За первым ливнем последовали другие, но они не приносили особого облегчения, ибо удушающий зной немедленно возвращался, как будто уведомляя, что настоящая буря еще только на подходе.

Для Кесри дожди стали источником новых забот, порожденных исчезновением мальчишки-флейтиста. Теперь, угодив под ливень, он тотчас направлял отряд в укрытие либо занимал место в хвосте колонны, удостоверяясь, что никто не отстал.

Дожди усугубили муки постоя, добавив к смраду, заполонившему бастион, вонь плесени; осаждавшие бивак полчища злобных мух и кусачей мошкары так донимали солдат, что даже после команды “смирно” они корчились и почесывались.

Невероятная влажность воздуха заставила дважды в день проверять порох на сухость. Но Кесри отлично сознавал, что состояние пороха уже не будет иметь значения, случись китайская атака во время ливня. Больше всего его изводил страх очутиться в ситуации, когда откажут Смуглые Бесс. Оставалось лишь надеяться, что войска покинут бастионы еще до того, как разразится буря.

Вот только ход переговоров не вселял оптимизма: часть условий перемирия мандарины выполнили – отвели войска из города, но все еще тянули с выплатой компенсации. Собрать шесть миллионов долларов непросто, говорили они, на это требуется хотя бы несколько дней. Пока мандарины скребли по сусекам, англичане держали в бастионах готовые к удару войска – этакий нож у горла.

Однако войскам этим нужно было чем-то питаться, а добыть провизию у местных крестьян с каждым днем становилось все труднее. Китайцы уже не боялись чужеземных солдат, но плевали им вслед и швырялись камнями, а шпанята выкрикивали оскорбления; жители возводили баррикады, перегораживающие продовольственным отрядам вход в деревни. Мало того, непрошеных гостей встречали ватаги молодых парней, вооруженных кольями и дубинами, и разогнать их можно было только выстрелами в воздух.

В свою очередь, солдаты день ото дня становились все злее. Своих подчиненных Кесри пока что сдерживал, но видел, как разболталась дисциплина в других подразделениях. Поговаривали, имели место избиение крестьян, мародерство, вандализм и домогательство к женщинам. Однажды капитан Ми сказал, что хавильдара и нескольких бойцов из 37-го мадрасского полка обвиняют в изнасиловании – дескать, они ворвались в дом и надругались над его жилицами.

Но Кесри, побеседовав с мадрасцами, услышал совершенно другую историю. Хавильдар рассказал, что с отрядом сипаев проходил через деревню Сань Юань Ли и увидел озлобленную толпу возле обнесенного забором хозяйства. Решив, что крестьяне осаждают продовольственный отряд, он дал приказ стрелять в воздух и, разогнав толпу, вошел в дом. Но там глазам его предстала совсем иная картина: вместо фуражиров он увидел английских солдат, пьяных и разнузданных, а по дому разносились истошные женские вопли.

Хавильдар узнал одного английского капрала, но не успел и рта раскрыть, как его вытолкали на улицу, приказав не лезть не в свое дело и держать язык за зубами. По возвращении в часть он доложил ротному командиру о происшествии. Это оказалось большой ошибкой, ибо на допросе капрал во всем обвинил сипаев, и теперь они под следствием.

Кесри не знал, кому верить, но счел своим долгом ознакомить капитана Ми с версией мадрасцев. Тот выслушал и пожал плечами:

– Наверное, нет нужды говорить, что в подобных ситуациях всегда проще обвинить сипаев.

– Так точно, каптан-саиб.

– А в данном случае – слово мадрасского хавильдара против слова английского капрала.

Иных разъяснений не требовалось.

“Ибис” еще был далеко от Гонконга, когда на горизонте возникла темная туча. Захарий этому ничуть не удивился, ибо за неделю, проведенную в Вампоа, где готовился конвой торговых судов, подметил множество признаков надвигающегося ненастья. А барометр, стрелка которого все время пути неуклонно падала, отмел последние сомнения.

Шторм накроет побережье не раньше завтрашнего дня, прикинул Захарий, а стало быть, при удачном раскладе можно еще засветло добраться до Гонконга и нанести визит миссис Бернэм.

В гонконгской бухте “Анахита” попалась на глаза не сразу, хотя судов на стоянке было непривычно мало – видимо, шкиперы, убоявшись шторма, перебрались в иное место. Конечно, сие разумное действие уменьшало опасность столкновения кораблей, однако весьма огорчило Захария, кому не терпелось свидеться с мадам.

