После медосмотра капитан Ми был отправлен в трехнедельный отпуск для залечивания раны, полученной в бою на Чуенпи. Капитан решил провести его в Макао, куда тотчас и отбыл. Кесри полагал, что на Ша Чау командир вернется тютелька в тютельку с окончанием отпуска, но, к его удивлению, Ми объявился на два дня раньше.

– Вы прям как новенький, каптан-саиб! – расплылся в улыбке Кесри.

– Серьезно?

Кесри даже не помнил, когда последний раз видел командира в столь хорошей форме.

– Да, выглядите прекрасно.

– Развеяться было полезно, хавильдар, – усмехнулся Ми.

– А почему вернулись раньше срока?

– Получил личный приказ Полномочного.

Оказалось, завтра на Гонконге состоится военный парад. Капитан Эллиотт и коммодор Бремер выступят с речами, бенгальские волонтеры будут представлены отделением сипаев и пушкарями для производства салюта из ротной пушки.

– Ожидаются армейские шишки, так что наши парни должны подать себя во всей красе.

– Слушаюсь, каптан-саиб.

Утром пароход доставил сипаев на Гонконг. Высадившись на восточном краю бухты, по склону холма они поднялись к ровной поляне, где на высоком флагштоке трепетал британский стяг. Там уже выстроились другие участники парада: шотландские стрелки, солдаты ирландского, 49-го королевского и 37-го мадрасских полков.

В парадном строю бенгальским волонтерам отвели место за мадрасскими сипаями, которые шли за подразделениями англичан. Встав во главе своего отделения, Кесри огляделся: на дальнем краю поляны собралась большая толпа гражданских, в основном британцев, еще больше народу из числа местных жителей расположилось выше по склону холма.

Минуло полчаса, прежде чем появились Эллиотт и Бремер; Полномочный представитель был в цивильном, коммодор – в парадной форме. Торжественно прошагав к флагштоку, они встали лицом к войскам. Капитан Эллиотт зачитал по бумажке:

– Остров Гонконг передан Британской короне, что скреплено печатями Имперского министра и Верховного комиссара, и посему надлежит установить здесь правление, угодное Ее величеству. Данной мне властью объявляю, что отныне все права, пошлины и привилегии Ее величества в полной мере действуют на всей территории острова и распространятся на земли, пристани, владения и службы…

Кесри давно уже освоил искусство застыть в строю по стойке смирно и думать о своем. Блуждая взглядом по толпе зрителей на дальнем краю поляны, он различил знакомые лица Ширин, Диньяра, высившегося над ними Задига, мистера Бернэма с женой по правую руку и Захарием по левую.

– …Что скреплено моей подписью и печатью января двадцать девятого дня, года одна тысяча восемьсот сорок первого.

Спрятав листок, капитан Эллиотт обвел взглядом парадный строй и зрителей.

– Боже, храни Королеву!

В ответ грянул хор голосов, поддержавших здравицу, после чего коммодор Бремер сделал шаг вперед и достал свою бумажку.

– Мы, коммодор Бремер и Полномочный представитель Эллиотт, сим уведомляем население Гонконга, что в соответствии с публичным договором между высшими чинами Поднебесной и Британии остров стал частью владений Королевы Англии, и всем его обитателям следует уяснить: отныне они подданные Ее величества, коим надлежит безропотно исполнять все монаршие установления.

Кесри перевел взгляд на незнатных зрителей, собравшихся на холме. Среди них он узнал Фредди, рядом с которым стоял юноша в сюртуке и панталонах. Лицо его как будто было знакомо, но Кесри не мог вспомнить, где видел этого человека.

Пушка бабахнула в восьмой раз, когда внимание Полетт привлек великан-заряжающий. Вглядевшись в него, она достала подзорную трубу.

– Куда ты смотришь, э?

– Вон на того пушкаря.

– На какого?

Полетт передала трубу Фредди:

– На, погляди. Может, узнаешь его.

– Да кто он такой?

– Смотри, смотри.

Фредди приник к окуляру, с добрую минуту разглядывая великана, и лицо его расплылось в улыбке.

– Думаешь, это он? Калуа с “Ибиса”?

– Возможно, хоть я не уверена.

Парад закончился, и на поляну хлынули зрители, чтоб хорошенько рассмотреть английских солдат и сипаев. Полетт дернула Фредди за рукав:

– Давай подойдем поближе.

Спустившись с холма, они затесались в толпу и остановились ярдах в пятидесяти от пушки.

– Да, это он, – сказала Полетт. – Никаких сомнений.

И тут гигант посмотрел в их сторону. Осоловелый взгляд его задержался на Полетт, потом переместился на Фредди и вновь на девушку. И тогда вдруг глаза его вспыхнули, на губах заиграла улыбка. Увидев неподалеку Кесри, он чуть заметно качнул головой, словно говоря: ближе не подходите.

– Интересно, он знает, что хавильдар – брат Дити? – проговорила Полетт.

Калуа как будто прочел ее мысли и теперь чуть заметно кивнул. Полетт улыбнулась:

– Да, знает.

На другом конце поляны мистер Бернэм с брезгливой гримасой взирал на толпу, окружившую военных.

– Нет ни малейшего желания уподобляться этой шушере, – сказал он жене. – Сейчас мы уедем, но сперва я перемолвлюсь с коммодором.

– Хорошо, дорогой, я подожду тебя здесь.

Мистер Бернэм повернулся к Захарию:

– Я могу быть уверен, Рейд, что под вашим приглядом никакой обкуренный придурок не слямзит ридикюль моей супруги?

– Будьте благонадежны, сэр.

Судовладелец отошел, оставив между миссис Бернэм и Захарием неуютный прогал, который они постепенно сократили, встав почти плечом к плечу. Помолчали. Потом миссис Бернэм сказала:

– Давненько мы не виделись, мистер Рейд. Надеюсь, пребываете в добром здравии?

– Да, благодарю вас.

Они не встречались с новогоднего раута. В Макао Захарий провел пару дней, а все остальное время был на Гонконге, сопровождая мистера Бернэма, начавшего возведение новых построек.

– А как вы себя чувствуете, миссис Бернэм?

– К сожалению, неважно. Потому-то я и осталась в Макао, когда муж уехал на Гонконг. Врачи сказали, что островной воздух мне вреден и лучше от него воздержаться.

Захарий вмиг узнал томную манеру и напускное равнодушие, обычно приберегаемые мадам для светских мероприятий. В прошлом, когда они состояли в тайном сговоре против всех, его восхищала способность миссис Бернэм на публике выглядеть неприступной скалой. Но сейчас этой маской хотели обмануть и его, что было как соль на рану.

