Утром на “Кембридже” не нашлось бы ни одного человека, у кого от неизвестности не сводило живот. Позже прибыл нарочный со срочным сообщением: пять английских боевых кораблей и два парохода, один из них “Немезида”, вышли из Тигриной пасти и двинулись вверх по реке, вскоре они появятся у Первого порога.

Всем полегчало, ибо известие о близком бое, к которому так долго готовились, внесло определенность. Кое-кто еще надеялся, что мелководья и перемещающиеся отмели Жемчужной преградят путь боевым кораблям. Но из последующих донесений стало ясно, что этого не случится, поскольку англичане разработали систему преодоления речных препятствий: во главе строя шла “Немезида” с высокой осадкой и, замеряя глубину, прокладывала безопасный курс остальным.

С приближением кораблей донесения зачастили: англичане в двадцати пяти ли, теперь в двадцати…

В начале Часа лошади[100] орудийные расчеты встали по местам и повторили свои обязанности; каждый командир проверил готовность орудия к первому выстрелу: запальное отверстие заправлено порохом, ядро с зарядным картузом в стволе и забито пыжом из обрезков пенькового каната.

День выдался жарким, к полудню на баке уже было настоящее пекло. Островерхие шляпы не спасали от жгучих лучей, и пушкари соорудили парусиновый навес. Солнце палило нещадно, взмокшие ласкары разделись, оставшись в рубахах и клетчатых шарфах.

В середине дня пал штиль, воздух стал недвижим. Поступило сообщение, что английские корабли замерли в девяти ли от Первого порога, и только “Немезида” продолжает движение.

Пушкари приободрились: если “бесовское корыто” угодит под перекрестный огонь форта и “Кембриджа”, есть шанс его потопить.

Окрыленные надеждой, расчеты не сводили глаз с речного русла, и через какое-то время вдали возникли клубы черного дыма, а потом донесся нарастающий шум паровых машин.

В укреплениях на другом берегу тоже ждали появления корабля. Форт располагал лучшим обзором реки, и его наблюдатели первыми увидели пароход. Тотчас был подан сигнал, извещавший о нем команду “Кембриджа”, а через минуту и Джоду показал вдаль:

– Вон он!

Сквозь заросли акаций и бамбука Нил разглядел дымящую трубу.

Перед речной излучиной “Немезида” сбросила скорость. Она уже почти подошла на расстояние выстрела, и пушкари “Кембриджа” смогли хорошенько рассмотреть ее длинный черный корпус и два огромных колеса с лопастями. На палубе высился широкий настил с готовыми к запуску ракетами Конгрива.

Пароход изменился с тех пор, как Нил его видел последний раз: на боковинах носа сияли свежей краской два больших глаза, исполненных в азиатской манере. Казалось невероятным, что сей знакомый символ выглядит столь зловеще и угрожающе.

Разглядывая “Немезиду”, Джоду так насупился, что его рассеченная бровь сошлась с другой в одну линию.

– Вон там у него котлы, – сказал он, показав в основание дымовой трубы. – Если туда шарахнуть, ему каюк.

Пароходные пушки на вертлюгах пришли в движение: одна развернулась к форту, другая к “Кембриджу”. Внезапно тишину разорвал орудийный гром, и было не ясно, кто выстрелил первым, но уже через секунду пароход и форт обменялись залпами.

“Кембридж” выжидал, когда пароход подойдет на расстояние выстрела. Но вот прозвучала команда “к бою”, и Нил вместе со своим расчетом бросился к станинам лафета. Разом навалившись, они подкатили пушку к фальшборту, дуло ее выглянуло из бойницы. Глядя через ствол, Джоду наводил орудие на цель, остальные, вооружившись ломами, исполняли его команды.

Покончив с прицеливанием, Джоду подставил колоду под ствол, зафиксировав его положение. Затем взмахом отогнал бойцов и поднес горящий фитиль к запальному отверстию.

Лишь за мгновенье до выстрела Нил сообразил, что “Немезида” тоже открыла огонь, и свист над его головой издает шрапнель, пущенная с парохода. Восьмифунтовая пушка рявкнула и в откате отпрыгнула назад, но ее удержали брюк-стропы, притороченные к рымам лафета.

Теперь думать о чем-либо еще, кроме перезарядки пушки, было некогда. Окунув банник в ведро с морской водой, Нил сунул его в дуло, гася тлеющие остатки прежнего заряда. Затем ласкар Чхоту Миан, “пороховая мартышка”, вложил новый зарядный картуз и забил его пыжом. Банник утрамбовал все это вплоть до пороховой камеры, после чего заряжающий втолкнул ядро в ствол, потом вновь трамбовка и еще один пыж.

На сей раз Джоду целился долго и тщательно. Он скинул рубаху, обнажив мускулистый, блестящий от пота загорелый торс, и с помощью лома сноровисто начал придавать стволу нужный наклон, то и дело слегка его подправляя.

– Куда ты целишься? – спросил Нил.

– В машину, куда ж еще? – буркнул Джоду.

Прошептав молитву, он поджег запал и отскочил в сторону.

В следующее мгновенье “Немезиду” качнуло, и в том месте палубы, под которым предполагалось машинное отделение, появилась зазубренная пробоина.

– Есть! – заорал Джоду. – Легечхе, попали!

Изумленные пушкари возликовали, боясь поверить в свою удачу, однако через минуту огромные лопасти пароходных колес завращались, извещая, что судно лишь повреждено и вполне способно передвигаться.

Но само отступление “Немезиды” уже было немалым делом. Опьяненные успехом, пушкари “Кембриджа” взяли передышку, наслаждаясь моментом.

Но радость их была недолгой.

“Немезида” еще не скрылась из виду, когда вдали возникли мачты быстро приближавшихся боевых кораблей. Под плотным огнем с форта и “Кембриджа” английский отряд, возглавляемый пароходом “Мадагаскар”, рассредоточился.