Но оказалось, что “Анахита” не покинула бухту, а только укрылась за фрегатом “Друид”. Шхуна стояла на якоре напротив нового склада мистера Бернэма, возведенного у Восточного пункта.

“Ибис” отдал якорь в кабельтове от “Анахиты”, и Захарий, убедившись, что судно надежно закреплено и не дрейфует, приказал спустить баркас.

Уже через четверть часа он был на “дистанции оклика” от шхуны и, разглядев на ее палубе знакомое шафрановое пятно, крикнул, сложив ладони рупором:

– Это вы, бабу?

– Я самый, мастер Зикри! Как поживаете? Надеюсь, вы здравы и бодры?

– Благодарю, бабу, лучше некуда! Миссис Бернэм на борту?

– Истинно так, Берра-мемсаиб здесь!

– У меня сообщение от мистера Бернэма! Известите мадам о моем прибытии!

– Будет исполнено, мастер Зикри!

По забортному трапу Захарий поднялся на палубу, где его встретил Ноб Киссин-бабу.

– Вы в курсе, что надвигается шторм? – спросил Захарий.

– О да, и в целях безопасности нынче вечером мы вместе с Берра-мемсаиб сойдем на берег. Для нее приготовлена комната на складе мистера Бернэма. Лишь команда останется на шхуне.

– Вот и хорошо. А где же миссис Бернэм? Вы доложили обо мне?

– Да, Берра-мемсаиб ожидает вас на квартердеке.

– Благодарю, бабу.

Миссис Бернэм стояла у фальшборта, любуясь закатом, который окрасил розовым ее белое дорожное платье и добавил блеска ее волосам.

Захарий замер. Мадам была до того хороша, что душа его заныла, точно старая саднящая рана, не дающая забыть о себе и о том, как она появилась.

– Я очень рада вам, мистер Рейд, – сказала миссис Бернэм, и слова ее будто сорвали коросту с болячки. Она рада мне лишь потому, что истомилась по новостям о капитане Ми, подумал Захарий, и вскипевшая в нем ревность уже грозила перелиться через край, ибо мысль эта была солью на раны.

– И я рад вас видеть, миссис Бернэм, – чопорно сказал он, стараясь совладать с собой. – Я здесь потому, что ваш муж просил передать сообщение.

– Какое же?

– Дела задерживают его в Кантоне. Он приедет, как только там все уладится. Видимо, недели через две.

Улыбка миссис Бернэм угасла, лицо ее стало озабоченным.

– Насколько я знаю, нынче в Кантоне весьма неспокойно. Я очень тревожилась за мистера Бернэма, за вас и… всех наших друзей.

Захарий не сдержал сардонической усмешки.

– Полноте, миссис Бернэм! Перед мной-то не надо изображать. Может, вы и тревожились, но только не о муже или обо мне.

– Вы ошибаетесь, мистер Рейд! Поверьте, я часто о вас думаю.

– Однако, держу пари, не так часто, как о капитане Ми. – Захарий уже не скрывал переполнявшую его злость. – Признайтесь, что именно он предмет вашего беспокойства.

– Да, среди всех прочих, я этого не отрицаю.

– Тогда вас, бесспорно, обрадует известие, что в нашу последнюю встречу он был жив и здоров.

– Правда?

Захарий был доволен, что застал мадам врасплох.

– Я не знала, что вы знакомы с капитаном, – сказала миссис Бернэм.

– Еще как знаком. Я с ним сошелся по указанию вашего мужа.

Удивление мадам было как маслом по сердцу.

– А что ему нужно от капитана?

– Я полагаю, вопрос риторический? Вам не хуже меня известно, что ваш муж всегда имеет пару карманных вояк. Вы сами о том рассказывали. Мистер Бернэм посвятил меня в детали сего прибыльного дела и поручил подъехать к капитану.

У миссис Бернэм округлились глаза.

– То есть вы попытались его подкупить?

– Именно.

– И что он ответил?

– Послал меня куда подальше. Даже пригрозил доложить обо мне начальству.

Миссис Бернэм, затаившая дыхание, шумно выпустила воздух.

– Другого я и не ожидала. – В голосе ее слышалась гордость. – Капитан равнодушен к деньгам и положению в свете.

