Через два дня после наступления английского нового года в Вампоа неожиданно появился Комптон, доставивший приказ о смене позиции “Кембриджа”: кораблю надлежало пройти вниз по течению к острову Северный Вантун, расположенному посредине Тигриной пасти прямо напротив Хумэня.

В тот же день судно подняло якорь; Комптон, согласно полученным инструкциям, остался на борту в роли сопровождающего. О причинах передислокации печатник ничего не сказал, а Нил счел за лучшее не спрашивать.

Это был первый рейс обновленного “Кембриджа”, но его команда работала на удивление слаженно, и корабль шел ходко.

В пути Нилу и Джоду стало ясно, что боевые действия, наступательного либо оборонительного характера, неминуемы. Повсюду на речных берегах кипела работа: рылись ходы сообщения, возводились форты, маскировались новые огневые позиции; боевые джонки патрулировали протоки. Дважды “Кембридж” останавливался, забирая на борт “водяных храбрецов”, которым предстояло усилить стоявшую у Хумэня флотилию под командованием Гуань Тяньпея (чуть больше года назад Нил и Комптон видели его в бою, произошедшем в тех же водах).

На подходе к Хумэню завиднелось судно под американским флагом, бросившее якорь неподалеку от таможни. Флаг этот – обманка, сказал Комптон, на самом деле корабль загружен чаем для Ланселота Дента, всем известного английского купца. Сделку спроворил его давний компрадор Пен Бао, ныне подвизавшийся в переводчиках генерал-губернатора Цишаня.

Нил был поражен тем, что человек, занимающий столь видный пост, открыто сотрудничает с пресловутым торговцем опием. Это еще что, сказал Комптон, после отстранения от власти комиссара Линя многие гуандунские чиновники взялись за старое и хлопотливо обустраивают свои гнездышки.

“Кембридж” встал на якорь у оконечности острова Северный Вантун, скалистого массива, взметнувшегося посреди пролива в милю шириной. И здесь было оборудовано внушительное укрепление с большим числом тяжелых орудий. Неподалеку виднелись поплавки оборонительного новшества – здоровенной железной цепи, поперек фарватера натянутой к Хумэню.

Позже прибыл адмирал Гуань, пожелавший лично проинспектировать “Кембридж”.

Нил и ласкары издали наблюдали, как корабельные офицеры-китайцы сопровождают неброско одетого, представительного мужчину за шестьдесят в меховой шапке, увенчанной красным шариком. Комптон пояснил, что это знак очень высокого ранга.

Прежде чем вернуться на свою джонку, адмирал обратился с короткой речью к ласкарам: англичане, сказал он, могут напасть в любой день, за их потопленный корабль выплатят щедрую награду – сумма за фрегат с семьюдесятью четырьмя пушками увеличена до пятидесяти тысяч испанских долларов.

Нилу он показался человеком дружелюбным, знающим и весьма умным. Джоду с ним согласился, сказав, что адмирал гораздо толковее всех прочих шишек, посещавших “Кембридж”.

На другое утро Нил, Джоду, Комптон и еще пара матросов в парусной шлюпке объехали Тигриную пасть. Утюжа водную гладь, Нил понял, почему пролив получил такое название: сужающиеся берега его напоминали мощные челюсти. А в самом узком месте были устроены наиболее внушительные укрепления и огневые точки Хумэня и Северного Вантуна. И далее, на выходе к устью, были оборудованы еще две позиции – на острове Шайток, чужеземцам известном как Чуенпи, и мысе Тайкок.

В конце поездки группа высадилась на Чуенпи и обошла остров. Нил заметил большие изменения, произошедшие с тех пор, как год с лишним назад он здесь побывал вместе с Комптоном. Деревушка, в которой тогда они обитали, обезлюдела, жители ее покинули. Две прежние огневые позиции, на холме и берегу, теперь были объединены в цельное укрепление, снабженное валом, сухим рвом и заграждениями.

С высоты холма Тигриная пасть казалась озером в окружении бастионов, со всех взгорков и выступов ощетинившихся сотнями огневых позиций, каждая с эмблемой в виде головы тигра.

Фортификации впечатлили даже Джоду, прежде сомневавшегося в надежности оборонительных сооружений. Здесь англичанам не пройти, уверенно заявил он, их эскадре уготован капкан.

На “Кембридж” разведчики вернулись в хорошем настроении, убежденные в том, что британцы сами накличут беду, коль бездумно сунут голову в пасть прожорливой твари.

Вскоре после Нового года сильно похолодало, в устье Жемчужной реки задули студеные ветры, особенно злобствовавшие на открытом пространстве Ша Чау. Сипаи с обозниками впали в этакую вынужденную спячку и, озабоченные лишь тем, как согреться и чем набить живот, без крайней нужды не покидали палатки.

К счастью для солдат, шинели им выдали еще до прихода зимней стужи. Флейтистам и барабанщикам тоже повезло получить меховые шапки, хоть ночью в них не завернешься, как в шинели. И все же музыкантам было грех жаловаться, поскольку большинство обозников не получили никакой теплой одежды вообще. Обеспечение зимней формой входило в обязанности сирдаров, но только самые честные из них, коих было раз-два и обчелся, раскошеливались на подобные траты, и даже они выдавали лишь тонкие одеяла, днем служившие одеждой, а ночью покрывалом. Основная же масса сирдаров, прижимистых скряг, заботилась только о собственном кармане и снабжала обозников лишь кусками побитой молью хлопчатобумажной ткани, не оставляя им иного выхода, как тратить свои скудные сбережения на покупку китайских стеганых курток.

Однако от ледяных шквалов, гулявших по безлесному острову, не спасала никакая одежда. Естественно, многие заболевали, и вскоре лазарет был забит под завязку.

В первые дни января погода стояла хуже некуда, но капитан Ми все-таки уехал в Макао. Вернувшись только шестого числа, он тотчас вызвал к себе Кесри.

Капитан никак не объяснил свое отсутствие, хавильдар же счел себя не вправе расспрашивать, и они сразу приступили к делу.

Командование экспедиционного корпуса, сказал Ми, наконец-то приняло решение атаковать фортификации Тигриной пасти. В комбинированной водно-сухопутной операции будут задействованы команды кораблей и пехотные части.

Расстелив карту, капитан показал огневые позиции, окружавшие пролив. Их расположение диктовало следующую тактику: при атаке со стороны моря необходимо нейтрализовать два передовых форта – Чуенпи на правом берегу пролива и Тайкок на левом. Операция начнется с одновременного удара по этим двум точкам, и бенгальские волонтеры войдут в состав подразделений, атакующих Чуенпи. Завтра “Энтерпрайз” доставит их к месту высадки, что в двух милях на восток от орудийных позиций противника.

Утром предстоит ранний подъем, в семь часов надо быть готовыми к погрузке на корабль. Рота выйдет в полном походном снаряжении вместе со всеми барабанщиками, флейтистами, оружейниками, вестовыми, бомбардирами и, конечно, санитарами.

– Ну что ж, поторапливайся, хавильдар.

– Слушаюсь, каптан-саиб.