Не открывая огонь, корабли заняли боевые позиции. Пара судов, пароход и корвет, подошли вплотную к бревенчатому настилу и развернулись бортами к “Кембриджу”. Захлопали деревянные створки бойниц, и Нил вдруг понял, что на него уставились дюжины пушечных жерл. А потом под ним дрогнула палуба от одновременных бортовых залпов двух кораблей.

– Пригнись! – перекрывая грохот, рявкнул Джоду. – Они бьют картечью!

Переждав свист пуль, Нил поднял голову: парусиновый навес был разодран в клочья, кусок его, размером не больше носового платка, валявшийся на палубе, походил на сито.

Пригибаясь, пушкари подкатили пушку к фальшборту, но подготовить к стрельбе не успели, ибо Чхоту Миан с зарядным картузом в руках опрокинулся навзничь, сраженный картечью, – на издырявленной рубахе его расплывались кровавые пятна.

– Шевелись! – гаркнул Джоду. – Заряжай!

Схватив зарядный картуз, Нил затолкал его в дуло, следом заряжающий впихнул ядро. Джоду велел приготовить новый заряд, и Нил, сообразив, что теперь он заменяет убитую пороховую мартышку, кинулся к трапу на главную палубу, укутанную в дымный саван, и там едва не упал, оскользнувшись на поносной луже, натекшей из смертельно раненого матроса. Повсюду лежали окровавленные тела изрешеченных картечью, других убила срубленная ядром тяжелая рея. Густой дым сделал невидимым квартердек, до которого было всего-то тридцать футов.

Оружейника, ведавшего зарядами, чиркнула картечная пуля, он сидел на корточках, отирая струившуюся по лицу кровь, за спиной его высилась груда картузов. Схватив один, Нил бегом вернулся на бак и вновь зарядил свою восьмифунтовую пушку, единственную уцелевшую из всех орудий “Кембриджа”.

Пушка еще не закончила откат после выстрела, когда английское ядро, разнесшее фальшборт, перебило ее брюк-стропы, и сквозь пролом она кувыркнулась в воду. Услышав пронзительный вой, Нил поднял взгляд к ясному небу и застыл, увидев ракету, которая по дуге летела, казалось, прямо в него.

Наверное, он бы так и стоял, если б не крепкий тумак Джоду:

– Лафао, прыгай!

На Гонконге Ширин вместе с Фредди прогуливалась по берегу, когда на горизонте возник дым боя у Первого порога, по спирали поднимавшийся к небу.

Первым его заметил Фредди.

– Похоже, там идет сражение, ла. Только очень далеко, даже не слышно грохота. Может, рядом с Вампоа.

Дым выглядел просто кляксой на голубом небе, но Ширин не сомневалась, что источник его происхождения определен верно.

– Ты думаешь, потом англичане атакуют Кантон? – спросила.

– Теперь уж всенепременно, ла.

Тем утром на “Море” разгорелась дискуссия. Многие купцы считали, что наступление на Кантон уж в который раз отложат – мол, Полномочный горшок опять даст слабину, но даже если он совладает с собой, мандарины все равно исхитрятся его одурачить.

Тихий день только укрепил их убежденность. В памяти еще было свежо возбуждение от вчерашнего боя в Тигриной пасти, спозаранку заставившее всех выскочить из коек, и контраст между давешним грохотом и нынешним безмолвием воспринимался дурным знаком.

Настроение чуть исправилось с первыми залпами салютной пушки, но вновь упало по выяснении, что стрельба эта отнюдь не вестник возобновления боевых действий, но всего лишь дань уважения китайскому адмиралу. Это ж надо! Почти единодушно сеты заключили, что незадачливого капитана Эллиотта вновь обвели вокруг пальца.

И только Диньяр сохранял несгибаемый оптимизм. Накануне под грохот канонады в Тигриной пасти он уверенно предрек, что на сей раз англичане не замедлят с атакой на Кантон. Вояки уже распалились, сказал он, и Горшку, при всем желании, их не удержать.

Ширин слушала дебаты вполуха, ибо мысли ее целиком были заняты Фредди, она изобретала, как бы им свидеться наедине.

К счастью, в тот день у Диньяра имелись дела на острове. Услышав его приказ готовить шлюпку, Ширин надумала предлог поехать вместе с ним – мол, в деревне надо подкупить провизии. И ей повезло – она столкнулась с Фредди, едва ступила на берег.

– Знаешь, я искала встречи с тобой по особому поводу, – сказала Ширин.

– Вот как?

– Я хочу поговорить о… кое-чем важном.

– Говорите, – кивнул Фредди и, подметив ее замешательство, улыбнулся: – Не волнуйтесь, я никому ничего не скажу.

Ширин набрала воздуху в грудь и скороговоркой выпалила:

– Ты должен знать, что господин Карабедьян сделал мне предложение стать его женой.

К удивлению Ширин, Фредди воспринял новость походя, в буквальном смысле слова – не сбился с шага и даже не охнул.

– И что вы ответили, э?

– Я сказала, что сперва должна поговорить с тобой.

– Почему, ла?

– Ну как же, Фредди? Ты знаешь его давно, он был тебе вроде второго отца… Я не хочу как-нибудь ранить тебя.

– Ранить? – Фредди вскинул бровь. – Чем же меня ранит ваше замужество? Я буду только рад за вас и Задиг-бея, ла. Пожалуйста, не тревожьтесь ни обо мне, ни… об отце.

У Ширин будто гора свалилась с плеч.

– Спасибо, Фредди.

В ответ тот хмыкнул, а потом бросил взгляд искоса.

– Но вот что скажут все ваши парсы, э? Как они к этому отнесутся? Они же такие строгие, э?

Ширин вздохнула.

– Наверное, меня изгонят. Даже дочери на какое-то время от меня отвернутся. Тяжелее всего, что я, видимо, уже никогда не войду в Храм Огня. Но веру-то у меня никто не отнимет, правда? А может, через год-другой об этом все забудут.

Тропинка сделала крутой поворот, и они увидели Диньяра, резво шагавшего им навстречу. Фредди остановился и прошептал:

– Ну вот, один из ваших парсов.

Ширин даже не предполагала, что он знает ее племянника.

– Вы знакомы? – спросила она.

– Только зрительно. Он-то меня знает, но не признается.