Захарий дал ей секунду насладиться этой мыслью и широко улыбнулся:

– Надеюсь, вы не слишком огорчитесь, узнав, что я все же сумел переубедить капитана.

Ошеломленной миссис Бернэм даже пришлось ухватиться за планшир.

– В каком смысле – переубедить?

– Лишь в том, что я заставил его передумать.

– Но как?

– Я сказал, что в ответ на небылицы обо мне он станет известен как соблазнитель чужих жен.

Миссис Бернэм ахнула и зажала рукой рот.

– Нет! Вы не осмелитесь!

– Вот тут вы ошибаетесь, миссис Бернэм, очень даже осмелюсь. Кроме того, я известил капитана, что не он один снискал вашу благосклонность.

– Нет! Я вам не верю!

– Напрасно. Это правда.

– И что он сказал?

Захарий рассмеялся.

– Капитан, как вам известно, горяч, и вы не удивитесь тому, что он был вне себя от ярости и даже, по-моему, хотел меня убить. Но я вновь его одолел.

– Каким образом?

– Я сказал, что сохранил все ваши письма, которые, случись мне умереть, найдут в моих вещах. Иными словами, он погубит вас. Это был весьма трогательный момент, когда с него потребовали дань за чувство к вам.

Миссис Бернэм отерла глаза.

– Почему? Что произошло?

– Весь пыл его улетучился, он сдулся, точно проколотый пузырь. Капитан был сражен мыслью, что вы можете пострадать. Я понял, что теперь легко прибрать его к рукам. Ради вас он должен принять мое предложение, сказал я, пусть это будет его маленькой жертвой на алтарь любви.

Солнце зашло, и лицо миссис Бернэм казалось пепельно-серым.

– Что было потом?

– Я дал ему время на размышление, поскольку, на мой взгляд, мозг капитана не самый резвый из его органов. Не скрою, я таки сомневался, что он примет разумное решение. Но, признаюсь, капитан меня удивил: в нашу последнюю встречу он был вполне сговорчив и даже весьма кроток. Помнится, он сказал так: “Что от меня требуется?”

– О боже! – Миссис Бернэм прижала ладони к щекам. – Не могу поверить, что вы столь безжалостны, столь бессердечны, мистер Рейд!

– Но это всецело ваша заслуга, миссис Бернэм, – парировал Захарий. – Именно вы обучали меня жестокости, а я, знаете ли, способный ученик.

Мадам покачнулась и, ухватившись за планшир, послала умоляющий взгляд:

– Мистер Рейд, вы должны освободить его от этой ужасной сделки.

– Сожалею, но от меня уже ничего не зависит. Теперь капитаном занимается ваш муж. Моей задачей было лишь захомутать его.

– Бедный, бедный Невилл! – Миссис Бернэм сглотнула рыдание. – Всего превыше он ценит честь, для него нет ничего страшнее, чем потерять ее.

– Ох, не сказал бы. Для него, да и для вас все обернется куда как хуже, коль мистер Бернэм прознает о ваших шалостях. – Захарий поскреб щеку. – А ему всего-то и надо, как перемолвиться с тем хавильдаром, от которого я все узнал. Наверное, будет нетрудно устроить их встречу.

– Вы этого не сделаете!

– Уж это зависит только от вас. – Захарий разглядывал свои ногти.

– Что вы имеете в виду?

– Я надеюсь, вы не забыли о некогда обещанной ночи любви перед нашим расставанием, – тихо сказал Захарий. – По-моему, пора сдержать свое слово.

– Но… мистер… Рейд… – по слогам прошептала мадам, словно впервые произнося его имя. – Как можно этого требовать после всего, что вы сказали? Это немыслимо… невообразимо… Совершенно невозможно…

– Вполне возможно, миссис Бернэм. И вы это сделаете. Если капитан Ми приносит маленькую жертву на алтарь любви, почему бы и вам не последовать его примеру?

Миссис Бернэм обеими руками вцепилась в поручень, словно опасаясь упасть за борт.

– Что с вами стало, мистер Рейд? – чуть слышно проговорила она. – В кого вы превратились?

Захарий не замедлил с ответом:

– В того, кем вы желали меня видеть. Вы хотели, чтобы я стал современным, верно? И вот он я нынешний: человек безудержных желаний, которому неведомо слово “довольно”. Всякий, кто стоит на пути моих желаний, враг моей свободы, и его ждет соответствующее обращение.

Миссис Бернэм беззвучно плакала.