Вскоре уже весь лагерь знал, что утром вторая рота и все ее обозники отправятся воевать.

В палатке флейтистов моментально забыли о холоде, мальчишки взялись проверять снаряжение и содержимое ранцев. Раджу, еще не бывавший в боях, послушно следовал всем наставлениям Дики вплоть до совета запастись парой леденцов:

– Значит, вот чего, парни: как начнется заваруха, суйте конфету в рот. Так оно веселее.

Приятель держался опытным бойцом, но Раджу чуял его нервозность. Ночью, когда они улеглись, съежившись под одним одеялом, Дики метался и стонал во сне; разбуженные музыканты наградили его тычками, пинками и градом проклятий:

– Заткнись, гад, дай поспать, мля! Завтра в бою наорешься всласть!

Утром Кесри встал еще затемно, взял фонарь и в сопровождении двух унтеров прошел по палаткам, устроив выборочную проверку того, насколько точно солдатские сборы соответствуют “Походному уставу”, предписывающему взять запасную тужурку, пару башмаков, циновку для ночлега и скатку одеяла из козьей шерсти, которую вместе с медной флягой надлежит приторочить к ранцу.

Флейтисты и барабанщики тоже встали чуть свет, дабы первыми выстроиться на берегу и обеспечить погрузку роты на корабль музыкальным аккомпанементом. Утро выдалось зябким, над водой стелился густой туман, затушевывавший восходящее солнце.

Как раз к приходу “Энтерпрайза” прилив достиг максимума, и высокая вода позволила избежать промежуточных рейсов в шлюпках. Пароход смог подойти к берегу достаточно близко для установки сходен.

Пока грузились обозники, звон колокола построил сипаев на перекличку. Больных оказалось столько, что рота недосчиталась четверти своего списочного состава. После переклички солдаты с ружьями через плечо встали на погрузку, череда их киверов размытыми черными пятнами маячила сквозь туман. Затем на борт взошли музыканты, следом офицеры, начиная с младшего чина, последним был капитан Ми. Едва убрали сходни, как лопасти колес вспенили воду, и пароход медленно развернулся носом на север.

Барабанщики и флейтисты расселись на баке, но корабль набрал ход, и встречный ветер заставил мальчишек, лязгавших зубами, сбиться в кучу. Раджу, у которого слипались глаза, сунул голову меж колен и умудрился задремать. Очнувшись, он с удивлением увидел, что туман рассеялся, небо прояснилось. Пароход плыл по необъятной шири насыщенно лазурного цвета, окаймленной невозмутимыми серо-зелеными горами.

Прямо по курсу виднелись холмы-двойники острова Чуенпи; тот, что повыше, был увенчан впечатляющими валами и башнями с сотнями цветастых флагов и транспарантов, трепетавших под ветром, – длинные полотнища с иероглифами на малиновом фоне, стяги в виде двух языков пламени с зелеными и желтыми концами, огромные ленты с изображением летящего дракона.

С приближением к острову стали видны зубчатые парапеты, ощетинившиеся жерлами пушек. Лишь одна часть острова, перекрытая вторым холмом, была вне досягаемости артиллерийского огня. Здесь и предстояла высадка.

В этом месте уже скопилось изрядно всяких судов. Пароходы “Мадагаскар”, “Куин” и “Немезида”, не боявшиеся мелководья, высаживали войска прямо на берег. Боевые корабли – фрегаты “Друид” с сорока четырьмя пушками и “Каллиопа” с двадцатью восемью орудиями, а также еще четыре судна меньшего класса – бросили якорь на глубине, отправляя свой воинский контингент в ботах и баркасах.

“Энтерпрайзу” пришлось немного обождать, и Раджу получил возможность понаблюдать за высадкой, походившей на учения, устроенные в его честь. Зрелище завораживало: подразделения солдат и матросов согласованно, с механической точностью выполняли сложные маневры по десантированию и выгрузке снаряжения из поочередно швартовавшихся лодок.

Вторая рота высадилась одной из последних, когда на берегу уже собрались тысяча четыреста солдат, а также пара сотен обозников и вспомогательных рабочих, в основном индусов. Почти половину бойцов составляли сипаи: шестьсот семь человек из 37-го Мадрасского полка и семьдесят шесть из второй роты бенгальских волонтеров. Самым крупным представителем британских войск был полутысячный батальон моряков Королевского флота, в оставшуюся часть контингента входили артиллеристы и подлечившиеся солдаты, вывезенные с Чусана.

Командиром был майор Пратт, офицер Королевского ирландского полка. По его приказу первой выступила тяжелая артиллерия: по дороге, что вела к вершине второго холма, орудийные расчеты тащили две шестифунтовые пушки и огромную двадцатичетырехфунтовую гаубицу. Следом двигались морские пехотинцы и мадрасские сипаи. Бенгальские волонтеры замыкали строй.

Флейтисты и барабанщики шли группой в середине колонны, с обеих сторон прикрытые сипаями. Пыль от марширующих ног летела им прямо в лицо, и Раджу, растерявшись, смазал несколько нот, но только Дики это заметил. Он ухмыльнулся и подмигнул, что весьма помогло Раджу прийти в себя. В животе перестало екать, и он сосредоточился на том, чтобы согласовать свой шаг с перебором клапанов и удержать верную дистанцию от впереди идущего флейтиста. Поглощенный этим, он даже не услышал отдаленной канонады, и лишь толчок Дики привлек к ней внимание.

Капитан Ми и Кесри возглавляли свою роту. Едва она достигла гребня, как пушки на противоположном холме открыли огонь. Однако ядра падали с большим недолетом, искать убежища не было нужды.

Внимательно изучив линию неприятельской обороны, Кесри тотчас углядел ее многочисленные изъяны: пусть недавно возведенные укрепления были высоки и крепки, но строили их по старинке. Они тянулись сплошняком, точно театральный занавес, и не имели выступов, позволяющих вести перекрестный огонь, отражая фланговые атаки. От передового заграждения, представлявшего собою забор из заточенных кольев, тоже веяло древностью; сипаи, хорошо с ним знакомые, прозвали его “бамбуковой загородкой”, а офицеры – “фризской лошадкой”[91].

Пока Кесри и капитан Ми обозревали оборону противника, огонь форта стал плотнее, но по-прежнему был неэффективен – ядра врезались в склон холма, вздымая земляные фонтаны. Ротные артиллеристы могли неспешно заняться делом – смонтировать пушки и гаубицу.

По команде капитана бомбардиры и пушкари приступили к сборке орудий. Силач Маддоу, как обычно, притащил два лафетных колеса и, сбросив их с плеч, присоединился к заряжающим, уже стоявшим с ядрами наготове.

Пала тишина, расчеты ждали команды “огонь”. И вот по цепи пронесся гулкий крик, бомбардиры поднесли горящие фитили к запальным отверстиям. Пушки оглушительно рявкнули и полыхнули огнем, окутав холм черным дымом.

Тем временем “Куин” и “Немезида” подошли к бастионам на расстояние выстрела. На одном судне исторгло пламя огромное шестидесятивосьмифунтовое рыло, на другом гавкнули пушки на вертлюгах, стрелявшие картечью, мощным средством поражения живой силы – при выстреле жестянки, начиненные мушкетными пулями, взрывались, осыпая смертоносным градом все вокруг.