– Почему так?

Фредди криво усмехнулся.

– Потому что я полукровка, ублюдок. Он меня боится.

– С какой стати ему бояться тебя?

Ухмылка Фредди стала шире.

– С такой, что он сам породил полукровку, э? В Макао. Он знает, что я знаю. Потому и боится.

Ширин потрясенно молчала. Фредди улыбался.

– Ну мне пора, ла. До свиданья.

По счастью, Нил сиганул в реку во время прилива, и потому остался жив. Случись отлив, его бы утянуло к бревенчатому настилу под пули английских стрелков, а так потащило к Вампоа.

Прежде Нил никогда не плавал в реке, его опыт купальщика ограничивался бултыханьем в пукурах и джхилах, безмятежных бенгальских прудах. Он был абсолютно не готов к бурлящему речному потоку и в первые мгновенья думал только о том, чтобы поскорее выскочить на поверхность и глотнуть воздуху.

Очутившись в мутной воде, краем глаза Нил заметил какую-то темную ленту, обмотавшуюся вокруг его ног и одним концом прицепившуюся к боку. Водоросль, мелькнула мысль, но в ту же секунду он понял, что это кровавый след, тянущийся из раны, немедленно откликнувшейся острой болью. В два гребка Нил вытолкнул себя на поверхность и, озираясь, закричал:

– Туи котхэй, Джоду? Где ты, Джоду?

В двадцати футах голова, подскакивавшая на волнах, повернулась в его сторону, а через минуту руки Джоду обхватили его под мышки и потянули к тростниковым зарослям.

Опираясь на друга, Нил выбрался из воды и рухнул на берег. В прорехе рубашки на боку зияла рана от картечной пули, настигшей его в прыжке или уже в воде. В сумбуре момента он ничего не почувствовал, но теперь притаившаяся боль накинулась что есть силы, заставив кататься по земле и молотить руками.

– Не дергайся! – приказал Джоду.

Нил стиснул зубы, позволив осмотреть его рану.

– Пуля засела глубоко, не вытащить. Но я попробую остановить кровь.

Разодрав бандану на полосы, Джоду перевязал раненого.

Все это время английские корабли ни на минуту не прекращали обстрел. Течением, хоть и сильным, Нила и Джоду отнесло от “Кембриджа” всего на сотню-другую ярдов. И тут вдруг громыхнул взрыв, от которого перехватило дух, и “Кембридж” превратился в огненный столб высотою в триста с лишним футов, увенчанный черной дымовой шляпой, напоминавшей гриб. Мгновенья спустя с неба пролился дождь обломков, и Нил с Джоду ничком упали наземь, прикрывая руками головы. Оба не шелохнулись, даже когда тридцатифутовый обрубок мачты, прилетевший, точно копье, с громким чавканьем вонзился в илистый берег неподалеку от них.

Чуть погодя на реке прогремел еще один мощный взрыв. Когда дым рассеялся, стало видно, что часть бревенчатого настила превратилась в щепки, а водная поверхность укрыта всплывшей оглушенной рыбой.

В поле зрения пары, засевшей в камышах, возник пыхающий дымом пароход, который сквозь брешь в настиле двинулся дальше по реке, поводя пушками на вертлюгах. Внезапно он дал залп по уже искалеченной боевой джонке, а потом еще один, по берегу.

Нил и Джоду распластались на земле, пережидая проход судна, палившего явно наобум. За ним, стуча лопастями, проследовал еще один пароход, потом прошли два корвета.

Когда они скрылись, Джоду взобрался на береговой пригорок.

– Тут рядом стоят брошенные сампаны, – сказал он, вернувшись. – Видать, хозяева перепугались и дали деру. Как стемнеет, разживемся лодкой.

– Нам бы добраться до монастыря Океанский Стяг, – кивнул Нил. – Там можно схорониться хотя бы на время.

В сумерках Джоду исчез и вскоре вернулся на сампане с навесом. Он уже переоделся в найденные в лодке блузу и просторные штаны – обычный наряд кантонских лодочников. Островерхая шляпа и остатки банданы, скрывавшие нижнюю часть лица, делали его неопознаваемым.

Нашлась одежда и для Нила, которому Джоду помог забраться в лодку. Пошарив под лавками, он еще отыскал кувшин с питьевой водой и несколько лепешек, черствых, но съедобных. Жадно заглотнув пару штук, Джоду оттолкнул лодку от берега.

Дорогу им освещали пожары, разожженные английскими канонерками: горели завалившиеся на бок боевые джонки, тлели разгромленные береговые укрепления, пылали, точно факелы, деревья на островках. Джоду держался тени и греб осторожно, лодка скользила без единого всплеска.

Возле Вампоа они увидели английский корвет, высвеченный всполохами горящих домов. Силуэт стоявшего на якоре корабля с пушками, наведенными на остров, излучал угрозу. Сотни лодок, держась ближе к берегу, устремлялись в сторону Гуанчжоу. В царившей панике никто не обратил внимания на сампан Джоду.

На подходе к Гуанчжоу примет разгрома стало еще больше. Два английских корабля стояли перед горящими крепостями на островах. Объятые ужасом жители горохом сыпались из домов, создавая столпотворения на дорогах. Неподалеку от монастыря Океанский Стяг английский пароход бросил якорь на траверзе к Тринадцати факториям. На обоих берегах народу мельтешило несметно, и в этой сумятице никто не заметил, как Нил, тяжело опираясь на Джоду, вошел в ворота монастыря.

Десять дней, что минули после боя в Тигриной пасти, бенгальские волонтеры провели на транспортном судне, стоявшем у Чуенпи, и все это время были начеку. Хотя китайские войска отошли, ежедневно возникали новые угрозы: набеги деревенских бандитов, нападения на отставших солдат английского берегового патруля, похищения и убийства обозников и ласкаров.

Вторая рота уже не чаяла вернуться в свой лагерь на Ша Чау, но все вышло с точностью до наоборот: части, продвинувшиеся по Жемчужной реке, отводили на Гонконг, а бенгальских волонтеров перебрасывали к Вампоа.