– Мистер Рейд… Захарий… разве так можно? Ваше требование бесчеловечно… Только дьявол, чудовище измыслит подобное… Неужели вы стали таким…

– Благодарите себя, миссис Бернэм. Не ваша ли это заслуга? Вы сами решили, что меня надо переделать по просвещенному образцу. Может, для нас обоих было бы лучше, если б вы оставили того работягу прозябать в непроглядном мраке, но вы своими руками вытащили его на свет божий, и теперь уже поздно что-либо менять. – Захарий смолк, глядя на темнеющее небо – туч еще не было, но ветер усилился. – Полагаю, вы знаете, что надвигается шторм. Как только он минует, я устрою наше свидание. Не беспокойтесь, все меры предосторожности будут соблюдены. А пока что поберегите себя – стихия, похоже, разыграется не на шутку. Хорошо, что вы сойдете на берег. В шторм корабль – не место для сухопутных крыс, в укрытии вам будет безопасно.

– Не тревожьтесь о моей безопасности, мистер Рейд. – Мадам отвернулась. – Вы же знаете, я смогу о себе позаботиться.

Вечером пришло сообщение, что шесть миллионов серебряных долларов наконец-то выплачены, деньги доставлены и хранятся на “Бленхейме”.

Все четыре бастиона накрыло волной облегчения, впервые за долгое время Кесри спал крепко.

Однако спозаранку кто-то заорал ему в ухо:

– Хавильдар-саиб, утхо, просыпайтесь!

Еще только забрезжил рассвет, но капитан Ми, сказал вестовой, ожидает хавильдара в башне. Кесри торопливо натянул свежевыстиранную сорочку и красный мундир. Жара с духотой даже не думали спадать, и в башню он поднялся весь мокрый от пота, рубашка его противно липла к телу. С капитана тоже лило.

– Нам уготована очередная парилка, – сказал он, промокая лицо.

И все же нынче что-то изменилось: неподвижный воздух уподобился гнету, смолкли птицы и стрекот цикад, а горизонт на юге измарали иссиня-черные тучи.

– Похоже, сегодня грянет буря, сэр, – поделился предчувствием Кесри.

– Думаешь?

– Так точно, мощный ураган.

– Хуже времени не выбрать. Глянь-ка. – Капитан показал на подножие холма.

Рисовые поля на подступах к бастионам вновь кишели народом, только уже не беженцами, устремлявшимися на север, а вооруженными людьми. Откуда же их столько взялось всего за ночь?

– Армейские части, сэр?

– Нет, возможно, резервисты, но никак не регулярные войска.

Одолжившись у капитана биноклем, Кесри разглядел молодых парней вроде тех, что встречали фуражиров на входе в деревню, но только теперь их было намного, едва ли не в сотни раз, больше.

Вскоре капитана вызвали на совещание в штабе. Вернувшись, он сообщил: командование сочло необходимым что-то предпринять и для начала направило мандаринам требование убрать толпы перед бастионами.

Посланный переводчик вскоре доставил ответ: власти тоже встревожены, поскольку не имеют никакого отношения к стихийному сборищу крестьян и сами его весьма опасаются.

– Что ж, коль мандарины не в силах выдворить эту шушеру, – сказал капитан Ми, – нам, видимо, придется сделать работу за них.

С рассвета в небе над Гонконгом клубились черные тучи, оставив лишь узкий просвет на востоке. Вскоре на “Ибис” обрушились потоки дождя и морской воды, огромные волны били шхуну в корму.

Накануне Захарий предпринял все возможные меры предосторожности: шхуна встала на дополнительный якорь, были убраны паруса и реи, проверены и перепроверены якорные канаты, задраены люки. Кроме того, он удостоверился в безопасной удаленности других судов – самой близкой соседкой была “Анахита”, стоявшая в кабельтове, но, судя по всему, она тоже подготовилась к шторму.

Часа два ветер неистовствовал без устали. Потом небо чуть-чуть прояснилось, и когда волна приподнимала “Ибис”, в иллюминаторы было видно, что́ стихия натворила на острове: вынесла на берег уйму лодок, разбив их вдребезги, разметала недавно возведенные домишки, повредила много строений. К счастью, склады Восточного пункта не пострадали, и, стало быть, миссис Бернэм была под надежной защитой каменных стен.

