По совету Задиг-бея на время боя Ширин укрылась в доме, но разве в маленьком городе спрячешься от жуткого грохота канонады? Расхаживая по темным комнатам, Ширин чего только не передумала, представляя всякие ужасы, и только к вечеру запыхавшийся часовщик принес весть о том, что китайские войска рассеяны.

– Верно ли, Задиг-бей?

– Да, биби-джи. Уж поверьте моему слову, теперь комиссар Линь оставит Макао в покое. Вы в полной безопасности.

Ширин сочла подобное заявление чересчур оптимистичным, но довольно скоро предсказание часовщика сбылось. Через день-другой все китайские войска были выведены из окрестностей Макао и полуостров, наряду с Гонконгом, стал, по сути, протекторатом экспедиционного корпуса, где отныне иноземцам ничто не грозило.

Изменение обстановки привлекло в Макао многих, в том числе судовладельца-парса Диньяра Фердун-джи, сколотившего состояние торговлей опием на Филиппинах и Молуккских островах. Он снял большой особняк Вилла Нова, окнами смотревший на набережную Прайя-Гранде.

Они с Ширин были родственниками, и Диньяр, узнав, что тетушка обитает в съемных апартаментах, тотчас предложил ей перебраться на виллу. Бахрам-бхай помог ему начать свое дело, сказал он, и добрая память о дядюшке просто обязывает позаботиться о его вдове. Кроме того, своим согласием она окажет ему большую услугу, поскольку особняк укомплектован поварами и стюардами с его корабля “Мор”[86], но сам он, Фердун-джи, молод и совершенно неопытен в управлении домашним хозяйством. Ах, если б Ширин взяла на себя это бремя!

Однако та не спешила принять заманчивое предложение, тревожась о своей компаньонке, которой в таком случае пришлось бы искать новое пристанище. Но Роза просила о ней не беспокоиться, поскольку ею было получено приглашение на постой в семье знакомцев из Гоа.

Причин для отказа не осталось, и вскоре Ширин перебралась на виллу, о чем ничуть не пожалела, ибо ей отвели целое крыло особняка, где она превосходно устроилась. И потом, было приятно вновь взяться за ведение дома. Ко всему прочему, вилла стояла в чудном месте, предлагая вид на гавань и набережную, огибавшую губернаторский дворец. Вечерами, сидя в кресле-качалке на большой тенистой веранде, Ширин наблюдала, как весь город выходит на променад вдоль Прайя-Гранде. Почти всегда в толпе гуляющих появлялся Задиг-бей, и чаще всего Ширин, покинув веранду, составляла ему компанию.

Диньяр оказался необыкновенно милым и внимательным хозяином. Ширин опасалась, что родственник посмотрит косо на ее европейские наряды и отсутствие компаньонки, но Диньяр придерживался весьма либеральных взглядов – он не только одобрил подобный выбор одежды, но и наградил Ширин титулом зачинательницы: “Вот увидите, тетушка, когда-нибудь все наши бомбейские женщины возьмут вас за образец”.

Вместе с тем Диньяр был истинным парсом – строго соблюдал религиозные обряды и чтил древние традиции. Он пришел в восторг, когда Ширин украсила двери дома собственноручно сплетенными кружевными торанами.

Разумеется, не она одна пользовалась гостеприимством Диньяра, который, регулярно выступая в роли хлебосольного хозяина, любил повторять, что всего лишь подражает Бахраму, о чьей щедрости и вкусе к жизни ходили легенды на всем китайском побережье. Таким образом для Ширин приоткрылась сторона жизни супруга, доселе ей неведомая.

В Макао постепенно просачивались иные купцы-парсы, и вскоре Вилла Нова стала центром зороастрийской общины: по праздникам, собираясь в гостиной, сеты молились, а потом обменивались бомбейскими новостями, угощаясь дхансаком[87], рыбой на пару, тушеными бараньими ножками и сочной курицей, запеченной со специями.

Однако в беседе неизменно возникали всех волновавшие вопросы: сумеют ли англичане добиться компенсации за конфискованный опий? Будет ли она соразмерной, покроются ли потери?

Все это не тревожило только Ширин, которая уже давно не чувствовала такого умиротворения, как в здешних стенах.

За короткое время Захарий настолько освоился с опийной торговлей на море, что уже самостоятельно отыскивал новые точки сбыта в удаленных заливах и бухтах. Почти всегда его покупателями были материковые контрабандисты – члены групп, связанных с разными бандами и братствами. Овладев их системой сигналов и знаков, он легко определял надежного контрагента. Языковой барьер не возникал, поскольку обычно переговоры велись на пиджине, уже знакомом ему благодаря былому общению с серангом Али. Захарий успешно заключал сделки без посторонней помощи.