Узнав о передислокации, солдаты прокляли все на свете, и только Раджу обрадовался: близость острова к Кантону сулила возможность попасть в город, где чудесным образом появится отец.

Однако Вампоа, оказавшийся обычным перевалочным пунктом в кольце поселков и деревенек, его разочаровал, напомнив стоянку кораблей в заиленной бухте перед входом в Калькутту. Самое обидное, с острова не просматривался Кантон и на нем не было ничего стоящего внимания, разве что пагоды да храмы.

Знакомство Раджу с островом завершилось в одной из этих церквей, каких прежде он никогда не видел: дымные кольца благовоний, неузнаваемые образа. Однако дух святости в храме был вполне привычен.

Оторвавшись от группы флейтистов, Раджу зашел в сумрачный храм и, молитвенно сложив ладони, встал на колени перед ласково улыбавшимся божеством.

– Йа Дэви сарвабхутешу, – прошептал он первые слова вспомнившейся молитвы. – Боже, мой отец где-то рядом, помоги, пожалуйста, отыскать его.

Возбуждение, охватившее Захария во время боя в Тигриной пасти, в последующие дни сменилось томительной скукой. “Ибису” было приказано стоять возле Хумэня, где расположился небольшой английский отряд. Всех обязанностей – доставить провиант отряду и стеречь появление пиратов.

Маясь бездельем, Захарий впал в беспокойство касательно ожидаемых действий капитана Ми. Невразумительное завершение их последней встречи давало повод для тревоги: поди знай, внял ли капитан прозвучавшим угрозам. Захарий понимал, что было бы ошибкой ждать, пока Ми сделает свой ход, и ему не терпелось довести дело до конца, но возможность не представлялась, поскольку капитан отбыл на Вампоа.

Пребывание в Хумэне стало особенно тягостным после известия о возобновлении торговли в Кантоне, что было условием продолжения переговоров. На реке ежедневно появлялись английские и американские торговые корабли, готовые загрузиться чаем, шелком, фарфором, мебелью и прочими товарами, коими славился Кантон. Тратить время попусту, когда другие обогащаются, было чрезвычайно досадно, и Захарий уже начал раскаиваться в собственном восторженном порыве, заставившем его предложить свои услуги экспедиционному корпусу.

Однажды вечером он бездумно слонялся по квартердеку, когда к “Ибису” подвалила шлюпка.

– Приветствую, мистер Рейд! – прокричал знакомый голос. – Позволите подняться на борт?

– Конечно, господин Чан.

Оказалось, китаец держит путь в Гуанчжоу, куда его пригласили новые власти провинции.

– Видите, как все меняется, мистер Рейд? – усмехнулся Чан. – Мандарины, изгнавшие меня из города, теперь сгинули сами. Новый полицмейстер решил, что нуждается в моем совете. И вот после двухлетнего перерыва я могу вернуться в свой родной город, ничего не опасаясь.

– Везет вам, – завистливо вздохнул Захарий. – Вот бы мне с вами, все бы отдал, чтоб увидеть Кантон.

– Вы там еще не бывали?

Захарий покачал головой.

– Больше месяца уже стою на приколе, сил уже просто нет.

– С этим надо что-то делать, – сказал Чан. – Мистер Бернэм сейчас в Кантоне, верно?

– Так точно.

– Наверное, я с ним увижусь и, конечно, замолвлю словцо за вас. Я уверен, что-нибудь можно устроить.

– Ох, спасибо, господин Чан! Я ваш вечный должник.

Китаец погрозил пальцем.

– Не благодарите заранее. Имейте в виду, мое содействие зависит от исхода одного маленького дела, что привело меня к вам.

– Я к вашим услугам.

Захарий терялся в догадках, чем он может быть полезен столь влиятельному человеку, и первые слова того, произнесенные небрежно, чуть ли не равнодушно, еще больше озадачили:

– По-моему у вашего судна, этого “Ибиса”, увлекательная история.

Учуяв подвох, Захарий ответил осторожно:

– Вы говорите о происшествии во время рейса на Маврикий?

– Именно. Не ошибаюсь ли я в том, что на борту был узник, китаец-полукровка? Некто по имени А-Фатт.

– Да, был.

Чан признательно кивнул и продолжил:

– Меня уверили, что человек этот мертв. Однако давеча прошел слух, будто он объявился на Гонконге. Я полагаю, он сменил имя и внешность.

Последняя реплика не имела формы вопроса, и Захарий счел себя вправе не отвечать. Однако его молчание, похоже, не понравилось Чану, который убрал руку с его плеча и, развернувшись к нему лицом, сказал уже резче:

– Видимо, надо пояснить, что человек этот весьма интересует меня, мистер Рейд.

– Могу я узнать – почему?

– У нас, скажем так, есть одно незаконченное дельце, пустячок. Вы бы очень помогли мне, подтвердив, что он и впрямь в этих краях.

Контраст между льстивым тоном и вкрадчивой угрозой, прозвучавшей в этих словах, убедил Захария, что упомянутое незаконченное дело отнюдь не пустячок. Да и кто бы отважился беспокоить пустяками Чана или того же бывшего узника, который, что ни говори, убийца – Захарий своими глазами видел, как он свел счеты с помощником Кроулом. И сейчас лишь одно соображение мешало выдать его Чану: той ночью он пощадил Захария, хотя мог изувечить, а то и убить.

– Ну же, мистер Рейд! – Чан легонько подтолкнул Захария. – Мы же партнеры, правда? И должны быть честны друг с другом. Уверьтесь, о том, что вы скажете, буду знать только я.

Внезапно Захарий вспомнил намеки и скрытые угрозы, исходившие от Фредди во время их встречи в Сингапуре, и тогда принял решение: этот человек знает слишком много, мир ничего не потеряет, избавившись от него.

– Я думаю, вы правы, господин Чан, – сказал он, глядя гостю в глаза. – У меня тоже есть основания считать, что он объявился в Китае.

Взгляд Чана оставался цепким.

– Часом, не знаете его нынешнего имени?

– Он представляется как Фредди Ли.