Казалось, на холме разразилась буря из огня и железа, и очень скоро над фортами поднялись столбы дыма.

Ширин завтракала акури[92], когда буханье далекой канонады достигло Макао. Сидевший напротив Диньяр поднял удивленный взгляд:

– О! Серу тхие гайоу, все-таки начали! Я уж думал, они никогда не раскачаются.

– На что?

– На боевые действия. Я даже заключил пари, что Полномочный горшок вновь отыщет отговорку для волокиты.

Ширин не нашлась что ответить и, пытаясь успокоиться, дрожащей рукой коснулась кошти, скрытого в складках одежды.

– Радуйтесь, тетушка, для всех нас это хорошая новость, которая ускорит компенсацию, – весело сказал Диньяр.

Ширин любила племянника, но слова его ее покоробили.

– Стыдись, Диньяр! Там наши солдаты и мальчики-музыканты.

– Ничего им не сделается! – рассмеялся торговец. – Под защитой “Немезиды” ни один волос не упадет с их голов.

Колокольчиком вызвав слугу, Диньяр приказал подать шляпу и трость.

– Раз уж бой начался, надо рассчитаться за проигранное пари, – сказал он и уже в дверях добавил: – Не волнуйтесь, тетушка, мы с вами в полной безопасности. Вон, гляньте туда!

Ширин повернулась к окну и посмотрела на гавань, где стоял английский сторожевик, ощетинившийся пушками.

С уходом Диньяра канонада стала как будто громче. Не окончив завтрак, Ширин прошла в свою спальню и села перед устроенным в углу маленьким алтарем – изображением Заратустры и горящей лампадкой. Открыв том Хорде Авесты[93], она зашептала молитву к Ахура Мазде:

– О, Создатель, Властелин вселенной…

В невзгодах Ширин всегда обращалась за помощью этой молитвой, которая неизменно снимала груз с души. Однако сейчас гром пушек мешал сосредоточиться на святых словах, а перед глазами возникали лица недавних знакомцев: капитана Ми, Кесри Сингха, флейтистов…

Ширин уже добралась до последних строк, когда услышала скрип калитки. Решив, что пришел Задиг-бей, она отложила молитвенник и вернулась в гостиную, но увидела гостью под вуалью.

– Миссис Бернэм? Кэти, какой сюрприз!

– Извините, что я так запросто…

Миссис Бернэм сказала, что они с мужем сняли дом в конце улицы, но сейчас супруг отбыл на корабль коммодора и она осталась в одиночестве.

– Ужасно захотелось поболтать, дорогая, а пойти больше не к кому.

– И правильно сделали, я вам рада.

Миссис Бернэм откинула вуаль, и Ширин увидела ее лицо, покрытое той же мертвенной бледностью, что и в их первую встречу на вилле.

– Вам опять нездоровится, Кэти?

– Нет, дело не в том… – Миссис Бернэм прикрыла глаза.

– Это из-за пальбы, да?

Гостья кивнула:

– Как только началось, голова кругом.

– Очень нервирует, правда?

– Мне вроде бы не привыкать, я, знаете ли, выросла под грохот пушек. В военных городках, где мы квартировали, вечно бабахало – артиллеристы бесконечно проводили учебные стрельбы. Но, согласитесь, совсем иное дело – реальный бой, когда опасности подвергаются те, кого ты знаешь.

– Да, верно, хавильдар и капитан Ми буквально стоят у меня перед глазами.

– И у меня. – Миссис Бернэм опустила взгляд на руки, сложенные на коленях. – Только я вижу их такими, как в день нашего знакомства.

– Они сильно переменились?

– Кесри Сингх, пожалуй, нет. А вот Невилл… капитан Ми – определенно.

Почувствовав, что собеседнице нужно облегчить душу каким-то признанием, Ширин мягко спросила:

– Вы, стало быть, хорошо его знали?

Миссис Бернэм, помешкав, прошептала:

– Да. Сказать по правде, я знала его как никого другого.

– Ох!

– Истинно так, Ширин. – Миссис Бернэм как будто прорвало: – Было время, когда другие мужчины для меня просто не существовали.

– И что же вам помешало?

Миссис Бернэм вздохнула и понурилась.

– Мои родители…

Иных объяснений не требовалось. Ширин сочувственно покачала головой.

– И потом вы больше не виделись?

– Нет. Я ничего не знала о нем до того момента, как пришла сюда пригласить вас на раут. А потом, когда в Новый год мы с ним встретились на “Анахите”, это было так, словно сама судьба вернула его, стерев все прошедшие годы. Казалось, мы расстались только вчера. А сейчас он там, в гуще боя. – Миссис Бернэм бросила взгляд в сторону речного устья. – Здесь он провел последние дни перед отправкой на фронт, и это время стало бесценным сокровищем всей моей жизни. Я не вынесу, если снова его потеряю. – Миссис Бернэм достала из ридикюля платок и промокнула глаза. – Наверное, я кажусь вам безнравственной, Ширин. Но, пожалуйста, не думайте обо мне плохо. Ничего этого не случилось бы, если б мне повезло, как вам.

– О чем вы, скажите на милость?

– Если б и я была счастлива в браке.

– Счастлива? – не сдержавшись, переспросила Ширин, и теперь уже сама ощутила потребность излить душу. – Ох, Кэти, мой брак отнюдь не то, чем он выглядит.

– Неужели?

– После смерти мужа я узнала, что здесь, в Китае, он завел любовницу и другую семью.

– Не может быть!

– Да, вот так вот. Для меня это было страшным ударом. Не укладывалось в голове, что человек, всегда казавшийся образцом преданности, добропорядочности и набожности, мог спутаться с иноземкой другой веры. – Ширин тоже промокнула глаза. – Лишь теперь я стала понимать, какие повороты случаются в жизни.

Миссис Бернэм окинула ее долгим внимательным взглядом, потом подсела ближе и ласково спросила:

– Но ведь и ваша жизнь изменилась, с тех пор как в ней появился господин Карабедьян, правда?

Ширин поперхнулась и смогла только кивнуть в ответ.

– Знаете, вам несказанно повезло, – прошептала миссис Бернэм. – Вы вдова и можете снова выйти замуж.

– Нет, это невозможно, – твердо сказала Ширин. – Дети, родные, община никогда мне не простят. У меня есть обязанности перед ними.

Миссис Бернэм легонько сжала ее руку.

– Разве мы не исполнили свои обязанности? Не пора ли немного подумать о себе?

Вопрос застал Ширин врасплох, повергнув ее в ошеломленное молчание. Она еще думала, что сказать, но тут слуга доложил о приходе Карабедьян-саиба.

С началом артподготовки музыканты, получив короткую передышку, отошли в укрытие. На усиление обстрела земля отозвалась ощутимой дрожью. Спасаясь от оглушительного грохота, Раджу зажал руками уши, но Дики толкнул его под локоть:

– Глянь-ка туда.

Раджу увидел человека, тащившего на спине нечто похожее на дохлую козу.