Около десяти утра, когда небо ничуть не утратило своего темного покрова в серых прожилках, “Ибис” вдруг задрал нос, и возникшая сильная болтанка не оставила сомнений в том, что один якорный канат лопнул.

Захарий предвидел нечто подобное и был к тому готов. По его команде матросы на время оставили помпы, перекатили на бак самую тяжелую пушку и, приторочив к ней канат, сбросили ее в воду. Результат не заставил себя ждать – “Ибис” тотчас прекратил свое бешеное метание.

Захарий уж хотел вернуться в каюту, но зацепил взглядом “Анахиту” и обомлел: кормовые иллюминаторы шхуны, прежде задраенные, были распахнуты настежь. Прямо на его глазах вздыбившаяся громадная волна хлынула в “Хозяйские апартаменты”.

Захарий понимал, что с открытыми иллюминаторами “Анахита” затонет. Наверное, матросы, занятые откачкой воды из трюма, не ведали о том, что случилось.

Как же их предупредить?

Семафор флажками или фонарем когда еще заметят, поможет разве что выстрел в воздух. В капитанской каюте Захарий выхватил из оружейного шкафа мушкет, бегом вернулся на палубу и лишь там сообразил, что в руках у него кремневое ружье. Оно не выстрелит, ибо порох и фитиль отсырели.

Корма “Анахиты” уже погрузилась в воду, иллюминаторы хозяйской каюты скрылись под волнами, утлегарь торчал под острым углом к водной поверхности. Умом Захарий понимал, что шхуне уже ничем не помочь, но не мог лишь стоять и смотреть, как она гибнет. Он вновь бросился в каюту за пистолетом, а вернувшись на палубу, увидел, что все кончено: почти вся шхуна ушла под воду, и только ее изящный нос еще был устремлен к беснующимся небесам.

На мгновенье она будто зависла, прощаясь с белым светом. Сквозь завесу дождя Захарий увидел баркас, который, отвалив от шхуны, устремился к ближайшему причалу, и мысленно умолял гребцов приналечь на весла, чтобы их не засосало в воронку от затонувшего судна.

Уходя под воду, “Анахита” стала все быстрее и быстрее вращаться, возник водоворот, от него разбежались круги, которые, казалось, вот-вот настигнут баркас, но волна, подхватившая суденышко, вытолкнула его к берегу.

– Слава богу! – Сжав в кулаке нательный крест, рядом стоял второй помощник. – Ну хоть команда спаслась.

– И, благодарение Господу, сухопутные крысы загодя сошли на берег, – сказал Захарий.

А в восьмидесяти милях к северу, в Гуанчжоу, небо еще было ясным и на рисовых полях прибывало народу. Вскоре уже казалось, что войска в бастионах рискуют попасть в окружение.

В фортах всерьез готовились к бою. На перекличке второй роты сипаев выяснилось, что в строю лишь пятая часть ее списка, остальных свалили лихорадка и дизентерия. Они же сильно проредили состав обозников, и потому к несению службы призвали всех, включая поваров и каптерщиков. В последний момент капитан Ми затеял проверку снаряжения, удостоверяясь, что у каждого бойца есть дождевик.

По сигналу трубы все подразделения выстроились перед четырехугольным бастионом. Первая, третья и четвертая бригады получили приказ немедленно спуститься с холма и занять позицию на рисовых полях. Вторая бригада, состоявшая из матросов и морских пехотинцев, оставалась на охране бастионов.

Узкие тропы препятствовали быстрому спуску, лишь к полудню три бригады вышли на позицию. В миле от них стояла толпа в четыре-пять тысяч человек, вооруженных вилами, острогами, косами, дубинами и баграми, у некоторых были сабли и кремневые ружья.

Командиры очень долго изучали диспозицию. Жара достигла апогея, но казалось, что с приближением грозовых туч зной только усиливается. На солнцепеке, где не было ни клочка тени, железные каркасы киверов раскалились не хуже печки. В солдатских рядах появлялись щербины, когда санитары оттаскивали потерявших сознание бойцов.

Генерал Гоф решил переместить свой штаб на пригорок, наделенный пятнышками тени. Солдаты видели, как по дороге к нему два офицера покачнулись и едва не упали. Один из них, сам генерал, выправился и смог самостоятельно добраться до места, а вот второго вели под руки, и на пригорке он рухнул ничком. Позже выяснилось, что это был генеральский заместитель по тылу, и он почти сразу умер от удара, спровоцированного жарой.