Губы Чана растянулись в улыбке.

– Благодарю вас, мистер Рейд, благодарю. Вы весьма облегчили мне задачу. Я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга. Долг платежом красен – я озабочусь, чтобы весть от мистера Бернэма не задержалась.

Захарий отвесил поклон.

– Всегда приятно иметь дело с вами, господин Чан.

– Взаимно, мистер Рейд.

Чан сдержал слово. В конце недели пришло письмо от мистера Бернэма, освобождавшее Захария от взятых обязательств. Ему надлежало немедленно прибыть в чужеземный анклав Кантона, оставив “Ибис” у Вампоа.

Пулю извлекли, но жар и дикая слабость еще долго не покидали Нила. О собственно операции помнилось одно: ее провели китайские и тибетские монахи, вооруженные устрашающего вида инструментами. К счастью, Нил потерял сознание еще до начала действа и очнулся лишь на другой день.

Все еще в прерывистом забытье, он обнаружил, что лежит на циновке в комнатке с низким потолком. В углу высилась стопка его книг и дневников, которые он оставил на сохранение Таранатх-джи. Позже, поднакопив сил, он стал читать и делать заметки.

В лихорадочные сны его частенько проникала отдаленная ружейная и орудийная стрельба. Иногда в горячечном тумане возникали знакомые лица Таранатх-джи, Комптона, Бабурао, и в те моменты, когда сознание его прояснялось, он слушал рассказы о том, что творится в городе.

Объявлено перемирие, говорили гости, английские корабли заняли всю акваторию Гуанчжоу; пароходы и канонерки курсируют по реке, уничтожая любые укрепления и обстреливая всякое подозрительное судно. В чужеземном анклаве вновь поднят британский флаг над английской факторией, многие купцы вернулись, ибо торговля насильственно возобновлена. Генерал сэр Хью Гоф принял командование английскими войсками и вместе с капитаном Эллиоттом издал серию деклараций и ультиматумов с требованиями императорской подписи под актом о передаче Гонконга, немедленной выплаты шести миллионов серебряных долларов, отмены запрета на опийную торговлю.

Ну и так далее.

Однако император был непреклонен – он не только отказался от любых уступок, но отправил Цишаня в позорную отставку, повелев ему вернуться в Пекин. Новым кантонским властям во главе со знаменитым генералом император сказал: “Кроме слова “истреблены”, я ничего не приму”.

Но по прибытии в Гуанчжоу его новые назначенцы столкнулись с той же проблемой, что их предшественники: открытое противостояние невозможно в силу военной мощи англичан, а для оказания отпора необходима широкомасштабная подготовка. Посему они продолжили переговоры с захватчиками, а сами тем временем с удвоенной энергией укрепляли свою армию.

Город наводнили тысячные войска из других провинций, на тайных верфях строились канонерки по образцу английских, в плавильне под Фошанем отливались пушки, в том числе колоссальные 80-фунтовые.

Все понимали, что война вновь разразится, это лишь вопрос времени, и на сей раз полем боя станет Гуанчжоу. Все это порождало большую тревогу, особенно среди тех, кто обитал вовне городских стен: тысячи жителей уже покинули окраины, десятки тысяч собирались последовать их примеру. Кое-где закон и порядок рухнули. Наплыв войск из других провинций усиливал хаос: ходили слухи, что пришлая солдатня насилует местных женщин, и потому происходили стычки между жителями и прибывающими частями.

В Гуанчжоу такого кавардака не было с падения династии Мин, произошедшего двести лет назад.

Вскоре и друзья Нила стали разъезжаться. В один прекрасный день навестивший его Бабурао сообщил, что перевозит семью на Гонконг. Почти все его родичи уже уехали, ибо нынче Гуанчжоу чересчур опасен для лодочного люда.

– Аар экхане амра ки корбо? – печально сказал он на бенгали. – Что нам тут делать? Для таких, как мы, теперь здесь нет места.

На Гонконге Аша-диди сможет вновь открыть свое дело и готовить бирьяни, пури, самосу[101] и кебаб, которыми славилась ее кухня; в бухте полно кораблей с командами из ласкаров, и потому не будет недостатка в индийских клиентах. К переезду готовимся уже давно, признался Бабурао, сыновья помогли перетащить пожитки в джонку, через день-другой тронемся в путь.

– А как же ваша лодка-дом?

– Пока постоит здесь. Может, позже удастся ее забрать.

Потом пришел попрощаться Комптон. Решил вернуться на родину, сказал он, но вряд ли там задержусь. В деревне для меня дела нет, придется искать место, где можно заработать на пропитание.

– И где оно, это место?

– А бог его знает. – Комптон горестно вздохнул. – Если снова открыть печатню, так только там, где потребны тексты на английском языке.

– Например?

– Скажем, в Макао или даже… – Комптон помолчал и стыдливо закончил: —…на Гонконге.

– Вы и на Гонконге?

– А что делать, А-Нил? Изменилось все. И мне тоже придется, чтобы выжить. – Печатник грустно усмехнулся. – Может, отныне нам с вами говорить только на английском? Мне нужна практика.

На прощанье Нил сказал:

– Спасибо вам за вашу помощь, за все, что вы для меня сделали.

– Не благодарите, А-Нил. Может, и я еще обращусь к вам за подмогой, кто его знает?

И только Джоду ни разу не проведал раненого. Нил спросил о нем, и Таранатх-джи сказал, что ласкар недолго задержался в монастыре, ибо его разыскал свирепого вида чужеземный моряк, у которого рот был измазан красным бетелем.

Джоду ушел с ним, и больше его не видели.

Уже через полчаса по прибытии на Вампоа Захарий сидел в баркасе, направлявшемся к чужеземному анклаву Кантона. О размерах и населенности Гуанчжоу он был наслышан, однако вид городских стен, как будто протянувшихся до самого окрашенного закатом горизонта, его заворожил. Теперь он понял, почему однажды мистер Холл, капитан “Немезиды”, сказал, что в своей жизни видел два потрясающих зрелища: Ниагарский водопад и город Кантон.

