имя, пусть он сам это сделает.

Гул тотчас стих. В полной тишине мистер Бернэм, с головы до пят в траурном одеянии, вышел вперед и обратился к собравшимся:

– Дамы и господа, я признателен мистеру Моррисону за столь ревностное исполнение моей просьбы о конфиденциальности. Она была продиктована вовсе не желанием ореола таинственности, оглашение имени покупателя потребовало бы еще одного объявления, казавшегося неуместным во время траура. Однако сейчас я понял, что никто не возрадовался бы ему больше моей любимой покойной супруги, а потому нет нужды откладывать дело в долгий ящик. – Жестом подозвав к себе Захария, мистер Бернэм взял его за плечо. – Господа, я имею удовольствие сообщить, что покупателем лотов с шестнадцатого по двадцатый стал новый, недавно созданный субъект, а именно фирма “Бернэм и Рейд”. – Он сделал паузу, пережидая аплодисменты. – Я допустил бы оплошность, не упомянув еще одну составляющую новой компании, которая возникла лишь сегодня и которая, я уверен, весьма укрепит наше детище.

Мистер Бернэм вновь сделал приглашающий жест, и рядом с ним встал человек в безупречно скроенном костюме. По рядам внимавшего собрания пробежала легкая рябь, ибо он оказался китайцем.

– Дамы и господа, с особой гордостью я извещаю, что отныне фирма “Бернэм и Рейд” тесно сотрудничает со своим добрым другом мистером Ленардом Чаном.

Ухватив правую руку Захария и левую Чана, мистер Бернэм победоносно воздел их в воздух.

Одним из немногих зрителей, так и не покинувших склад, был Ноб Киссин-бабу, притаившийся в темном уголке. Когда троица дельцов триумфально вскинула руки, сердце его переполнилась радостью, ибо великое действо подошло к своему логичному завершению.

От воспоминания о первой встрече с Захарием на борту “Ибиса” на глаза гомусты навернулись слезы. Столь скорое преображение наивного добродушного юноши в идеальное олицетворение эпохи Кали-юга казалось истинным чудом, и было приятно сознавать, что его, Ноб Киссина, скромная персона способствовала сей трансформации. Конечно, он сознавал свою невеликую роль в триумфе ликующего трио, однако ничуть не сомневался, что с приходом Судного дня и явлением Калки в земном обличье ему отдадут должное в приближении пралаи[104] на пару десятков лет как минимум. И этого достаточно, словесные излияния ему не нужны. С него довольно и того, что он первым среди соотечественников осознал предначертанную им судьбу: во имя ускорения конца света служить верными помощниками избранным предтечам Калки.

Ноб Киссин подумал о том, что именно “Ибис”, удивительное средство преображений, направил его по судьбоносному пути, и преисполнился неудержимым желанием еще раз взглянуть на благословенное судно. В развевающемся шафрановом балахоне он выбежал на берег и узрел очередное чудо: “Ибис”, последнее время стоявший на якоре у Восточного пункта, исчез.

В святилище Дити на утесе Ле-Морн-Брабан, вознесшемся в юго-западной оконечности Маврикия, особая пещера была отведена эпизоду из жизни Маддоу Колвера, известному как “Побег”. В семействе Колверов эту часть Поминального храма любили все, а малыши особенно. Во время ежегодного паломничества на утес, что устраивали в Большие выходные, семья, затаив дыхание, ждала момента, когда Дити укажет на стилизованное изображение сампана с шестью узнаваемыми путниками: серангом Али (кроваво-красный рот), Джоду (три брови), Нилом (связка дневников), Раджу (кивер флейтиста), Кесри (традиционный мушкет) и, конечно, самим патриархом Маддоу Колвером.

– Вот, глядите! – восклицала Дити, и вся толпа свояков, своячениц, золовок и прочих деверей завороженно следила за ее пальцем, который, двигаясь по рисунку, повторял путь сампана от Коулуна до безлюдного “Ибиса” (второй помощник отправился на земельный аукцион, а матросы сошли на берег или дрыхли). – Вот оно как! – Затем палец указывал на серанга Али: – А это тот самый башковитый хитрован, придумавший план побега. Вот, смотрите, он забирается на палубу, следом за ним Джоду и Маддоу. Запереть матросов в кубрике – плевое дело, и вот Кесри, Раджу и Нил тоже на борту.

Вмиг поднятые паруса наполнены ветром, торги еще не закончились, а шхуны уж и след простыл…