Инцидент стал причиной новой задержки, и, казалось, минула вечность, прежде чем генерал Гоф наконец-то отдал распоряжения. Войскам было приказано разогнать сброд, действуя с разных направлений. Четвертая бригада выдвигалась прямо по центру: камеронианцы на левом фланге, мадрасские и бенгальские сипаи на правом.

Лежавшие впереди поля были залиты водой. По приказу капитана Ми солдаты с ружьями наперевес стали медленно пробираться по чавкающей слякоти. Толпа попятилась, однако, даже отступая, прирастала числом. Упершись в земляную насыпь на краю поля, она остановилась, на фоне потемневшего неба читаясь многоголовым силуэтом. Солнце давно миновало зенит. На левом фланге камеронианцы скрылись за скоплением хижин. Три сотни сипаев стояли перед шести-семитысячной толпой.

Солдатам, измученным долгим переходом по слякотным полям, требовалась передышка. Пока они приходили в себя, подтянувшиеся водоносы успели раздать воду. И тут вдруг толпа ринулась вперед, потрясая дубинами и паля из ружей.

Меж тем в тылу сипаев уже развернулась орудийная батарея. В воздух взмыли ракеты Конгрива; вспахивая толпу, они оставляли в ней борозды из трупов, однако не остановили ее продвижения.

Теперь отступали сипаи, но, обремененные тяжелым снаряжением, двигались медленнее противника. Когда расстояние между противоборствующими сторонами сократилось до броска камня, сипаи получили приказ изготовиться к бою.

Их первый залп, скосивший передние ряды, заставил толпу притормозить. Небо уже потемнело, поднялся дикий ветер. Молния прорезала тучи, и под аккомпанемент раскатов грома дождь сразу, без всяких уведомительных капель, хлынул мощными струями. Окрестность как будто подверглась обстрелу водяными ракетами. Сипаи вымокли насквозь, прежде чем достали дождевики.

Кремневые ружья стали бесполезны, теперь сипаи могли воевать только штыками и саблями, которые были много короче неприятельских вил и острог. Лишь буря, единственный союзник волонтеров, хоть как-то сдерживала натиск разъяренной толпы.

Сквозь рев ветра Кесри расслышал голос капитана, кричавшего ему в самое ухо: получен приказ установить связь с камеронианцами, с ним отправятся хавильдар и взвод сипаев.

– И нам понадобится вестовой!

– Слушаюсь, каптан-саиб.

Прикрываясь от хлещущего дождя, Кесри глянул на малочисленных обозников, сумевших не отстать от роты, и поманил Маддоу:

– Боец, ко мне! Быть рядом!

На Гонконге дождь лил не переставая, хотя ураган, прогулявшийся по бухте, уже унесся на север, к Кантону. Вскоре бешеный ветер стих, и горы волн уступили место пенистым барашкам. Как только всякая опасность миновала, Захарий приказал спустить баркас и велел гребцам держать к причалу перед новым складом Бернэма.

Само здание не пострадало, но подойти к нему оказалось нелегко, ибо все вокруг было завалено разномастными обломками. Захарий долго стучал в дверь, прежде чем ему открыли.

Несколько мигающих ламп тускло освещали огромную пещеру склада. Одни моряки с “Анахиты” стояли на коленях, совершая намаз, другие забились в угол и, обхватив себя руками, старались унять дрожь.

– Мастер Зикри!

Увидев поспешавшего к нему Ноб Киссина-бабу, Захарий тотчас спросил о том, что не давало ему покоя:

– Где миссис Бернэм? Вы говорили, здесь для нее приготовлена комната.

Гомуста замедлил шаг и покачал лопоухой головой:

– Мне так жаль…

– Что вы тут мямлите? – рявкнул Захарий. – Где она? Отвечайте же!

Ноб Киссин все качал головой, как китайский болванчик.

– Мне очень жаль…

Захарий схватил его за плечи и сильно встряхнул.

– Мне недосуг выслушивать вашу болтовню, просто скажите, где миссис Бернэм.

– Так я и пытаюсь, мастер Зикри…

Оказалось, в последнюю минуту миссис Бернэм передумала, решив переждать шторм на “Анахите”. Дескать, она вполне уверена в матросах и не позволит какому-то ненастью ее запугать. Гомуста как мог ее отговаривал, но она в своей обычной властной манере велела ему замолчать. Спорить с ней было бесполезно. Подчиняясь приказу, Ноб Киссин вместе со всеми покинул шхуну и укрылся на складе.