С приближением к берегу изумление только нарастало, ибо мозг отказывался воспринять такой разброс жилищ, столь плотное движение по реке и невероятную многолюдность. Захарий нехотя признал, что рядом с этой необъятной метрополией его родной Балтимор, будь он в три, четыре или даже пять раз больше, выглядел бы карликом.

Отыскать в сем громадном улье мистера Бернэма казалось неразрешимой задачей. Но едва баркас встал у причала, Захарий легко определил направление поиска: высокий флагшток с развевавшимся британским флагом обозначил английскую факторию, где снимал жилье мистер Бернэм.

В фактории Захария препоручили кланяющемуся слуге в халате, который повел его через ряд богато отделанных коридоров, устланных ковровыми дорожками. Картины в золоченых рамах, сияющие канделябры, высокие фарфоровые вазы, дверные ручки из слоновой кости, красочные обои, толстые ковры – от всей этой соблазнительной роскоши разбегались глаза. Вот так и я хочу жить, думал Захарий.

Не меньшее великолепие апартаментов мистера Бернэма превращало богато обставленный Вефиль в скромную обитель. Дверь открыл слуга с косицей, облаченный в черный халат, и через отделанный панелями вестибюль препроводил Захария в большой кабинет, где за столом сидел мистер Бернэм.

– А, вот и вы, Рейд! – сказал он, встав из кресла розового дерева. – Ну наконец-то!

– Здравствуйте, сэр. Я чрезвычайно признателен, что вы устроили мой приезд.

– Пустяки. Но прибыли вы очень вовремя.

– Правда, сэр? Почему?

– Нынче в фактории прием. – Мистер Бернэм сделал паузу, выделяя следующую фразу: – Будет много военных.

Захарий тотчас насторожился.

– Вот как, сэр?

– Кажется, и капитан Ми приглашен.

– Понимаю, сэр.

– Хотелось бы знать, есть ли подвижки в том дельце, о котором мы говорили.

– Недавно я побеседовал с капитаном и, полагаю, заронил в него пару мыслей. У него было время все обдумать, нынче я добьюсь ответа.

– Прекрасно. – Мистер Бернэм глянул на карманные часы. – Что ж, идемте, вечер уже начался.

Лестницей они сошли в столовый зал, облицованный панелями красного дерева, и к ним тотчас кинулись собравшиеся торговцы.

– Бернэм, вы слышали? Мандарины перебросили четырехтысячное войско из Хубэя в Кантон!

– На “Голландской дури” установили орудийную батарею!

– Никаких сомнений, что китайцы готовятся к новым боям!

– Интересно, чем занят Полномочный горшок, черт бы его побрал?

Под шумок Захарий ретировался, заняв позицию, откуда хорошо просматривалась входная дверь.

Вскоре в зал вошла группа военных в красных мундирах, среди них капитан Ми в парадной форме, с саблей на боку. Встретившись взглядом с Захарием, которого явно не ожидал здесь увидеть, он побагровел.

А по залу разносился уверенный голос мистера Бернэма:

– Господа, из надежного источника мне известно, что генерал Гоф уже отдал приказ о передислокации войск с Гонконга к Вампоа. Пока он у руля, опасаться нечего!

– Слава богу! Ура!

Захарий слушал вполуха, не спуская глаз с капитана. Тот чувствовал, что за ним наблюдают, и его замешательство становилось все более заметным: то и дело он отирал платком лицо, оттягивая ворот мундира. Один за другим капитан осушил несколько бокалов вина, и во избежание пьяного скандала Захарий решил ускорить события, сделав свой ход. Он пересек зал и, приблизившись к капитану, одиноко стоявшему у окна, протянул руку:

– От всей души доброго вам вечера, капитан Ми.

Капитан бросил косой взгляд. Лицо его с тяжелым подбородком гневно покраснело, на виске запульсировала жилка, ладонь непроизвольно легла на эфес сабли. Захарий, понимая, что все решается сейчас, неотрывно смотрел на капитана. Взгляды их встретились, уподобившись двум мощным потокам, которые, сойдясь, пытаются один другого повернуть вспять. И наступил момент, когда Захарий почувствовал: еще чуть-чуть, и он победит. Не отводя глаз, он вновь подал руку и повторил:

– Добрый вечер, капитан Ми.

И теперь пальцы капитана мазнули его ладонь.

– Здравия желаю.

Захарий улыбнулся.

– Всегда рад нашей встрече.

– Какого черта вам надо? – отвернувшись, буркнул Ми.

– Меня интересует, что вы решили касательно моего предложения.

Капитан вздернул подбородок, полыхнув гневным взглядом.

– Нам следует помнить, – невозмутимо продолжил Захарий, – что на кону судьба ваша, а также других людей, в частности, одной дамы. Не правда ли?

Воздух буквально потрескивал от скрытой угрозы, пока Ми боролся с собой. Наконец он хрипло выговорил:

– Что от меня требуется?

Захария окатило теплой волной ликования: победа, противник подчинен его воле! Он подозревал, а сейчас вполне убедился, что вспыльчивость Ми – знак вовсе не силы, но беспомощности. Во всем, что не касалось армейской службы, капитан был неумейкой, которого в обычной жизни ждали одни неудачи и поражения. Его капитуляция перед блефом, его готовность унизиться ради любимой женщины вызывали смех. До чего же они слабы, эти надменные вояки с их детскими понятиями о чести и достоинстве! Захарий еле сдерживал злую радость.

– Не будем вдаваться в детали, капитан, – сказал он. – Главное, мы договорились, чему я весьма рад. – Захарий вновь протянул руку, которую на сей раз капитан нехотя пожал. – С вами приятно иметь дело.

Он едва не рассмеялся, когда вслед ему Ми пробурчал:

– Да пошел ты…

В другом конце зала мистер Бернэм все еще увлеченно беседовал с купцами. Захарий тронул его за локоть, вдвоем они отошли в сторонку.

– Я переговорил с капитаном Ми, сэр.

– И что? Он согласился?

– Я рад уведомить вас о положительном результате, – гордо произнес Захарий.