– Водонос, – прошептал Дики. – Значит, сейчас начнется. Перед атакой всегда разносят воду.

От души напившись из бурдюка, Раджу заправил флягу и, следуя примеру Дики, сунул в рот леденец.

Обстрел закончился столь же внезапно, как начался. Пала странная звенящая тишина, которую нарушали только пронзительные крики, доносившиеся с китайских позиций.

– Примкнуть штыки! – гаркнул капитан Ми, а следом за ним тамбурмажор скороговоркой выкрикнул свою серию команд. Музыканты вскочили на ноги и выстроились уступом, с обеих сторон прикрытым сипаями.

Раджу много раз отрабатывал этот маневр, но сейчас почувствовал, как перехватило дыхание и закружилась голова. На муштре никто не уведомил о завесе из пыли и дыма и о том, что рядом идущий сипай может оступиться, угодив в воронку от ядра, и едва не заехать тебе штыком в лицо. Никто не сказал, что будет невообразимо оглушительный шум: топот ног, бой барабанов, боевой клич Хар Хар Махадев! и, главное, посвист пуль над головой и жуткое пение штыка, если какая-нибудь его чмокнет.

Оторвав взгляд от земли, Раджу увидел уже близкие стены форта, над которыми торчали островерхие шляпы бойцов, лихорадочно перезаряжавших свои древние ружья без спускового крючка, но лишь с запальным замком для медленно горящего фитиля.

И тут продвижение вдруг прекратилось.

– К стрельбе товсь! – крикнул капитан Ми, и сипаи, припав на колено, вскинули мушкеты. По команде они открыли плотный огонь, прикрывая саперов, кинувшихся заложить взрывчатку под заграждения.

Для Раджу, у которого саднило горло, был забит пылью нос и от дыма пекло глаза, пауза эта стала манной небесной. Он мгновенно осушил свою флягу, и явление водоноса показалось ему услышанной молитвой. Присосавшись к носику бурдюка, он жадно пил, потом окатил водой лицо и снова пил и, наверное, опустошил бы бурдюк, если б Дики не отпихнул его в сторону.

Вдали, у подножия холма, вновь возникли пламенные всполохи – “Куин” и “Немезида” начали второй акт бомбардировки, теперь обстреливая береговые огневые позиции. А потом раздался грохот, перекрывший все иные звуки, – сработали заряды саперов, заложенные под заграждения. Осели дым, осколки дерева и камней, и Раджу увидел майора Пратта, который с саблей наголо устремился к пробитой в стене бреши, ведя за собой подразделение морских пехотинцев.

Музыканты изготовились к тому, что бенгальская рота ринется следом, однако возникший перед ними тамбурмажор отдал иной приказ: играть не сигнал к атаке, но оповестить сипаев о маневре – перемещении на левый фланг к излучине реки.

Что происходит? Они наступают или отходят? Раджу было все равно, он думал лишь о том, чтоб не отстать от своих.

Крутой спуск с холма заставил роту постепенно убыстрить шаг, а вскоре все уже неслись бегом. Один за другим музыканты опустили флейты, отказавшись от попыток что-либо сыграть, ибо на это не хватало дыхания. Водная синева, замаячившая впереди, уведомила о близости подножия холма.

Очередной поворот дороги вывел сипаев на зады форта, который обстрелом двух кораблей, еще не покинувших боевую позицию, был превращен в крошево. Береговую полосу усеивали тела убитых, матросы втаскивали на палубы уцелевших солдат, беспомощно бултыхавшихся в воде.

Мчавшийся в авангарде Кесри увидел, как из ворот форта хлынули сотни китайских бойцов, отступивших под натиском морских пехотинцев, ведомых майором Праттом. Казалось, после кошмара артиллерийского обстрела они только рады сойтись в рукопашной.

Но сипаи, уже готовые к бою, сперва шквальным огнем скосили передовые цепи, посеяв панику в смятых рядах неприятеля, а уж затем, обнажив сабли и примкнув штыки, ринулись в атаку.

Столкновение с врагом породило волну, которая, пробежав по боевым порядкам сипаев, замедлила их продвижение. Раджу не ожидал столь резкой остановки и ткнулся лбом в спину переднего флейтиста. Он и Дики замерли, уронив руки с бесполезными флейтами, которые уже не могли состязаться с лязгом металла, заглушавшим даже крики умирающих.

Однако неодолимый напор задних рядов придвинул двух музыкантов к центру бойни, заставив переступать через тела поверженных защитников форта. Одежда почти всех китайских солдат, даже тех, кто еще оставался на ногах, была опалена или сожжена. При всяком попадании пули или удара штыком она вдруг вспыхивала, превращая ее обладателя в факел.

Внезапно из дымного облака материализовался тамбурмажор и приказал ребятам расчистить дорогу от трупов. Засунув флейты под ремни, они ухватили одного мертвеца за ноги и, оттащив в сторону, сбросили с обрыва на узкую полоску прибрежной земли, где уже лежала, местами в два-три слоя, куча трупов. Какие-то бревнами покачивались в воде, на других еще горела одежда.

Мальчишки поспешно вернулись обратно на дорогу. Они ухватили за ноги очередного мертвеца, но тут поблизости раздался глухой рык.

В двух шагах от них китаец в обожженной одежде и с почти оторванной левой рукой пытался встать на ноги. В правой руке он сжимал саблю. Увидев окоченевших от страха ребят, он, пошатываясь, двинулся на них.

Дики, у кого наконец прорезался голос, завопил:

– Бачао! На помощь!

Как по волшебству, из клубящейся пыли возник сипай и воткнул штык китайцу в живот. Даже не глянув на мальчишек, он уперся ногой в убитого, выдернул штык и опять нырнул в гущу сражения.

Когда к Раджу вернулась способность дышать, он почувствовал, что в штанах его мокро. Увидев темное пятно, Дики сказал:

– Не бери в голову. Со всеми бывает, мля. Ничё, высохнет.

Раджу заметил, что на штанах приятеля расплылось точно такое же пятно.

В сотне ярдов от них Кесри тщетно пытался охолонить своих солдат.

Он был в первых рядах и видел бойню, начавшуюся после того, как китайцы угодили под шквальный огонь сипаев. Сперва капитан Ми и другие офицеры крикнули – мол, сдавайтесь! Но их, разумеется, не поняли, охваченные паникой китайские солдаты потрясали оружием. Пришлось дать команду открыть огонь, после чего сипаи и морские пехотинцы, срезав передовые цепи, устроили безумную мясорубку.

Кесри мутило, за все годы службы он не видел такого побоища. Повсюду лежали трупы, почти все с прожженными черными дырами на блузах. У некоторых одежда еще тлела. Приглядевшись, Кесри понял, что это результат изъяна в амуниции. В отличие от английских солдат, китайцы не имели патронташей и держали порох в бумажных гильзах, которые крепились к ленте, носимой через грудь. В бою гильзы часто рвались, и просыпавшийся порох воспламенялся от искр запального замка ружей.