– Наверное, жизнь в Макао приятна, – сказал он, стараясь не выдать своих чувств. – Говорят, там полно военных, оправляющихся от ран.

Затянувшаяся пауза свидетельствовала, что заряд угодил в цель. Наконец миссис Бернэм справилась с собой.

– В городе много военных? Я о том и не знала, поскольку даже не выходила из дому.

– Неужели? – Захарий ждал этого момента и знал точно, что скажет, подражая вкрадчивой манере, столь излюбленной его собеседницей. – А мне вот случилось на пару дней заехать в Макао, и я, готов поклясться, видел, как вы входили в лавку модистки, что неподалеку от церкви Святого Лазаря. Вообще-то я даже видел, как через час-другой вы оттуда вышли вместе с капитаном Ми. По слухам, модистка иногда сдает комнату.

– Мистер Рейд! – Мадам побелела. – На что это вы намекаете?

Захарий хохотнул, будто гавкнул.

– Полно, миссис Бернэм, передо мной-то нет нужды притворяться. Иль забыли, что мне прекрасно известен ваш лицедейский талант?

– Что вы… такое говорите… – запинаясь, пролепетала миссис Бернэм.

Скосив взгляд, Захарий увидел, что она укрылась за парасолем.

– Он тот самый лейтенант, о котором вы мне рассказывали? – Ответом была мелкая дрожь зонтика, и Захарий чуть мягче добавил: – Не прячьте лицо, миссис Бернэм, не надо.

– Поверьте, мистер Рейд… мы просто беседовали… – придушенно проговорила мадам. – Вы же никому не скажете, правда?

Капитуляция еще больше смягчила Захария, и он, сам того не желая, задал вопрос, не дававший ему покоя с новогоднего раута:

– Но почему – он? Что вы нашли в этом неотесанном мужлане?

– Не знаю, – тихо сказала миссис Бернэм. – У меня нет ответа. Но если б можно было вернуться в прошлое, я бы его не выбрала.

– Что так?

– Мы с ним очень разные. В нем нет расчетливости, он совершенно бесхитростен и руководствуется одним чувством долга. Это покажется странным, но я не встречала другого столь законченного бескорыстника.

Захарий криво улыбнулся.

– Вы обольщаетесь либо очень наивны, миссис Бернэм. Воякам неведомо бескорыстие. Все они погрязли в долгах и продаются по пятьдесят долларов за штуку. Не верите, спросите мужа – у него их полные карманы.

– Нет, Невилл не такой, – спокойно и твердо сказала мадам. Она перевела взгляд на противоположный край поляны, где капитан Ми, опершись на эфес сабли, разговаривал с офицерами.

– Вы столь уверены, что он невосприимчив к искусам, как прочие?

– Да, абсолютно.

– Ладно, поглядим, – усмехнулся Захарий.

Он понимал, что подкупить капитана будет непросто, но считал это возможным, игра точно стоила свеч. Чем больше Захарий о том думал, тем важнее казался успех сей затеи, дабы не рухнуло все устройство мира, никому не позволяющее пренебречь законом алчности, этим великим двигателем прогресса, который согласует потребности с доходами и, обеспечивая спрос, справедливо раздает награды самым достойным.

В тот день, когда над Гонконгом гремел салют, Комптон прибыл на “Кембридж”.

В Тигриной пасти, где так и стоял корабль, стрельба слышалась отчетливо. Все понимали, что англичане празднуют обретение острова, и общее настроение было скверным, но Комптон переживал событие особенно тяжело и, закрыв руками лицо, в бессильной ярости скрежетал зубами.

Однако он прекрасно сознавал, что тут ничего не поделаешь: генерал-губернатор Цишань оказался в безвыходном положении, поскольку император предписывал любой ценой изгнать чужаков, но англичане фактически завладели островом, и попытки выдворить их неизбежно разрушили бы огневое затишье. После отказа исполнить их требования британцы могли атаковать Гуанчжоу, что привело бы еще к большим потерям. Оставалось только надеяться, что император, получив доклад, поймет мудрое губернаторское решение избрать путь наименьшего урона.

Никто не знал, как откликнется непредсказуемый владыка. В ожидании ответа из Пекина приходилось готовиться к новому столкновению с англичанами. Потому-то Комптон и прибыл на “Кембридж” – он доставил приказ о передислокации к Первому порогу Жемчужной реки.

Нил хорошо знал этот своего рода водопад в нескольких ли от Вампоа. На реке было два таких места с отмелями, появлявшимися, а потом исчезавшими. Всякую неделю тамошний фарватер пролегал иначе, и судам с низкой осадкой приходилось нанимать местных лоцманов.

Обитая в Вампоа, Нил не раз бывал возле Первого порога, где реку, протекавшую по зеленой равнине, с обеих сторон окаймляли рисовые поля, сады, там и сям разбросанные деревеньки. Пейзаж навевал воспоминания о сельских просторах Бенгалии, сонных и утопающих в зелени.

Однако нынче здешние окрестности претерпели разительные перемены. В последний месяц тысячи солдат и рабочих встали лагерем по обоим берегам. На восточном берегу поднялись глиняные стены форта, реку пересекал крепкий настил из огромных бревен, выглядевший дамбой. Для его сооружения вырубили лес на площади в сотни акров; строительные расходы взяли на себя купцы гильдии Ко-Хон, на одну только древесину истратив, по слухам, тысячи серебряных таэлей[95].

При необходимости одна подвижная секция настила открывала проход судам. “Кембридж” миновал эту преграду и тотчас бросил якорь, встав напротив форта; ему отвели роль плавучей огневой точки, защищающей крепления настила к западному берегу.

Опробовав разные варианты, офицеры приняли решение развернуть корабль носом в сторону вероятного появления противника, тем самым как бы сузив контуры судна и превратив его в цель меньшего размера. Изъяном этой позиции было то, что она не позволяла использовать бортовые орудия. Для восполнения сего недостатка палубные пушки перетащили на бак. С учетом всей важности носовой батареи в бомбардиры назначили самых опытных матросов, разрешив им набрать орудийные расчеты по своему усмотрению. Одним из первых должность бомбардира получил Джоду, который, к вящей радости Нила, взял его в свой расчет, доверив функции сумбадара, заряжающего.

Следующие две недели орудийные команды провели в освоении и оттачивании артиллерийских навыков. Корабельные офицеры, плохо знакомые с организацией стрельб на судах европейской постройки, мало чем могли помочь, и матросы, покопавшись в памяти, составили собственные руководства. Всем заправлял ласкар-маканец[96], некогда служивший на португальском судне, именно он подавал команды мигом занять боевые посты.