– Молодец! – Мистер Бернэм хлопнул его по спине. – Это я и хотел услышать. Предоставьте его мне, остальное я улажу сам. Довольно и того, что вы его окрутили. Наверное, это было непросто?

– Да, сэр, совсем непросто.

– Я не спрашиваю, как вы этого добились, но комиссионные вы заслужили определенно.

В иных обстоятельствах Захарий был бы польщен похвалой мистера Бернэма, но успешное решение поставленной задачи придало ему уверенности в себе, и теперь все казалось возможным.

– Не сочтите за наглость, сэр, но комиссионные меня не интересуют, – сказал он.

– А чего же вы хотите? – удивился мистер Бернэм.

– Я бы желал стать вашим деловым партнером.

Торговец насупился, но затем улыбка тронула его губы.

– Я всегда говорил, что дух предпринимательства, пробудившийся в юноше, поведет его неисповедимыми путями! Ладно, Рейд, давайте дождемся окончания военной кампании и тогда подумаем, что можно сделать.

Захарий схватил и крепко пожал его руку.

– Благодарю вас, сэр, благодарю!

От второй удачи подряд кружилась голова. Захарий вознамерился отметить успех бокалом вина, но тут ему пришла мысль, что победа его будет неполной, если о ней не узнает миссис Бернэм. Лишь когда эта весть достигнет ее ушей, триумф станет подлинным, доставив острое, сладостное наслаждение тем, что разрушены иллюзии мадам касательно ее благородного рыцаря.

Следом возникло неуемное желание вновь овладеть ею. Что ж, при хорошем раскладе мадам уступит. И он получит свое по праву. Разве не она нарушила данное ею обещание? Кто сказал, что перед расставанием они свидятся в последний раз, проведут ночь в восторге любви, а уж потом распрощаются?

Наверное, о душевном состоянии Нила больше скажет рваный прыгающий почерк, нежели путаница слов в дневниковой записи, сделанной в тот вечер, когда он узнал, что Раджу в Китае.

Вышло вот как: в монастыре неожиданно появился Джоду, поведавший, что последнее время был с серангом Али, которого вызвали в Кантон помочь в подготовке к новым боевым действиям.

В задачу боцмана входил также сбор информации о численности войск и перемещениях английских кораблей. Чуть раньше появились слухи о переброске больших сил к Вампоа, и серанг Али был послан на разведку. На Гонконге он встретился со своим давним товарищем по “Ибису” А-Фаттом, который подтвердил: на острове лишь одно воинское подразделение и один корабль, все другие части ушли к Вампоа и в Кантон.

Но была еще одна новость, сразившая Нила.

Вот тогда-то он узнал, что Раджу добрался в Китай и в составе роты сипаев пребывает на судне, стоящем у Вампоа.

Умыкнуть парня с корабля невозможно, сказал Джоду, остается ждать высадки солдат на берег. В команде серанга Али много местных, они помогут.

– А когда будет высадка?

– Возможно, очень скоро, – загадочно ответил Джоду. – Кто его знает, вдруг что-то важное случится уже завтра.

Разговор этот состоялся 19 мая 1841 года.

Всю последнюю неделю в коридорах английской фактории витали слухи о неминуемом наступлении китайских войск. Захарий был занят тем, что сновал между иноземным анклавом и Вампоа, доставляя товары мистера Бернэма на “Ибис”.

Туда-сюда курсируя в баркасе, он своими глазами видел военные приготовления в окрестностях Гуанчжоу: огромный воинский лагерь, разбитый на восточной окраине города, новые артиллерийские позиции, в том числе одна очень крупная на песчаной косе Шамянь вблизи иноземного анклава, флотилии боевых джонок в притоках Жемчужной реки.

Все это было на виду, как и силы англичан, многократно умноженные войсками с Гонконга, которые прибыли под водительством линкора “Бленхейм” с семьюдесятью четырьмя пушками, высившимся над всеми прочими судами на якорной стоянке.

Не оставалось никаких сомнений, что обе стороны вновь готовятся к войне. Захарий ничуть не удивился, когда однажды мистер Бернэм объявил: нынешней ночью китайцы намерены внезапно перейти в наступление, и потому капитан Эллиотт распорядился об эвакуации обитателей английской фактории на судно, под охраной “Немезиды” стоявшее напротив иноземного анклава.

– Я думаю, вам следует ночевать у нас, Рейд, – сказал мистер Бернэм. – Из фактории придется забрать все мои товары, на что уйдет время. А в такой обстановке слишком опасно возвращаться на Вампоа затемно.

Уже смеркалось, когда последние ящики и сундуки загрузили на баркас. В мрачном молчании был спущен британский флаг, почти три месяца развевавшийся над английской факторией. Затем мистер Бернэм, Захарий и другие торговцы в шлюпках перебрались на шхуну “Аврора”, где их ждали ужин и ночлег. Едва они взошли на борт, как китайские позиции пришли в движение. Стало ясно, что бой неминуем.

Торопливо отужинав, купцы собрались на баке. Ночь выдалась безлунной, реку, обычно оживленную, окутала странная тишина: от берега к берегу не сновали кораклы, по озеру Белый Лебедь не кружили прогулочные лодки. Огни на английских кораблях и ботах, через равные промежутки стоявших на реке, смотрелись тусклым ожерельем.

Иноземный анклав был погружен во тьму, и только в американской фактории, где еще оставались обитатели, виднелся свет. Двери опустевшей английской фактории были закрыты наглухо, но башенные часы по-прежнему отбивали время. С их одиннадцатым ударом вдруг громоподобно рявкнула батарея на косе Шамянь. Мгновенья спустя всю реку озарили вспышки орудий на скрытых огневых позициях.

Первой им ответила “Немезида”, за ней и другие корабли дали бортовые залпы по береговым батареям. И тогда в речных рукавах и протоках загорелись трескучие костры.

– Зажигалка! Прямо за кормой! – крикнул сигнальщик “Авроры”.

Перебежав на ют, Захарий увидел горящую лодку, приближавшуюся к шхуне. Точно такие же лодки усеяли всю реку и озеро Белый Лебедь. Казалось, накатывает огненный прилив.