Кесри сошел с дороги, свернув к останкам береговой батареи. На всех поверженных бастионах Чуенпи и в форте Тайкока по другую сторону пролива, где состоялась такая же атака английского десанта, уже развевались британские флаги.

Сквозь пролом в стене Кесри прошел к ближнему бастиону. И здесь были зримые следы бойни: груды трупов, воронки от ядер, мертвецы, придавленные камнями вдребезги разнесенных парапетов, кровавые брызги на побеленных стенах, облепленных кусками ткани, костей и мозгов, медленно стекавших, точно желток разбитого яйца.

Одежда почти всех мертвецов была прожжена вспыхнувшим порохом. Нетрудно вообразить ужас бойцов, когда один за другим они занимались пламенем.

Кое-где на огневых позициях уже трудились английские пехотинцы и артиллеристы, усердно приводя в негодность трофейные орудия – вколачивали шипы в запальные отверстия, разламывали вертлюги. Среди них Кесри узнал одного морпеха, завсегдатая борцовской арены на Ша Чау.

– Орудия-то прям на загляденье, – сказал солдат, оглаживая сияющий медный ствол большой восьмифунтовой пушки. – Надо отдать должное китаезам, учатся они быстро. Тут есть точные копии наших длинноствольных пушек, даже тридцатидвухфунтовых, и все новехонькие. Слава богу, косоглазые не успели их освоить. Во, глянь. – Пехотинец пнул деревянную колоду, подпиравшую ствол пушки. – Не сообразили убрать, чтоб опустить ствол, потому и били с перелетом.

В углу бастиона над кучей трупов висела тряпка с надписью, накорябанной по-английски.

– Что там сказано? – спросил Кесри.

Ухмыльнувшись, пехотинец ладонью отер взмокший лоб.

– Да это один наш сержант постарался. Там написано: “Вот он, путь к славе”.

Кесри развернулся и пошел прочь. Обогнув выступающий угол стены, он очутился в темном узком ходе, соединявшем позиции. Когда глаза обвыклись с сумраком, в конце прохода Кесри вдруг увидел китайца, в котором по высокой шапке с плюмажем и сапогам распознал офицера. Он явно был ранен – в кирасе, прикрывавшей его грудь, виднелась пробоина, откуда сочилась кровь.

Увидев Кесри, китаец схватил тяжелый двуручный меч, вся его поза говорила о том, что он собирает силы для последнего броска.

Кесри воткнул свою саблю в землю и поднял руки, показывая, что они пусты.

– Сдавайся! – крикнул он. – Я тебя не трону!..

Кесри знал, что все это зря. Взгляд китайца говорил: если б даже он понял обращенные к нему слова, то предпочел бы смерть плену. Так и вышло. Раненый метнулся к Кесри, словно умоляя прикончить его, и просьба эта была исполнена.

Выдернув окровавленный клинок, Кесри заглянул в немигающие глаза убитого, в которых еще доли секунды теплилась жизнь. Такой взгляд он уже видел, когда воевал в Аракане и горах Восточной Индии, так смотрели те, кто сражался за свою землю, свой дом, свою семью, свои обычаи и за все, что дорого их сердцу.

Сейчас он вновь видел этот взгляд, и его ожгла мысль, что за всю свою службу он не изведал войны, какую, скажем, познал его отец в битве при Асаи, войны за свое родное, за нечто, связующее тебя с предками и пращурами, ушедшими в тьму времен.

Окутанный неизъяснимой печалью, Кесри опустился на колени и закрыл глаза мертвецу.

Канонада, даже смягченная расстоянием, на Гонконге слышалась столь грозной, что садовники решили воздержаться от работы. В питомнике Полетт все утро трудилась одна, стараясь отвлечься делом – поливом, обрезкой, копкой, однако отдаленное буханье не давало покоя.

За год Полетт свыклась с внезапными всплесками далекой ружейной или орудийной стрельбы, но сегодня она казалась иной. Мало того, что канонада длилась слишком долго, в ней была этакая зловещая безжалостность, выбивавшая из привычной колеи. Трудно было не думать о смерти и убитых, о пролитой крови и разорванной в куски плоти. На таком фоне уход за растениями выглядел тщетой.

Ближе к полудню, когда канонада стихла, но горизонт на севере затянулся дымной пеленой, Полетт решила передохнуть в тени дерева.

Что же там произошло? Что означает этот дым? Она не могла не задаться такими вопросами, хотя в глубине души не желала получить ответ.

Потом на тропе, что вела к питомнику, возникла какая-то фигура. Наведя подзорную трубу, Полетт узнала в ней Фредди и облегченно выдохнула – не придется изображать веселость, отвагу и всякое такое, он вполне удовольствуется собственным обществом.

И она не ошиблась – издали кивнув ей, Фредди уселся на нижней террасе питомника, привалившись спиной к смоковнице.

Некоторое время он сидел неподвижно, глядя на север. Полетт тоже рассматривала далекие клубы дыма, а потом увидела, как Фредди достал трубку. Что-то в ней шевельнулось, и она, спустившись к нему, села рядом, наблюдая, как он раскладывает свой инвентарь на траве.

– Желаете покурить, э, мисс Полетт?

– Я бы хотела попробовать, – кивнула она.

– Раньше не курили?

– Нет, никогда.

Фредди прищурился:

– Почему?

– Побаивалась.

– Вот как? Чего же?

– Боялась стать рабом зелья.

– Рабом? – Лицо Фредди озарилось редкой для него улыбкой. – Опий не порабощает, мисс Полетт. Нет, опий освобождает. – Он кивнул на дымное марево, укрывшее горизонт: – Вот они там – рабы, э? Рабы денег, наживы. Хоть сами не курят опий, они его невольники. Это фимиам, который они воскуряют своим богам – деньгам и выгоде. С помощью опия они хотят покорить весь мир этим божествам. И они победят, потому что их боги очень сильны, э, сильны, как демоны. Но, одержав победу, они поймут, что только опий спасет их самих от этих демонов. Только он укроет от их же хозяев.

Пока говорил, Фредди чиркнул длинной спичкой с серной головкой и поднес к пламени иглу с опийной чешуйкой. Подогрев ее, он передал трубку Полетт.

– Когда опий вспыхнет, я положу его в драконий глаз… – Фредди показал на крохотную дырочку в чашке, – а вы глубоко затянитесь. Нельзя растранжирить бесценный дым, э? – Он снова поднес чешуйку к огню и через секунду-другую крикнул: – Давайте!

Полетт ухватила губами мундштук и втянула дым, проникший в нее приливной волной, которая, отхлынув, наделила невероятным покоем. Точно дым костра, отгоняющий мошкару, этот вдох избавил от всего, что терзает душу: страха, тревоги, горя, печали, разочарования, желания. Их место заняла безмятежная пустота, вакуум, не ведающий боли.

Полетт откинулась навзничь на мягкую траву. Отведав трубку, Фредди улегся рядом и, закинув руки за голову, уставил взгляд в густую древесную крону.

– Расскажи, как ты стал курильщиком, – попросила Полетт.

– Женщина научила.

– Правда? А кто она?

– Так, вроде меня – наполовину индианка, наполовину китаянка. Очень красивая… наверное, даже чересчур…

– Почему?