Все это время на “Кембридж” регулярно наведывался Комптон, поставлявший новости. Он часто работал переводчиком представителей генерал-губернатора на продолжавшихся англо-китайских переговорах. Однако новостей было мало, поскольку британцы считали, что обсуждать уже нечего, осталось ратифицировать договор, заключенный на Чуенпи, их удовлетворит лишь безоговорочное принятие императором всех требований.

Сам Комптон был уверен, что император Даогуан не пойдет на уступки вообще. И оказался прав: однажды утром появившись на “Кембридже”, он сообщил, что император отверг договор целиком. Кроме того, он жестко выговорил генерал-губернатору Цишаню за потачку британцам. Указания властям Гуандуна остались прежними: никаких компромиссов, любой ценой изгнать захватчиков. Правда, на сей раз император не ограничился наставлениями, но лично распорядился о деньгах на восстановление и укрепление всех фортификаций Жемчужной реки. Вдобавок для усиления обороны провинции направлялись войска из Хунаня, Сычуаня и Юньнаня.

Через несколько дней в район Первого порога прибыло большое подкрепление. Неподалеку от “Кембриджа” на берегу обосновался батальон бывалых солдат из Хунаня.

Вся эта подготовка лишний раз подчеркнула, что настил – ключевой элемент в защите Гуанчжоу и, по сути, являет собой последнюю линию обороны. Дальше река разветвлялась на такое множество протоков, что блокировать все было просто невозможно. Стоило английским кораблям прорваться через Первый порог, как Вампоа и Гуанчжоу оказывались в их власти.

Однажды на занятии “стрельба боевыми” Нил вдруг рассмеялся.

– Чего ты? – спросил Джоду.

– Да вот только сейчас уразумел, что задача по обороне Кантона доверена разномастной команде “черных чужаков”.

Уже близилась середина февраля, когда мистер Бернэм сопроводил корпусных командиров в их очередной встрече с губернатором Цишанем. По возвращении он поделился с Захарием: похоже, до Полномочного наконец-то дошло, что император никогда не примет договор, заключенный на Чуенпи. На встрече Цишань, утративший свой всегдашний лоск, выглядел весьма удрученным и как-то странно юлил, словно пытаясь что-то скрыть. Сложилось такое впечатление, что император уже отверг договор, и только силовое давление принудит его к уступкам.

Коммодор Бремер и его коллеги давно поняли, что капитан Эллиотт свалял дурака, позволив мандаринам тянуть время, чтобы упрочить свою оборону. В районе Тигриной пасти отмечено сосредоточение войск. Разведка доносит, что китайцы блокируют судоходные протоки цепями, кольями и настилами.

Эти приготовления до глубины души возмутили британское командование, которое сочло их явным проявлением вероломства, подтвердившим мнение, что победу под Чуенпи следовало закрепить атакой на Кантон. Разделявшие его офицеры требовали скорейших действий, ибо готовность китайцев к боям сильно осложнит наступательную задачу. Многие настаивали на немедленном возобновлении войны, коя увенчается захватом Кантона.

Уступив нажиму, капитан Эллиотт согласился направить ультиматум: если через четыре дня договор не будет ратифицирован, Гуанчжоу подвергнется атаке.

Почти никто, сказал мистер Бернэм, не питает надежду на мирное разрешение ситуации. Подготовку к боям ведут обе стороны. Британское командование обмолвилось, что, возможно, торговые суда понадобятся в роли вспомогательных боевым кораблям.

Захарий тотчас загорелся идеей:

– Есть ли шанс, что “Ибис” войдет в их число, сэр? Мы стоим без дела, и я бы очень хотел поддержать наших отважных солдат и моряков.

Мистер Бернэм улыбнулся и потрепал его по плечу:

– Ваша горячность делает вам честь, Рейд! Мысль об “Ибисе” меня посещала. Я попробую замолвить словцо, но ничего не обещаю. Все, даже парсы, жаждут предоставить свои суда, так что вклиниться будет непросто.

В последующие дни Захарий весь извелся. Уж так ему хотелось поучаствовать в походе, что он даже не мог сосредоточиться на постройке нового склада мистера Бернэма. Никаких новостей не было до того дня, когда истек срок ультиматума. А в полдень на стройплощадке появился улыбающийся мистер Бернэм и сообщил потрясающую весть: наступление британских войск начнется через день-два, “Ибис” включен в список шести вспомогательных кораблей, отбывающих вместе с эскадрой. Его задача – подвоз боеприпасов и прием на борт тяжелораненых.

От радости Захарий ошалел. Мог ли он мечтать, что своими глазами увидит этакое зрелище, как морской бой!

– А вы, сэр, отправитесь в поход?

– О да, – гордо сказал мистер Бернэм. – Я буду на “Уэлсли”. Коммодор Бремер пригласил меня на свой флагманский корабль. Это большая честь.

– Спору нет, сэр, но вам просто воздают должное. А что миссис Бернэм? Останется на “Анахите” в гонконгской бухте?

– Да, она будет здесь. Коммодор советует торговым кораблям перебраться к Ша Чау, но я думаю, он излишне осторожен. По-моему, тут совершенно безопасно.

– Конечно, вы правы, сэр.

Мистер Бернэм глянул на карманные часы и хлопнул Захария по спине:

– Ну что ж, ступайте, Рейд, сейчас на “Ибисе” дел невпроворот.

Весь в жажде деятельности, Захарий поспешил на шхуну, однако там его поджидала маленькая неприятность. Первый помощник-финн, рубашка которого была забрызгана кровью, встретил его на палубе, прижимая компресс к запрокинутому лицу. Врезался в распахнутую дверь каюты, пояснил он, упал и, похоже, получил сотрясение; во всяком случае, службу нести не может.

У Захария возникло подозрение, что помощник просто надумал предлог, чтобы слинять с корабля; он рассчитал финна и велел ему тотчас освободить каюту.

Искать замену было некогда, но Захарий не дал остыть своему энтузиазму, решив, что вдвоем со вторым помощником они вполне справятся.

Вечером накануне выхода капитан Ми вызвал к себе Кесри для ознакомления с боевым планом. На столе лежала большая карта оборонительных укреплений в низовьях Жемчужной реки.

Восстановленные и новые фортификации были помечены красной тушью, и оттого район Тигриной пасти выглядел пиршеством алого цвета. Давеча уничтоженные форты Чуенпи и Тайкока отстроены заново, сказал капитан, через фарватер вновь протянуты цепи, кое-где в дно вбиты колья, препятствующие проходу кораблей.