Об остальном он узнал от матросов, спасшихся с тонущей “Анахиты”.

Утром миссис Бернэм колокольчиком вызвала стюарда и велела подать чай в хозяйскую каюту. Вернувшись с подносом, стюард увидел ее в кресле возле иллюминатора. К тому времени ветер уже разгулялся, и она сказала, что хочет понаблюдать за приходом шторма.

А потом команде было уже не до нее. Лишь когда шхуна стала тонуть, боцман бросился к хозяйской каюте. Дверь не открывалась, ее, видимо, заклинило обломками мебели, на стук никто не отзывался. Боцман побежал за топором, но к его возвращению корма уже ушла под воду, коридор затопило. Попытайся боцман добраться до каюты, он бы утонул. Все было кончено.

– Мастер Зикри…

Ноб Киссин стоял рядом, но Захарию казалось, что голос его доносится из далекого далека.

– …перед тем как я сошел с “Анахиты”, миссис Бернэм передала мне письмо. К вам. Просила, чтоб я непременно его доставил.

– Где оно?

– Вот, в целости и сохранности.

Захарий отошел в сторонку и, сломав печать, прочел письмо.

Капитан Ми вел взвод, Кесри шел замыкающим. Свой бесполезный мушкет он отдал Маддоу и держал в руке саблю.

На полях, превратившихся в бескрайние озера, межи скрылись под водой, и теперь единственным ориентиром служили скопления хижин, еле видимые за стеной дождя. До вечера было еще далеко, но темное небо уже казалось ночным.

Уловив какой-то звук, Кесри обернулся и, вглядевшись, различил нечеткие очертания перемещающихся фигур. “Слава богу, камеронианцы”, – с неимоверным облегчением подумал он, и тут в плечо его ударил камень, пролетевший сквозь стену дождя. Значит, сброд шел по пятам.

– Стой! Стой! – крикнул Кесри, и тотчас рядом с ним возник капитан Ми с обнаженной саблей в руке. – Неприятель сзади, сэр.

Едва он это сказал, как сам понял поспешность своего вывода: размытые силуэты были не только сзади, они были повсюду. Острие заточенного кола, вдруг выскочившего из дождевой завесы, едва не проткнуло ему грудь, но сабля капитана успела его отбить.

Под градом камней, летевших сквозь водяные струи, Кесри почувствовал, как что-то цапнуло его за ногу, и, опустив взгляд, увидел здоровенный крюк. Взмахом сабли он перерубил нацеленный на него багор. Но вот другого солдата такой же багор зацепил и поволок по грязи.

Сипаи успели вызволить товарища и помогли ему подняться на ноги.

– Каре! – крикнул капитан Ми. – Встать в каре!

Увязая в грязи и прикрывая руками головы от шквала булыжников, сипаи встали плечом к плечу, каре ощетинилось штыками.

– Здесь мы открыты, надо уходить, – донесся голос капитана. – Слева от нас дома, будет какая-никакая защита с тыла. Взвод, за мной! Кесри, прикрываешь отход!

– Есть, каптан-саиб!

В темноте хоть глаз коли только вспышки молнии позволяли что-либо разглядеть. Пятясь вслед за взводом, Кесри держал саблю наготове.

Под обстрелом водяных ракет взвод пробрался через слякотное поле и, ощутив наконец твердую землю под ногами, смог прибавить шаг. Обернувшись, Кесри его уже не увидел и понял, что должен поторопиться, чтобы догнать своих.

И тут вдруг справа вылетела нацеленная в него острога. Ударом сабли Кесри ее отбил, срубив острие. А потом левая нога его, даже не уведомив болью о ране, подломилась, и он грузно упал навзничь. Вспышки молнии высветили окружавших его людей с кольями и острогами.

Кесри стиснул эфес сабли. Он понял, что ему, как говорится, вышел номер, но ощутил не страх, а только печаль, что это случилось вот так, что он принимает смерть от рук людей, с которыми у него нет никого раздора и которые даже не солдаты, но всего лишь защищают свои дома, как делал бы и он у себя на родине.