Однако англичане предвидели использование зажигалок и расставили по реке боты, которые перехватывали горящие лодки: баграми и шестами матросы отталкивали их в сторону, и они сгорали, не причиняя вреда.

Тем временем английские корабли усилили обстрел города. Несколько попаданий обездвижили “Немезиду”, но она по-прежнему вела огонь, и “Алджерин” поспешил ей на помощь. Их сдвоенные залпы вскоре заставили умолкнуть батарею на косе Шамянь.

Шли часы, но китайская артиллерия, держа удар, продолжала стрельбу. Гибло одно орудие, и тотчас где-нибудь подавало голос другое.

В разных частях города полыхали пожары, людские толпы заполонили дороги. Меж тем иноземный анклав оставался целехонек, поскольку кораблям дали приказ по нему не стрелять. Разумеется, жители тотчас подметили сию несправедливость и, не имея другой мишени, излили ярость на Город чужаков.

Глухой ночью огромная толпа двинулась на анклав. Отряд морских пехотинцев, посланный на выручку оставшимся американцам, успел вывести их за минуту до того, как горожане ворвались в фактории.

Из безопасного укрытия “Авроры” торговцы видели, как толпа снесла ворота и хлынула в анклав, чтоб поживиться чем можно, а затем подожгла опустошенные строения.

Паркетные полы и деревянные стеновые панели ценных пород горели жарко, из окон и дверей валили витые клубы дыма.

Объятые ужасом, купцы смотрели на прожорливое пламя. Зрелище ошеломило даже Захария, чье знакомство с Тринадцатью факториями было весьма коротким. Что уж говорить о тех, кто жил там годами, сколачивая огромные состояния. Многие не могли сдержать слез.

К рассвету здания превратились в обугленные остовы.

После завтрака торговых старшин позвали на совещание, проходившее на “Немезиде”. По возвращении мистер Бернэм рассказал, что уничтожена уйма боевых джонок и зажигалок, а число подавленных орудий так велико, что еще даже не подсчитано. Потери англичан ничтожны: несколько раненых, двое убитых, легкие повреждения некоторых кораблей. “Немезиду” починили быстро, и она себя показала: за один свой выход разнесла вдребезги сорок три джонки и тридцать две зажигалки.

Однако боевые действия далеко не закончены, предполагается, что у китайцев еще большой резерв зажигалок и канонерок. Сейчас англичане продолжат зачистку, а по ее завершении, вероятно, предпримут карательную атаку на город, дабы китаезы раз и навсегда уяснили: всякое сопротивление бессмысленно, дальнейшая переговорная болтовня неприемлема.

На время сих операций “Ибису” надлежит оставаться у Вампоа, где бросили якорь и другие торговые суда. Когда все поутихнет, будет организован конвой, и Захарий отведет шхуну в гонконгскую бухту.

– А ваши планы, сэр?

– Меня попросили задержаться в Кантоне. Окажите любезность – как доберетесь на Гонконг, известите мою жену, что я прибуду через пару недель, едва уладится здешняя заварушка.

– Непременно, сэр, – сказал Захарий. – Я тотчас повидаю миссис Бернэм.

В ужасной утренней духоте Полетт проснулась с ощущением, что она, кажется, заболела. Постель и ночная сорочка промокли от пота, но в душе затаилась ледяная тревога.

Выслушав ее жалобу на скверное самочувствие, Хорек сказал, что все это пустяки, мол, дело в перемене погоды – резкий скачок температуры предвещает сильную бурю.

Хорошо знакомый с климатом Южного Китая, он умел распознать признаки надвигающегося урагана: внезапный зной, удушающая влажность и полное безветрие не хуже падения барометра предсказывали ему “непогодь”. Хорек был так уверен в своем прогнозе, что в лодке сплавал к западному краю бухты – посмотреть, не сгущаются ли тучи на юге, откуда обычно и налетали ураганы, задававшие трепку Макао, Гонконгу и Коулуну, а затем уходившие к Кантону и далее на север.

Однако нынче в небе – незамутненном зеркале, излучавшем зной – не было ни облачка. Ураган задерживается и, видимо, вышлет вперед ливни, доложил Хорек. Дело обычное, тревожиться не о чем.

Доводы эти вроде как убеждали, и все равно у Полетт душа была не на месте. Поняв, что ее гложет какое-то иное беспокойство, Хорек посоветовал ей отложить поход в питомник – ничего страшного, сказал он, садовники со всем прекрасно справятся сами.

Но Полетт решила все-таки поехать на остров – бог с ней, с жарой, лучше отвлечься работой, чем маяться на корабле.

Как и во всякий другой день, гичка отвалила от “Редрута”, вот только нынче вода, подобно воздуху, была удивительно неподвижна, и на ее зеркальной глади лишь ненадолго возникали бороздки от весел.

Полетт сидела спиной к носу лодки, и на подходе к острову один гребец предложил ей обернуться. Глянув через плечо, она увидела группу людей, окруживших нечто, лежавшее на земле.

Тотчас вспомнился двухлетней давности день, когда прилив вынес на берег утопленника. Сердце Полетт скакнуло, она попросила гребцов приналечь на весла. Едва гичка ткнулась носом в песок, девушка выскочила на берег и побежала что есть духу.

Пробившись сквозь людское кольцо, она увидела мертвое тело. Мокрая одежда его была искромсана ножом, но поношенный сюртук и мешковатые брюки не оставляли сомнений в том, кому они принадлежат.

Увидев Полетт, кряжистый старик, сидевший на корточках возле мертвеца, сдернул платок с его лица.

– Миста Фредди Ли.

Старик оказался хозяином, который в деревне сдавал ему жилье. Прошлым вечером, рассказал он, двое незнакомцев интересовались его квартирантом. Назвавшись приятелями Фредди, они сказали, что будут ждать его на берегу.

Фредди воспринял известие настороженно:

– Кого они спросили, э?

– Фредди Ли, – сказал старик, чем снял все опасения.

– Так меня кличут только друзья, э? – Фредди надел шляпу и пошел на берег.

Живым его больше не видели.