Наиболее грозные укрепления возведены на острове Северный Вантун, расположенном посреди Тигриной пасти между Чуенпи на востоке и Тайкоком на западе. Остров ощетинился пушками: одна батарея развернута на восток, вторая смотрит на запад, третья занимает позицию на горном хребте.

Капитан и еще несколько офицеров совершили вылазку, с палубы “Немезиды” осмотрев фортификации Северного Вантуна. Выглядели они внушительно: еще месяц назад на острове было всего несколько дюжин пушек, а теперь их число возросло до двух сотен, изумляла уже сама переброска стольких орудий за очень короткий срок.

Но вот какая штука, сказал капитан: к югу от мощно укрепленного Северного Вантуна расположен остров поменьше, Южный Вантун. Он на расстоянии орудийного выстрела от своего северного соседа, но китайцы, бог знает почему, его не заняли и там не оборудовали позиции. С тактической точки зрения это грубейший просчет: захват Южного Вантуна обеспечит рычаг, который взломает всю оборону Тигриной пасти. Посему боевой план английских войск предписывает первым делом занять этот остров.

Бенгальские волонтеры с полным составом обозников и всем снаряжением вновь отправятся на корабле “Назарет Шах”. Вероятно, боевые действия продлятся дни, а то и недели, сипаям следует подготовиться к долгому пребыванию на корабле.

– Нынче без вариантов, хавильдар, – сказал Ми. – Что бы там ни было, потом нас ждет Кантон.

Утром гонконгскую бухту накрыла буря взволнованного ожидания. Все – купцы и ласкары, судовладельцы-парсы и китайские лодочники – понимали, что наступает судьбоносный момент. Когда пришла пора боевым кораблям поднять паруса, череда английских торговых судов, украшенных вымпелами и британскими флагами, покинула гавань и выстроилась этаким почетным караулом: на палубах толпились пассажиры – одни выкрикивали здравицы, другие шептали молитвы, – на мачтах гроздьями висели матросы, желавшие проводить эскадру.

Возглавляли конвой три линкора, “Уэлсли”, “Мелвилл” и “Бленхейм”, с семьюдесятью четырьмя пушками, следом шли фрегаты “Друид” с сорока четырьмя и “Юпитер” с двадцатью четырьмя орудиями. Провожая сей величественный строй, зрители вопили, точно на регате.

Вспомогательные и транспортные корабли подняли якорь последними. На выходе из бухты их сопроводили “Куин” и “Мадагаскар”, в кильватер которым встали торговые суда, перебиравшиеся в безопасный приют острова Ша Чау. “Анахита” была в числе немногих кораблей, оставшихся в гонконгской бухте.

Погода выдалась чудесная, было свежо, но не зябко, небо сияло синевой, и под устойчивым ветром корабли шли резво. Захарий впервые направлялся к устью Жемчужной; он уже повидал впечатляющие ландшафты китайского побережья, но сейчас был сражен грандиозностью открывшегося вида: река уподобилась огромной лазоревой долине, раскинувшейся меж серовато-зеленых гор.

Сборный пункт был назначен в миле от острова Южный Вантун. Вспомогательные суда прибыли на место, когда там уже началась подготовка к атаке. Боевые корабли выстроились уступом во главе с флагманом и двумя линкорами. За ними встали фрегаты, боты и канонерки. Поддержкой парусникам были три парохода с мощным вооружением.

Строй этот напоминал наконечник стрелы, нацеленной на форты Северного Вантуна, сам же остров походил на сфинкса, развернувшегося к британской эскадре; на макушке его уселась крупная батарея с уже открытыми бойницами, откуда выглядывали пушечные рыла, а возлежал он в неразрывном кольце укреплений, охватывающих все склоны, мысы и вершины Тигриной пасти.

С квартердека “Ибиса” Захарий имел хороший обзор приготовлений к атаке. Три парохода деловито шныряли меж заякоренных кораблей, и только “Немезида”, занявшая позицию на острие удара, была неподвижна. Вокруг нее теснилась дюжина буксиров, выгружавших солдат и боеприпасы, за кормой стояла связка ботов, готовых к буксировке.

На закате из высокой трубы “Немезиды” вырвалось густое облако черного дыма, зашумели паровые котлы, и корабль вздрогнул, точно скаковая лошадь на старте, жующая удила, а потом вдруг с места рванул и, таща за собою три бота, устремился к островку, отделенному от Северного Вантуна неширокой полосой воды.

Если б не пара маленьких взгорков, крохотный Южный Вантун можно было принять за отмель. На фоне своего величавого северного соседа он съежился, точно мышь перед котом.

Едва “Немезида” пришла в движение, две китайские батареи – на высотках Северного Вантуна и в форте Хумэня на другом берегу реки – одновременно открыли огонь. Первые ядра легли мимо, и, прежде чем китайские пушкари поправили прицел, “Немезида” достигла островка, ткнувшись носом в берег, прикрытый взгорком.

Батареи еще вели бессмысленный огонь, но высадка уже состоялась, и синяя форма артиллеристов тотчас расцветила унылые холмы.

Захарий приник к окуляру подзорной трубы. В бывшем корабельном плотнике взыграл профессиональный интерес к тому, как оно все устроено и из чего состоит. Представшая глазам картина завораживала: две сотни человек работали невероятно слаженно, точно осы, строящие гнездо.

Оружейники привезли с собою кипу джутовых мешков и теперь насыпали в них береговой песок. Заполненные мешки по цепочке передавали в седловину, разделявшую два островных взгорка. Там офицер королевской артиллерии, стоя в укрытии склона, руководил возведением брустверов.

Тем временем пушкари выгрузили с парохода разобранные орудия: сначала огромные медные и чугунные стволы, каждый весом не меньше полутонны, затем колеса и станины лафетов. Разрозненные части пушек соединились с удивительной быстротой, и еще до захода солнца на берегу встала небольшая батарея.

Все это время китайские орудия усиливали огонь, ядра били по острову, но артиллеристы, работавшие под прикрытием холма, ничуть не пострадали.

Спустилась ночь, и Тигриная пасть превратилась в громадную панораму огней. Близлежащие мысы мерцали кострами, на которых китайские войска готовили ужин. Орудия Северного Вантуна не смолкали, и во тьме островные высоты смотрелись жерлами вулканов, неустанно изрыгающими огненные языки.

На укрытой холмами части Южного Вантуна тоже всю ночь мигали огни – индийские и английские пушкари продолжали обустраивать огневую позицию. Рассвет показал, что с работой они справились успешно, ибо в седловине меж двух взгорков вырос бастион, защищенный основательным бруствером из мешков с песком, – три гаубицы, две восьмифунтовые пушки и одна медная двадцатичетырехфунтовая. На задах позиции расположилась платформа для запуска ракет Конгрива.