Кесри полоснул саблей метнувшуюся к нему тень. Он успел почувствовать, как клинок вонзается в плоть и крушит кость, а в следующий миг его собственный бок ожгло болью. Кесри хотел откатиться в сторону, но удар вилами пригвоздил его руку, вышибив из нее саблю. Безоружный и беспомощный, он распростерся на земле и вдруг услышал низкий горловой голос, окликавший его по имени:

– Кесри Сингх-джи!

– Ха! Яха! Сюда, я здесь! – заорал Кесри.

– Хавильдар-саиб! – Это был голос Маддоу.

В ответ Кесри лишь простонал. Поводя ружьем с примкнутым штыком, гигант присел на корточки рядом с Кесри.

– Я возьму вас на закорки, хавильдар-саиб, обхватите меня за шею.

Приникнув к широкой спине великана, Кесри почувствовал, как его поднимают; Маддоу шел осторожно, уставив штык в темноту.

Лишь теперь Кесри ощутил жгучую боль в ноге. Видимо, порвано сухожилие, подумал он, и от мысли этой боль, накатывавшая волнами, стала просто нестерпимой. Потом сквозь туман в голове пробился голос капитана Ми: “Черт возьми, хавильдар, ты весь в крови…” – и Кесри понял, что он у своих, лежит в середине каре, а взвод отбивает неприятельские атаки.

– Ступайте к солдатам, каптан-саиб, – сквозь стиснутые зубы проговорил Кесри. – Маддоу за мной приглядит.

Капитан кивнул и растворился в темноте. Меж тем великан распорол на Кесри рейтузы.

– Бахут кхоон ба, кровь течет сильно, – сказал он. – Нужна повязка.

Маддоу стянул с себя рубаху, разодрал ее на полосы и перевязал раненого. Потом что-то достал из кармана и сунул ему в рот. В нос Кесри ударил густой, приторно-сладкий запах опия.

Зелье стало как будто ответом на молитву: боль мгновенно отступила, дыхание выровнялось.

Через минуту вновь донесся голос капитана:

– Ну как ты, хавильдар?

– Сносно, каптан-саиб. Как там ребята?

– Стараются, да только не знаю, сколько еще мы продержимся без ружей. Эта шваль повсюду.

Кесри, окутанный удивительным покоем, вдруг кое-что припомнил из своей сипайской юности.

– Дайте мне дождевик, каптан-саиб! – крикнул он. – Я попробую один фокус – может, получится.

Вместе с Маддоу он соорудил подобие палатки из двух дождевиков. Потом выковырнул отсыревший заряд из своего ружья и попросил великана раздобыть сухие тряпицы. Тот снял тюрбан и с его изнанки оторвал несколько кусков ткани, не успевшей промокнуть. Скрутив их в жгуты, Кесри насухо протер ствол и ружейный замок. Затем позвал капитана и сказал, чтобы тот попытался выстрелить, укрывшись дождевиком.

Чуть погодя щелкнул выстрел, послышались испуганные вскрики. Капитан просунулся в палатку:

– Что ж, на время это их отпугнет. Повторить сможешь, хавильдар?

– Уже сделано, каптан-саиб.

Кесри передал мушкет капитану, и тут вдали грохнул выстрел, следом другой.

– Это капсюльные ружья! – вскинулся Кесри.

– Точно! – возликовал капитан. – Камеронианцы! Они услыхали наш выстрел!

Поняв, что помощь близка, Кесри позволил себе расслабиться. Когда подошли камеронианцы, он был без сознания.

Мой дорогой Захарий,

Пишу в спешке…

Я не знаю, каким поступком или какими словами убедить тебя, что я не желала причинить тебе боль. Если порой я была бессердечной и капризной, то лишь потому, что понимала: лучшим выражением моей любви станет предоставленная тебе свобода для поиска своего пути в жизни. Ты же знаешь, я глупое, суетное и несчастное создание, и я хотела избавить тебя от бед и позора, которые навлекала на всех, кого любила. Но и в этом своем стремлении я была глупа и суетна, лишь теперь я понимаю, что есть только один действенный способ отпустить тебя на свободу…

На прощанье прошу об одном: позаботься о Полетт, чьи надежды на счастье я тоже порушила. Ты уже крепко стоишь на ногах и, несомненно, добьешься большого успеха, а вот ей придется несладко. Если хоть что-нибудь я для тебя значу, ты исполнишь то, что не успела я: загладишь мою вину.

Я надеюсь, что когда-нибудь ты простишь себя и женщину, которой злосчастная судьба предначертала быть

Твоей Кэти.

29 мая 1841 г.