– Иногда красота – проклятие, э? За нее могут убить или еще чего. Ей нужна охрана, и я был сторожем. Я приносил женщине опий, однажды она пригласила покурить вместе, показала как, поделилась секретами. Я и раньше курил, но не понимал секретов, пока она их не открыла.

История эта будто соткалась из дыма, и в ощущении нереальности всего вокруг следующий вопрос не выглядел бестактным:

– А ты… любил ее?

Фредди молчал, наверное, целую вечность. Правда, Полетт потеряла счет минутам, ей казалось, что стрелки ее внутренних часов замерли и время превратилось в нечто иное. Когда Фредди заговорил, она уже почти забыла, о чем спрашивала.

– Не знаю, ла. Не могу сказать, любовь это или нет. Наверное, что-то вроде дыма, которым сейчас мы полны. Это сильнее всяких чувств, сродни безумию или смерти.

– Почему? Почему – смерти?

– Потому что та женщина была наложницей, имуществом моего хозяина. Очень важный человек, Большой брат для мелюзги, как я. Звать Ленни Чан. Только безумец влюбится в женщину Большого брата. Он же всегда узнает, э?

– Так и случилось?

– Да. Он узнал и прислал своих людей. Они ее убили и утопили в реке. Хотели убить и меня, но я сбежал. Моя мать меня прятала, но они вызнали и убили ее – за меня. – Фредди усмехнулся. – Если б Чан знал, что я здесь, меня бы давно не было в живых. Но он думает, что я мертвый, он не ведает, что я возродился как Фредди Ли. Будем надеяться, он так и не узнает, ла.

Рано утром, узнав о выдвижении английских кораблей к Тигриной пасти, Нил и Джоду взобрались на фок-мачту “Кембриджа” и в подзорную трубу наблюдали за боем.

Когда китайские батареи на Чуенпи открыли огонь, пара на мачте возликовала, уверенная, что атака англичан будет отбита. Но вот английские орудия начали обстрел укреплений, и уверенность сменилась тревогой. Не веря своим глазам, наблюдатели смотрели, как английские ядра крушат стены фортов Чуенпи и Тайкока, но еще больше их ошеломил штурм, который начали войска, высадившиеся с пароходов, баркасов и ботов. С высоты было хорошо видно, как они ринулись в проем, пробитый в стене, а вот их обходной маневр открылся, лишь когда подразделение сипаев появилось в тылу форта.

Тучи пыли и дым скрыли начавшееся побоище, но о нем наглядно свидетельствовали трупы в воде, все прибывавшие числом, однако весь ужас происходящего стал явью, только когда косяки обугленных тел выплыли в пролив.

Английские же корабли, судя по всему, не получили ни царапины.

Быстрота, с какой все закончилось, поражала не меньше однобокости потерь. По часам Нила, атака началась в девять утра, а уже в одиннадцать британские флаги развевались по обеим сторонам пролива. Единственным оплотом сопротивления оставалась флотилия боевых джонок под командованием адмирала Гуань Тяньпея.

В начале боя джонки попали под убийственный огонь противника и, уступая ему числом, отошли в укрытие бухты, отделявшей Чуенпи от Хумэня. Защитой им служила песчаная коса – препятствие, неодолимое для тяжелых кораблей, но отнюдь не страшное для судов с высокой осадкой.

Поначалу английская эскадра, занятая одновременным обстрелом Чуенпи и Тайкока, игнорировала китайскую флотилию, но после падения обоих фортов обратила на нее внимание – группа вооруженных пушками ботов двинулась на расправу.

Они еще не подошли на дистанцию выстрела, когда рядом с ними возник сияющий железом корпус “Немезиды”. Пароход обогнал боты, на скорости прибыл к косе и, ткнувшись волнорезом в песок, дал залп снарядами, с жутким воем взлетевшими с носовой палубы. Нил догадался, что применено то самое оружие, некогда интересовавшее Чжун Лоу-сы, – ракеты Конгрива, предтечи которых использовались в битве при Бангалоре. Описав дугу в воздухе, они нанесли сокрушительный удар: джонка, в пороховой погреб которой угодила ракета, с оглушительным грохотом взорвалась, и через мгновенье вся бухта была объята пламенем, китайскую флотилию как будто смело огненным потоком.

На “Кембридже” затрезвонила рында, подавая команду “По местам стоять, к бою!”. Форпосты Тигриной пасти были в руках англичан, и атака победоносных кораблей на следующую линию укреплений – огневые точки Хумэня и острова Северный Вантун, где стоял “Кембридж”, – казалась неизбежной.

Но, как ни странно, корабли отошли к Чуенпи, чтобы забрать ранее высаженный десант.

Видимо, наступление отложили на завтра.

Вечером, проверив, как сипаи и обозники устроились в трюме, Кесри зашел к капитану Ми, и они поговорили о давешнем бое. Порванный мундир капитана, получившего легкую рану мушкетной пулей, был надет в один рукав, забинтованная рука покоилась на перевязи.

– Сочувствую, сэр, – сказал Кесри.

– Не стоит, – ухмыльнулся капитан. – Я так даже рад провести отпуск по ранению в Макао.

Потери британцев, сообщил он, составили тридцать восемь человек ранеными, убитых нет. У китайцев же погибли почти шестьсот солдат и бессчетно раненых. На Чуенпи захвачено и выведено из строя тридцать восемь тяжелых орудий, на Тайкоке – двадцать пять. С учетом пушек на потопленных джонках и прочих, уничтожено сто семьдесят три орудия противника.

– Сипаи себя показали отменно, майор Пратт их превознес до небес.

– Правда, сэр? – Кесри знал, что капитан давно мечтает попасть в победную реляцию. – А вас упомянули?

Ми покачал головой:

– Нет, хавильдар, ни словом.

– Может, позже? Ведь завтра снова в бой.

– Да кто его знает. Говорят, на Полномочного надавили – мол, заканчивай с войной. Кажется, китайскому командованию уже послана бумага с условиями капитуляции. Не удивлюсь, если нас отправят обратно в лагерь, а начальники продолжат бесконечную переговорную трепотню.

Кесри огорченно поежился. Он-то надеялся, что начало полномасштабных действий приведет к скорому завершению всей кампании.

И вот нате вам – следующим утром из Хумэня вышла лодка с белым флагом, направлявшаяся к флагманскому кораблю Полномочного представителя.

Вскоре было объявлено о прекращении боевых действий, бенгальские волонтеры возвращались на Ша Чау.

Всю ночь “Кембридж” впитывал новости и слухи. Но вот размах трагедии уяснился, и взвинченность китайских офицеров и матросов, которых кидало от ярости к глухому отчаянию, достигла предела.

Когда пришла весть о роли “черных чужаков” в бойне на Чуенпи, отношение китайских моряков к ласкарам резко изменилось: былая дружба вмиг улетучилась, уступив место холодности, словно Нил, Джоду и другие были в ответе за содеянное сипаями.

В открытую о том никто не говорил, что было еще хуже. Нилу даже полегчало, когда Комптон обрушился с обвинениями:

– Почему, Нил, почему? Почему твои соотечественники убивают моих, если между нашими народами нет вражды?