Около восьми утра, когда все речное устье купалось в ярких солнечных лучах, лившихся с безоблачных небес, новорожденная английская батарея заговорила. Поначалу она била с недолетом, ядра врезались в береговой утес, дробя камни и вздымая землю. Но постепенно разрывы поднялись выше и теперь крушили бойницы и зубчатые стены укреплений. Вскоре пушки перешли на стрельбу картечью и шрапнелью, осыпая китайские позиции смертоносным градом. Затем в воздух взвились ракеты Конгрива, начиненные взрывчаткой. Окончание их полета сопровождалось страшным громом. Взрыв порохового погреба вышвырнул огромную шестидесятивосьмифунтовую пушку из бойницы. Зацепившись колесами за край амбразуры, мгновенье она висела над обрывом, а потом, сорвавшись, полетела вниз, оглушительно лязгая в соударениях с утесом, и рухнула в реку, взметнув водяной столб.

Готовые к атаке английские корабли уже разделились на три отряда, но пока их сдерживали отлив и полное отсутствие ветра. Они дожидались хотя бы легкого дуновения, а тем временем обстрел острова не стихал, наполняя неподвижный воздух обломками укреплений и клубами черного дыма, похожими на отрыжку вулкана.

В одиннадцатом часу наконец-то прилетел ветерок. Самый крупный отряд под водительством фрегатов “Мелвилл” и “Бленхейм” с семьюдесятью четырьмя пушками поднял паруса и в боевом порядке направился к Хумэню. Второй отряд, состоявший всего из двух кораблей, флагмана “Уэлсли” и двадцатичетырехпушечного фрегата “Умеренный”, взял курс к восстановленному форту Тайкока на противоположном берегу. Третья группа судов двинулась к растерзанному и укутанному дымом острову Северный Вантун. Все отряды шли в сопровождении канонерок.

До сих пор английские корабли не сделали ни единого выстрела. Вблизи китайских позиций они встали на шпринг[97], развернувшись для стрельбы бортовыми орудиями. Затем, почти одновременно, корабли дали залп по всем трем целям – Хумэню, Тайкоку и Северному Вантуну. Грохот выстрелов был поддержан пронзительным визгом ракет Конгрива.

Яростная стрельба создавала впечатление огненного потока, воспламенившего саму реку. Залпы следовали один за другим, и над Тигриной пастью нависла черная грозовая туча – дымовая завеса была столь плотной, что кораблям пришлось на время прекратить огонь.

Когда дым рассеялся, стало видно, что китайские позиции разгромлены. Форт Тайкока умолк, пушки Хумэня и Северного Вантуна огрызались лишь изредка. Все три точки укрепрайона были разбиты вдребезги.

Наступала фаза наземной операции, и корабли перегруппировались: “Уэлсли” и “Умеренный”, превратившие форт Тайкока в дымящиеся руины, отошли назад, чтобы поддержать атаку на Северный Вантун.

Лишь теперь Захарий смог оторваться от окуляра. За боем он следил, затаив дыхание и направляя подзорную трубу то на правый берег, то на левый, то на остров посреди пролива.

Никогда в жизни он не видел подобного зрелища, являвшего собою чудо замысла и безукоризненного исполнения. На его глазах состоялся триумф современной цивилизации, наглядно показавшей, как порядок и разум завоевывают области тьмы, и подтвердившей слова миссис Бернэм о всесилии класса, к которому теперь принадлежал и он, Захарий. Вспомнив своих столь несхожих наставников, указавших ему верный путь, – серанга Али, Ноб Киссина-бабу и миссис Бернэм, он преисполнился благодарности к судьбе, обеспечившей его местом винтика в сем потрясающем механизме.

В месте с подразделениями ирландского, шотландского и 37-го мадрасского полков бенгальские сипаи вошли в состав десанта, которому предстояло атаковать Северный Вантун. Каждый отряд сел в свой бот, два из которых буксировал пароход “Мадагаскар”, остальные – “Немезида”.

На подходе к острову десантников встретили град стрел и ружейные залпы. Боты еще не достигли берега, когда из разгромленных укреплений высыпали китайцы, потрясая саблями, пиками и копьями.

Кесри знал, что нынче повторится бой, произошедший на Чуенпи. Разрушительный обстрел, убедивший китайцев, что в артиллерийском искусстве они безнадежно уступают противнику, заставил их попытать счастья в рукопашной схватке. Отчаяние придало им смелости и выманило из укрытия бастионов. Однако на открытом пространстве солдаты были совершенно беззащитны, и ружейный огонь вкупе со шрапнелью скашивал их цепи еще до сближения с неприятелем. И вновь просыпавшийся порох превращал бойцов в живые факелы, из-за чего они, пытаясь сбить пламя, бросались в воду, но там и находили смерть от пули.

К окончанию высадки десанта весь берег уже был устлан телами убитых и смертельно раненных. Английские офицеры кричали защитникам фортов “Сдавайтесь!”, некоторые даже по-китайски, специально выучив слово ту-кьян. Но призывы эти пропали втуне, китайцы оголтело бросались на вражеские штыки.

Десантники захватили с собою штурмовые лестницы, которые почти не пригодились – проход обеспечивали бреши в разнесенных ядрами стенах.

Заняв укрепления, десантники рассредоточились, преследуя остатки войск, отступавшие на островные высоты. Кесри бежал по проходу, в котором не было никого, кроме убитых и раненых. На огневых позициях он видел изрешеченных картечью артиллеристов, повисших на стволах пушек, и был поражен тем, что солдаты эти не спрятались в укрытие, но до конца оставались на боевом посту.

Ближе к вершине холма Кесри увидел большую группу безоружных пленных, сидевших на корточках под дулами конвоиров, которыми командовал знакомый сержант Мэггс.

– Этим хватило ума сдаться, – сказал он. – Но глянь, что творится внизу.

Высунувшись в бойницу, Кесри увидел груды трупов на прибрежных камнях – сотни китайцев бросились со скалы, предпочтя смерть плену.

И вновь вспомнились прежние войны в Аракане против горных племен, бойцы которых, оказавшись в безвыходном положении, тоже сводили счеты с жизнью. Сипаи, как профессиональные солдаты, воспринимали это весьма болезненно, поскольку чувствовали себя наемными убийцами.

Зачем? Зачем так сражаться? Почему не смириться с поражением и не сохранить жизнь? Если б мог, Кесри объяснил бы всем этим людям, что вовсе не желал им смерти, но просто делал свою работу.

Он перевел взгляд на форт Хумэня на противоположном берегу, где уже развевались британские флаги, окруженные клочьями черного дыма. Внезапно возникла вспышка, сопровождаемая оглушительным грохотом, и стена форта медленно осела в воду: английские саперы приступили к методичному уничтожению укреплений.

Столько смертей, столько разрушений причинено народу, который не сделал ничего худого тем, кто столь рьяно топил его в огненном потоке. Какой в этом смысл? Ради чего все это?

От мысли о своей роли в происходящем Кесри содрогнулся, в глубине души понимая, что за его поступки ответят еще не родившиеся поколения. Пытаясь унять сковавший сердце страх, он напомнил себе о героях Махабхараты[98], которые против своей воли, но лишь во исполнение долга сражались на стороне зла, ибо уклонение от битвы покрыло бы их бесчестьем. Он вспомнил Дроначарью, ополчившегося на Арджуну, своего лучшего ученика, которого любил больше родного сына, вспомнил Бхишму Питамаху, великого праведника, ввязавшегося в несправедливую тяжбу, и царя Шалью, пошедшего войной на племянников, к чему его принудили необдуманно сказанные слова. Точно так же и он, Кесри, присягнул англичанам, и пойти на попятную означало бы позор.

Он искал утешения в этих мыслях, но безуспешно. Покоя не давал проклятый вопрос: ради чего столько смертей, столько разрушений?

Более всего прочего Захария поразила быстрота операции: за четыре часа все фортификации Тигриной пасти перешли в руки англичан. Сразу после захвата Хумэня цепь, натянутая через реку, была сорвана с креплений и благополучно утонула.

Следом началось действо, по-своему внушавшее трепет, как и согласованная атака, – приведение в негодность трофейных орудий и уничтожение фортов.

И это происходило одновременно в трех местах – на обоих берегах и острове. Огромные орудия одно за другим выкатывали из бастионов и сбрасывали в реку. Некоторые взрывали, забив мешки с порохом в дула. Пушки лопались, точно переспелые плоды.

Но буханья эти не шли ни в какое сравнение с трясением земли, вызванным подрывом фортов. Каждый взрыв взметал столб дыма и груду камней, которые как будто исчезали за облаками, а затем просыпались дождем. Вскоре все склоны вокруг Тигриной пасти посерели от пыли.

Захария настолько заворожило это зрелище, что он не сразу обратил внимание на Ноб Киссина-бабу, дергавшего его за рукав.

– Сэр, поступил приказ о доставке боеприпасов бенгальским волонтерам.

– Займись этим сам, – отмахнулся Захарий. – У меня и так дел по горло.

Едва он избавился от гомусты, как пришел новый приказ – подготовиться к приему раненых: трех офицеров и двух десятков солдат, которые прибудут группами в сопровождении врачей и санитаров.

Твиндек уже разделили перегородкой, отведя одну часть сипаям, другую англичанам. Но помещение для офицеров еще не подготовили, а подпалубное пространство, сообразил Захарий, их вряд ли устроит.

Каюта первого помощника пустовала, но для троих была тесновата. Захарий решил сам туда перебраться, а свою капитанскую каюту, просторную и хорошо обставленную, уступить раненым офицерам, которые наверняка оценят этот жест.

Свободная каюта была в двух шагах от капитанской, напротив столовой, где питались помощники, и переселение не заняло много времени. К прибытию первой лодки с ранеными “Ибис” был полностью готов принять пострадавших.

Легкораненые бойцы самостоятельно добрались до отведенных им мест, носилки почти не понадобились. Пока новоселы обустраивались, прибыла следующая партия – полдюжины солдат из мадрасского инженерного батальона, посеченных осколками при подрыве фортов. Среди них был офицер, англичанин-йоркширец. Он-то и рассказал Захарию, что саперы использовали заряды из захваченных китайских складов – на подрыв невероятно толстых стен ушло десять тысяч фунтов трофейного пороха.

Уничтожение фортификаций преследовало двоякую цель: стереть с лица земли бастионы и, главное, ошеломить и отрезвить китайцев – вселить в них ужас, дабы уразумели, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

– Хороший бабах может спасти много жизней, – важно сказал офицер.

На борту транспортного судна выяснилось, что второй роте бенгальских волонтеров опять крупно повезло – никого даже не ранило, если не считать ссадин и порезов. Пострадал только молодой лейтенант – при штурме укреплений Северного Вантуна он упал с лестницы и сильно повредил спину. Капитан Ми сам доставил раненого на транспортный корабль и не покидал его, даже не сменив забрызганную кровью форму.

После переклички Кесри спросил капитана:

– Что будет с лейтенантом, сэр?

– Я отправлю его в плавучий лазарет, а завтра беднягу перевезут на Ша Чау или Гонконг.

Кесри отошел к сипаям, с главной палубы завороженно следившим за взрывами в фортах Тигриной пасти. Из зачарованности их вывели крики ласкаров, которым требовалась помощь в подъеме на борт чего-то необычайно тяжелого.

Кесри и еще пара солдат с таким усердием налегли на ворот, что кузов с грузом взлетел аж к подъемной стреле лебедки, выявив свое содержимое – то был не ящик или мешок, но невероятно тучный человек.

Лебедку вдруг заклинило, и гость завис в раскачивающемся кузове подъемника. Разинув рты, сипаи и ласкары уставились на невидаль, этакое сверхъестественное существо, которое как будто выпрыгнуло из воды и воспарило над палубой.

Похоже, небеса с ним были в сговоре, ибо на мгновенье облака расступились, и солнечный луч, выглянувший в оконце, озарил кузов. Однако внешность видения была до того странной, что даже яркий свет не позволил определить его пол, – неохватное тело, от горла до пят укутанное в просторный шафрановый балахон, огромная голова, брыластые щеки, копна развевающихся волос. Собрание столь необычных черт довершали выпученные глаза, полные неописуемой тревоги – казалось, они вот-вот ракетами выскочат из орбит.

И тут вдруг подвешенное существо мужским голосом издало громоподобный клич:

– Хе Радхе, хе Шьям!

Призыв нашел отклик в душах сипаев, хором рявкнувших в ответ:

– Славься, Радхе, славься, Шьям![99]

После сего вопля лебедка внезапно починилась, ворот пришел в движение, и гость плавно опустился на палубу.

Вся сцена длилась не больше минуты, но чрезвычайно взбудоражила Кесри, который, так и не вспомнив, где видел этого человека раньше, неожиданно для себя выпалил:

– Кто ты такой?

– Мое имя Бабу Нобо Кришна Панда, – был ответ.