– Не надо равнять нас с сипаями, Комптон. Мы – не они. При всем желании, мы с Джоду не стали бы сипаями. Да и зачем нам? Знаете, в Индии они убили народу больше, чем где-либо еще.

Единственной хорошей новостью было известие, что адмирал Гуань жив. Его сочли погибшим при обстреле джонок, но он сумел добраться до Хумэня.

На рассвете поступил приказ адмирала: “Кембриджу” срочно сменить позицию. Едва развиднелось, корабль отошел от острова Северный Вантун и встал возле огневой точки на другой стороне пролива. Команда готовилась к неизбежному бою.

Ранним утром в проливе появились три английских фрегата, и матросы “Кембриджа” заняли боевые посты. Но англичане почему-то развернулись и ушли.

И только позже стало известно о возобновлении переговоров между мандаринами и британским Полномочным представителем.

Вскоре выяснилось, что у англичан имелся еще один повод для прекращения боевых действий: едва начались переговоры, как судно с грузом Ланселота Дента подняло якорь и, миновав Тигриную пасть, направилось к Гонконгу.

Все прекрасно понимали, что за перемирием стоит купец Дент – мохк хау хаак сау, кукловод за ширмой. Разумеется, он щедро проплатил английских военачальников, чтоб обеспечить безопасность своего груза.

– Вот что получается, когда войну затевают торговцы, – с горечью сказал Комптон. – Сотни жизней зависят от мздоимства.

Вечером он совершил ездку через пролив и, наведавшись в Хумэнь, вернулся со сногсшибательным известием: генерал-губернатор Цишань капитулировал, приняв все требования захватчиков, включая выплату компенсации в шесть миллионов серебряных долларов за конфискованный опий. Он также согласился передать англичанам под их базу остров, который те уже давно вожделели, – Гонконг, в китайских официальных бумагах именуемый “Гора Красное Кадило”.

Соглашение о том будет составлено в ближайшее время.

Последствия боя на Чуенпи проявились почти сразу. В одну ночь уйма лодок заполонила гонконгскую бухту, точно мусор, вынесенный вдалеке прогремевшим штормом. Однако это были не те маркитантские лодки, что ежедневно приходили из Коулуна, предлагая провиант, безделушки и другие товары, но сампаны-развалюхи, доверху груженные домашним скарбом – кухонной утварью, циновками, печками и тюками с одеждой. На изогнутых бамбуковых навесах сидели собаки, кошки и куры, а впереди грудились выводки ребятишек с привязанными к спинам досками, чтоб не утонули, если вдруг свалятся за борт.

Казалось, плавучее население прибывает вместе с приливом. Каждую ночь накатывали волны лодочного люда, и Полетт, проснувшись утром, видела, что сампанов вокруг “Редрута” стало еще больше.

Фредди, теперь ежедневно навещавший питомник, был на короткой ноге с новоявленными переселенцами.

– Это мой народ, э? – говорил он. – Моя мать была лодочницей, я вырос среди даньцзя[94].

– Но почему их так много? – спрашивала Полетт. – Чем их привлек Гонконг?

– В Гуандуне очень неспокойно. Лодочный народ встревожен. Оставаться нельзя, э? Говорят, Гонконг отдадут англичанам. Лодочники считают, здесь им будет безопаснее.

Вскоре кое-кто из новичков, перебравшись на сушу, стал где попало возводить лачуги и халупы. Берег, с которого Полетт начинала подъем к питомнику, уже не был безлюден. Сперва в дальнем краю его появилась одиночная хибара, а через неделю вокруг нее выросла целая деревушка. Обитатели ее выглядели миролюбиво, однако Полетт обрадовалась предложению Фредди сопровождать ее в подъеме на холм и приняла его не колеблясь.

Меж тем англичане тоже расширяли свое присутствие на Гонконге. Каждый день туда-сюда сновавшие боты и баркасы доставляли с военных и торговых судов, бросивших якорь в бухте, солдат, матросов, судовладельцев и экскурсантов. Остров наводнили бригады маркшейдеров, измерявших склоны холмов и вбивавших колышки.

Однажды в питомнике появилась группа из полудюжины официального вида мужчин, вооруженных землемерными циркулями и мерными лентами. Они поинтересовались, кому принадлежит участок, и ответ Полетт, что он арендован мистером Пенроузом, их, похоже, удовлетворил.

– Что-то слишком много вопросов, ла, – после ухода землемеров сказал Фредди. – Может, они хотят оттяпать землю?

Полетт будто ударили под дых.

– Нет! – воскликнула она. – Это невозможно!

– Люди говорят, англичане, получив остров, заграбастают все, что им понравится.

Коренные жители острова, коих осталось всего четыре тысячи, сказал Фредди, очень обеспокоены недавними переменами. Спокон веку Гора Красное Кадило считалась гибельным местом, где властвуют хвори и разрушительные смерчи. В прошлом народ с материка избегал Гонконга как чумы и жалел его обитателей, приговоренных влачить существование на бесплодном острове, лежавшем под несчастливой звездой. А теперь вдруг сия звезда стала путеводной. Старожилы боялись, что англичане отберут у них землю и дома. Некоторые были так напуганы, что распродали имущество и перебрались на материк.

– Может, поговорить с землевладельцем, э? Вдруг он захочет продать участок?

Через пару дней Хорек сообщил, что помещик нанес визит на “Редрут” и предложил выкупить землю под питомником и примыкающий к ней участок, общей площадью два акра, запросив тридцать испанских долларов. Хорек ухватился за выгодное предложение и уже внес аванс в пять долларов.

В день, когда с формальностями было покончено, в паланкине он совершил редкое для себя восхождение к питомнику и, оглядевшись, сказал:

– Вы здесь отменно поработали, Полетт, и заслужили владение этой землей.

– Простите, сэр?

– Еще не смекнули? – улыбнулся Хорек. – Я купил ее для вас, это ваше приданое.

Весь январь парсы Макао по-прежнему еженедельно собирались на Вилла Нова и после молитв садились за трапезу, в которой главным блюдом всегда был дхансак. Однако от воскресенья к воскресенью настроение общины заметно менялось. В первую встречу после боя на Чуенпи сеты ликовали: Поднебесной преподан хороший урок, и теперь во избежание еще больших потерь она, разумеется, выполнит требования англичан. Яснее ясного, что иного выбора у нее нет, коль не желает новых ужасных бедствий.

Одинокий путник, спасая свои сокровища от банды грабителей, встретившейся на пустынной дороге, готов рискнуть одним-двумя пальцами, но никто в здравом уме не станет жертвовать всей рукой, а то и головой. У китайцев инстинкт самосохранения развит ничуть не слабее, чем у других народов, и они, конечно, должны принять, что война уже проиграна. Ежу понятно, их армия – наглядный пример поговорки бхерем бхол не маэ пол, сверху густо, снизу пусто. И потом, для страны бескрайних просторов потеря одного маленького бесплодного острова – сущий пустяк. Да и сумма в шесть миллионов испанских долларов не так уж неподъемна – среди кантонских купцов найдутся такие, кто осилил бы ее единолично.