Едва прозвучало последнее слово, как все встало на свои места, все обрело смысл – и яркие одежды, и священный призыв, ибо “панда” – сродни пандиту, то бишь брамину. В прошлом церковные пандиты невероятно раздражали Кесри своими бесконечными просьбами денег, но сейчас казалось, будто молитва его услышана и море с небом, сговорившись, явили того, кто мог дать ответ на изводившие его вопросы.

Не тратя лишних слов, Кесри подвел гостя к борту и показал на столбы дыма, поднимавшиеся над разгромленными фортами.

– Ради чего все это, пандит-джи? – спросил он. – Какой в этом смысл? Вы знаете?

– Конечно, – кивнул Ноб Киссин-бабу, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном.

– Просветите, пандит-джи, – взмолился Кесри. – Я тоже хочу знать.

– Зарур бета, охотно, – радостно сказал гомуста. – Ты стал свидетелем пралаи – начала конца света.

– Арре йе кья баат хай, что вы такое говорите? – изумился Кесри.

Ноб Киссин-бабу расплылся в лучезарной улыбке.

– Чему ты так удивляешься, сын мой? Или тебе не ведомо, что мы пребываем в Кали-юге, эпохе апокалипсиса? Возрадуйся, ибо нынче ты воюешь за ангрезов, которым судьба предначертала поспешествовать концу света, но они всего лишь инструмент Божьей воли. – Он показал на “Немезиду”, проплывавшую мимо окутанных черным дымом фортов: – Взгляни, в чреве сего судна пылает огнь, пробуждающий демонов алчности, сокрытых во всяком человеке. Оттого-то англичане и пришли в Индостан и Китай, ибо сии страны населены столь густо, что алчность, взыгравшая в их жителях, способна пожрать весь мир. И вот сегодня началось сие великое пиршество. А закончится оно, когда человечество, обуянное бешеной жадностью, пожрет землю, воздух и небо.

У Кесри голова шла кругом.

– Я простой человек, и я не понимаю, – сказал он. – Зачем мне быть при начале конца? И почему вы здесь?

– Неужто не ясно? – В тоне гомусты сквозило удивление. – Мы тут, чтобы помочь англичанам исполнить веление их судьбы. Пусть мы люди маленькие, но нам выпало счастье знать о своем предназначении, чего им не дано. Мы обязаны всеми силами им помогать, это наш долг, понимаешь?

Кесри покачал головой:

– Нет, пандит-джи, не понимаю.

Ноб Киссин вскинул руку, словно благословляя его.

– Уясни, сын мой: чем скорее наступит конец, тем лучше. Мы с тобой удостоены чести избранников на службе у судьбы, и будущие поколения нас возблагодарят. Ибо лишь после конца сего света народится лучший мир.

На “Кембридже”, стоявшем менее чем в двадцати милях от Тигриной пасти, воцарилась тишина, когда вдали возникли огромные столбы дыма и пыли, медленно поднимавшиеся к облакам.

Вид их позволял сделать единственный вывод: горят форты Тигриной пасти.

Поток донесений сделал очевидным, что атака английских кораблей на Первый порог – лишь вопрос времени. Пока было не ясно только одно: это произойдет нынче или чуть погодя?

Текли часы, и вероятность скорого нападения таяла, поскольку к вечеру англичане вряд ли бы сунулись в здешнее русло, известное своими подвохами.

На закате, обагрившем поднимавшиеся вдали столбы дыма, “Кембридж” вновь окутало этакой зловещей тишиной, пришедшей на смену долгим горячим спорам. И потому азан, призыв корабельных мусульман на вечернюю молитву, исполненный Джоду, показался благостным и успокаивающим даже иноверцам.

По окончании молитвы ласкары сгрудились вокруг своего новоявленного имама, который тихо и серьезно что-то им втолковывал. Напряженное лицо его разбередило любопытство в Ниле, и тот, не устояв, подслушал мусульманскую беседу.

Оказалось, Джоду говорит о подготовке к Судному дню. Позже Нил спросил его, вправду ли он думает, что все так скверно. Джоду пожал плечами:

– Ке джане, кто его знает? Но если что, я хочу быть к тому готовым.

Вскоре после заката рулевой доложил, что к “Ибису” подошла шлюпка. Перегнувшись через фальшборт, Захарий увидел лодку, в которой на носилках лежал молоденький лейтенант. Раненого сопровождали санитары и офицер, оказавшийся капитаном Ми.

Захарий затаил дыхание, ибо наконец-то представилась долгожданная возможность переговорить с ним. Он подошел к трапу и протянул руку ступившему на палубу офицеру:

– Добрый вечер, капитан Ми.

Тот по-прежнему был в грязной форме, в заботах о раненом так и не удосужившись счистить кровь или переодеться. Похоже, он не узнал Захария.

– Вы, как я понимаю, шкипер этого судна?

– Так точно.

Капитан вгляделся в него:

– Ах, это вы…

Захарий напрягся, ожидая язвительной реплики, но ее не последовало, капитан лишь коротко пожал ему руку.

– Здравия желаю.

Меж тем раненого лейтенанта лебедкой подняли с лодки, и он вскрикнул от боли, когда носилки опустились на палубу.

– Потерпи, Апджон, – сказал капитан. – Сейчас мы тебя устроим.

Сказано это было мягко, чуть ли не по-отечески – видимо, сочувствие к юноше несколько сгладило обычную шершавость капитанской натуры. Захарий счел это добрым знаком.

– Что, серьезная рана? – спросил он.

– Парень грохнулся со штурмовой лестницы, – угрюмо проговорил Ми. – Похоже, сломал спину.

– Печально. Если я могу чем-то помочь, только скажите.

Ми, как будто немного оттаяв, вежливо кивнул:

– Благодарю, вы очень любезны.

Раненого отнесли в каюту, Захарий же остался на палубе, дожидаясь возвращения капитана.

– Можно вас на два слова, мистер Ми?

Капитан помешкал.

– Я ограничен временем.

– Это ненадолго. – Захарий открыл дверь каюты первого помощника. – Соблаговолите войти?

В тесной каюте, освещенной единственной свечой, было не повернуться, и они встали почти вплотную друг к другу. Капитан пригнулся, но все равно доставал головой до потолка. Глянув на койку со сбитыми засаленными простынями, Захарий решил, что все-таки лучше разговаривать стоя.

– Что вам угодно? – спросил Ми.

– Все очень просто. Я хочу сделать вам деловое предложение.

– Деловое? – Капитан выплюнул слово, точно дробину. – Что-то я не пойму.

– Видите ли, у меня большой груз провианта, излюбленного сипаями, – рис, чечевица, специи и прочее. Мы с партнерами были бы чрезвычайно признательны, если б вы уведомили о том своих интендантов. – Захарий помолчал и кашлянул в кулак. – Разумеется, ваши хлопоты будут достойно вознаграждены.