Вот такой разговор шел в первое после боя воскресенье, и к концу трапезы, когда чаша с дхансаком опустела, все уже настолько уверились в окончании войны, что в ознаменование этого события Диньяр приказал открыть шампанское.

Однако через неделю уверенности поубавилось: стало известно, что мандаринам вновь удалось заманить Полномочного в игрище бесконечных словопрений. Потом прошла еще неделя, отмеченная лишь пустопорожней болтовней, и парсы глубже погрузились в хандру.

Но к следующему воскресенью отчаяние сменилось активностью, и сеты заговорили о том, что надо как-то повлиять на капитана Эллиотта, дабы слегка ускорить ход событий. Взбудораженный Диньяр предложил всем отправиться на его корабле “Мор” на Гонконг и добиться встречи с Полномочным. Предложение было горячо поддержано, приняли решение завтра же отправиться в путь.

На этих совещаниях Ширин обычно оставалась безмолвным слушателем и, пока мужчины беседовали, дирижировала потоком кушаний и напитков, поступавших с кухни. Лишь после ухода гостей она спросила племянника, нельзя ли и ей поехать на Гонконг. Всегда к ней внимательный, Диньяр охотно дал добро.

Назавтра выехали в полдень и к острову добрались уже затемно. Утром же стало ясно, что время для поездки выбрано исключительно удачно, поскольку нынче ожидалось чрезвычайно важное событие – встреча на Чуенпи капитана Эллиотта и губернатора Цишаня для возможного подписания договора о передаче острова англичанам и выплате компенсации в шесть миллионов испанских долларов.

Пассажиры “Мора”, собравшись на палубе, наблюдали за отходом впечатляющего отряда пароходов и боевых кораблей. Не все из зрителей надеялись на результативность предстоящей встречи – прошлые многочисленные и весьма огорчительные проволочки лишали веры в то, что наконец-то замаячил свет в конце туннеля. Однако даже закоренелые скептики не отрицали того, что помпа, с какой был обставлен отъезд Полномочного представителя, обещала нечто значительное.

Лишь после проводов отряда парсы заметили, как за последнее время преобразился Гонконг: берег омыла волна поселенцев, на восточном краю бухты велось какое-то строительство.

Перемены, о которых сеты знать не знали, весьма их обеспокоили. Срочно спустив шлюпку, они поспешили выяснить, что происходит на острове, и через пару часов вернулись, кипя от негодования. Оказалось, британское командование, не дожидаясь никаких конвенций, уже присвоило Гонконг и втихомолку позволило знатным английским купцам захапать самые лакомые земельные участки. Скалистый выступ в восточной оконечности бухты вполне годился для строительства причала, его уже окрестили Восточным пунктом, а поблизости крупные английские торговцы опием уже возводили склады и конторы.

Все это не могло произойти без ведома начальства экспедиционного корпуса – ясно как день, его хорошо подмазали. И какие еще тайные сделки состоялись за кулисами? Что, все лучшие участки уже разобраны?

Один торговец сокрушенно поделился с Ширин:

– Будь жив ваш супруг, биби-джи, ничего подобного не случилось бы, нас бы не держали в неведенье, пока ангрезы делят сочные куски. Как член Совета палаты, Бахрам-бхай об этом знал бы и нас предупредил.

Его перебил знакомый гул канонады, долетевший издалека.

– Хай! – всполошилась Ширин. – Опять стреляют?

Диньяр, прислушиваясь, вытянул шею.

– Нет, это, похоже, салютная пушка. Видимо, празднуют подписание договора!

Слова его разожгли дискуссию: сеты заспорили, как заставить англичан допустить на остров других покупателей, что лучше – открытые торги или аукцион? В крайнем случае, сказал кто-то, мы откажемся продавать им опий. Это наш козырь, ибо все иноземные купцы безоговорочно зависят от поставок бомбейской “мальвы”.

Однако Диньяр и другие сочли этот путь опасным: ощутив нажим, британское правительство непременно найдет предлог, чтобы силой оружия обеспечить себя опием. Этот туз всегда припрятан в рукаве таких, как Джардин, Мэтисон, Дент и иже с ними. Они разглагольствуют о свободной торговле, но вообще-то плевать хотели на рыночные законы и добиваются коммерческого преимущества только грубой огневой мощью корабельных орудий, коих у Британской империи несметно.

Спор еще не утих, когда на горизонте возник пароход, направлявшийся к острову со стороны устья Жемчужной реки. В подзорную трубу Диньяр разглядел “Немезиду”, судно коммодора Бремера.

Вскоре стало ясно, что пароход держит курс к западной оконечности гонконгской бухты. Почуяв в том что-то необычное, Диньяр, не теряя времени, приказал спустить шлюпку, дабы не очутиться вновь во мраке неведенья.

– Вам, тетушка, хорошо бы тоже поехать, – сказал он Ширин.

– Зачем это?

– Ну хоть осмотрите остров. Как получите компенсацию, у вас будет куча денег. Может, приглядите себе участок.

– О чем ты, Диньяр? – удивилась Ширин. – На что мне здешняя земля?

– Пусть вам, тетушка, не нужна, а вот внукам вашим может пригодиться. Вполне вероятно, что когда-нибудь она взлетит в цене. Когда мой дед покупал землю в Бомбее, над ним смеялись. А какова ее стоимость сейчас?

Поразмыслив, Ширин решила поехать, но не ради участка – закатный ветерок, порхавший над бухтой, весьма располагал к небольшой водной прогулке. Она взяла шляпу с вуалью и забралась в подвесной подъемник, который доставил ее в шлюпку.

Меж тем от “Немезиды” отвалил баркас с группой офицеров и в считаные минуты достиг берега.

Шлюпка с “Мора” причалила, когда неподалеку от деревни Шэн Вань уже началась церемония. Обращаясь к офицерам, коммодор Бремер встал возле британского флага, воткнутого у самой кромки воды.

– От имени нашей милостивой королевы, сегодня, двадцать пятого января тысяча восемьсот сорок первого года, я вступаю во владение островом Гонконг.

Офицеры подняли бокалы с шампанским.

– Ура! Ура!

– В ознаменование этой даты место сие отныне и вовеки именуется Пунктом владения.

– Ура! Ура!

Диньяр и другие парсы внимательно слушали, Ширин скромно держалась в сторонке. Потом рядом с ней кто-то кашлянул, и знакомый голос произнес:

– Биби-джи…

– О, Задиг-бей! Рада вас видеть.

– А уж как я-то рад, биби-джи. Не желаете прогуляться?

– Не лукавьте, Задиг-бей! – рассмеялась Ширин. – Вы, поди, тоже присматриваете себе участок?

– Да, я собирался что-нибудь подыскать, – серьезно сказал часовщик. – Но не для себя одного.

– То есть?

Задиг потер подбородок.

– Я уже давно хотел кое о чем вас просить, и, наверное, лучше сделать это сейчас.

– Слушаю вас.

Часовщик залился ярким румянцем.

– Биби… – Он сбился и начал снова: – Ширин… я прошу вас стать моей женой.