На лице капитана отразилось недоумение.

– Что значит – достойно вознаграждены?

Захарий взбудоражился, восприняв вопрос как проявление интереса. Наживку заглотнули, осталось только подсечь. Тщательно подбирая слова, он сказал:

– Я имею в виду небольшой знак нашего уважения, мистер Ми. Вам, конечно, известно, что мы, свободные торговцы, чрезвычайно благодарны вам и вашим коллегам за прекрасную работу, которую вы делаете здесь, в Китае. И будет только справедливо, если за тяжкий труд и одоление множества препятствий вы получите свою долю благ, не правда ли? Постыдно, что офицеры невысокого чина вроде вас прозябают лишь на мизерном жалованье… – Захарий опять покашлял в кулак – …тогда как их начальники уже получили существенное вознаграждение.

Ми переменился в лице, когда наконец постиг смысл этих слов.

– Ах, вот оно что! Хотите подмазать меня взяткой?

– Не спешите с выводами, капитан. – Захарий сообразил, что зашел не с того конца, но у него еще имелись козыри в рукаве.

– Заткнись, козел сраный! Ты что, за дурака меня держишь? А то я не знаю ваших махинаций!

Капитанское лицо с рубленым подбородком перекосилось от злости, он сжал кулаки. Захарий отшатнулся, упершись спиной в переборку.

– Позвольте напомнить, капитан, что вы на моем судне. Держите себя в руках.

Губы Ми искривились в презрительной усмешке:

– Не бойся, держу, иначе ты бы уже валялся с разбитой мордой. Но для такого говнюка этого слишком мало, я врежу тебе покрепче.

– Каким же это образом, позвольте узнать?

– Уделаю тебя нахер! Я доложу наверх о твоей хитрожопости, чтоб ты больше ни к кому не сунулся со своей херней! На совести этакой мрази, как ты, бессчетно смертей, ты и твоя братия угробили наших солдат больше, чем китайцы! Я тебя насквозь вижу, сучий ты потрох!

Поток брани подействовал, точно холодный душ – Захарий ничуть не испугался, и только мысль его заработала быстрее. Теперь он знал определенно, чем прижать капитана.

– Что ж, поступайте, как вам угодно. – Захарий криво усмехнулся. – Только сперва спросите себя: что наше общество считает бо́льшим преступлением – мздоимство или супружескую неверность?

Ми растерянно моргнул.

– Ты это к чему?

Улыбка Захария стала шире, и он, смакуя каждое слово, произнес:

– К тому, капитан, что вы потеряете гораздо больше, чем я, а уж про миссис… – Захарий выдержал театральную паузу и закончил: —…Бернэм нечего и говорить.

Капитан замер, а в следующую секунду кулак его впечатался в челюсть Захария. Тот покачнулся и, подкошенный краем койки, рухнул на смятые простыни. Во рту его возник металлический привкус крови, но боль в занывшей скуле подсказала, как развить преимущество, которым одарил вышедший из себя капитан.

Потирая челюсть, Захарий изобразил улыбку.

– Миссис Бернэм, наверное, потратит уйму времени, прежде чем сумеет натянуть чехольчик на этакого бугая.

Он получил несказанное удовольствие, когда капитан пошатнулся, словно сам нарвался на хук правой, и его ошеломленное, грубой лепки лицо стало почти комичным.

– Да уж, в этом она ловка. – Захарий растягивал слова, наслаждаясь беспомощностью противника, а пульсирующая боль в скуле только усиливала его злорадство. – Я навеки запомнил тот первый раз.

Капитан вдруг метнулся к нему и схватил за грудки. Захарий рассмеялся:

– Что такое? Никак ты удивлен? Думал, она ждет тебя, кающегося грешника во власянице? Неужто впрямь рассчитывал, что ты у нее один?

– Заткнись, сволочь, ты врешь!

– Что, не веришь? Может, показать, как она фокусничает с чехольчиком?

Капитан придвинулся вплотную к лицу Захария и, брызжа слюной, прошипел:

– Да ты вконец обнаглел, хер моржовый!

Захарий провел кончиком языка по губам, как это часто делала миссис Бернэм.

– Наверняка твой рот хранит ее вкус, который я-то с первого раза распознаю. И ты его тоже узнаешь, коль лизнешь меня там, где побывал ее язычок. Кажется, она называет это “рихтовкой”. Ощущение незабываемое, а уж когда по яйцам-то…

– Молчи, сука! – Капитан окончательно потерял власть над собой и сомкнул пальцы на горле Захария. – Забыл, что шантажисты подыхают раньше срока?

Лишенный воздуха, Захарий задергался, и рука его чиркнула по карману, где лежал складной нож. Он успел его достать, но капитан увидел блеск выскочившего лезвия и, всем весом навалившись на Захария, стиснул его руку с ножом в своем кулаке, слегка ослабив хватку на горле. Пришпиленный к койке, Захарий попытался глотнуть воздуху, но едва не срыгнул от кислой вони пота и крови, исходившей от капитанского кителя. Он все же сумел чуть отвернуть голову и сделать вдох. Физически Захарий был полностью во власти человека много сильнее его, однако в этом беспомощном состоянии мысль его работала гораздо четче, и он просипел в капитаново ухо:

– Бедная миссис Бернэм!.. Спать с тобой – все равно что отдаться гаубице!..

Ми зарычал и крепче сдавил его руку с ножом.

– Зря ты достал свой ножик… упростил мне задачу…

Неодолимым движением капитан согнул руку Захария, и клинок уперся тому в горло. Ощутив укол лезвия, Захарий вдруг вспомнил, что нож этот когда-то принадлежал первому помощнику Кроулу, который три года назад в этой самой каюте точно так же приставил клинок к его горлу.

Воспоминание неожиданно придало храбрости.

– Валяй, зарежь меня, – прохрипел Захарий. – И знаешь, что будет? А я тебе скажу: в моих вещах найдут письма миссис Бернэм, я их все сохранил. Ты этого хочешь – уничтожить ее?

Слова его возымели действие, ибо хватка на горле разжалась. Вывернувшись из-под капитана, Захарий соскочил с койки, оправил одежду и протянул руку:

– Нож верни, я выронил.

Ми, совершенно убитый, молча подал ему нож.

– Спасибо. Знаешь, я советую хорошенько обдумать мое предложение.

– Пошел на хер. Видеть тебя не желаю.

Захарий усмехнулся и открыл дверь каюты.

– Боюсь, так легко от меня не отделаться. Я уверен, скоро мы свидимся, а пока что – наидобрейшего тебе вечера.