Так вышло, что в основном он имел дело с одной группой из сети, принадлежавшей заправиле по имени Ленни Чан, которого всегда представляли его шестерки. Наслышанный о неуловимости их босса, Захарий не думал, что когда-нибудь встретится с ним лично. Но он ошибался.

Душной августовской ночью к “Ибису”, бросившему якорь у побережья провинции Фуцзянь, подошла небольшая изящная джонка, у которой, в отличие от лодок ее типа, был треугольный парус, а на корме высился “домик” с мигающими фонарями на входе.

Как обычно, переговоры вел толмач, поднявшийся на шхуну. Соглашение было достигнуто, и тут с лодки что-то крикнули по-китайски.

Толмач повернулся к Захарию и отвесил поклон:

– Господин Чан хотеть говорить с господин Рейд.

– Хайя! – изумился Захарий. – Правду сказать? Господин Чан в лодка?

Толмач снова поклонился:

– Господин Чан приглашать господин Рейд на борт. Ходить не ходить, ла?

– Ходить, ходить! – энергично покивал Захарий.

Баркас, уже загруженный ящиками с опием, был готов отойти от “Ибиса”; обычно за передачей товара надзирал Ноб Киссин-бабу, но сейчас Захарий сам занял место суперкарго.

Баркас подошел к джонке, и вдруг из темноты раскатисто прогремело приветствие:

– Как оно ничего, мистер Рейд?

Выговор был совершенно английский, но рослый человек, встретивший Захария на палубе, выглядел скорее богатым мандарином: тучное тело, облеченное в халат серого шелка, плоская черная шапочка, косица, свернутая в пучок и зашпиленная на затылке. Обрюзгшее брыластое лицо напоминало переполненную торбу, однако отнюдь не выглядело мягким: нос, точно ястребиный клюв, хищный блеск глаз под нависшими веками. Пожимая поданную руку, Захарий ощутил ее неожиданную мозолистую твердость и подумал о хватке когтистой лапы.

– Добро пожаловать, мистер Рейд. Я Ленни Чан.

– Очень рад познакомиться с вами, сэр.

– Взаимно, мистер Рейд, взаимно. – Чан коснулся его плеча, приглашая пройти на корму. – Надеюсь, вы не откажетесь от чашки чая?

– Благодарю.

Палубный матрос распахнул дверь “домика”, откуда пахнуло благовониями, и Захарий очутился в ярко освещенной комнате, пышно обставленной дорогой резной мебелью. Видя, что хозяин разулся, он хотел последовать его примеру, но Чан его остановил:

– Погодите.

Он хлопнул в ладоши, и тотчас в комнату вошла девушка в длинном платье из мерцающего алого шелка. Не поднимая глаз на Захария, она присела на корточки, распустила ему шнурки и сняла с него башмаки, после чего исчезла.

– Прошу, мистер Рейд. – Чан усадил Захария в массивное кресло, подал ему чашку с чаем и сам сел напротив. – Мы с вами неплохо поработали, верно?

– Именно так, мистер Чан. По-моему, больше половины груза я продал вашим агентам.

Китаец склонил голову набок и прикрыл глаза, но Захарий понимал, что его внимательно изучают.

– Я надеюсь, часть проданного товара принадлежала вам? – сказал Чан.

– К сожалению, всего десять ящиков.

– Что ж, и то хлеб. Держу пари, вы стали гораздо богаче, нежели прежде.

– Это уж бесспорно.

– Однако, полагаю, в богатстве еще не догнали мистера Бернэма?

– Нет.

– Ничего, скоро догоните. – Чан усмехнулся. – Говорят, у вас большое будущее.

Захарий чуть напрягся.

– Вот как?

– Да, и я надеюсь на продолжение нашего сотрудничества, мистер Рейд.

– Наши желания обоюдны, мистер Чан.

– Прекрасно, прекрасно, – задумчиво проговорил Чан. – Но хватит о делах. Сегодня вы мой гость, и я хочу предложить вам разделить со мною трубку. Это, знаете ли, наш обычай: после совместного курения можно доверять друг другу.

Захарий, опешив, медлил с ответом. Его замешательство не осталось незамеченным.

– Вы не курите опий, мистер Рейд?

– Однажды пробовал. Давно.

– Вам не понравилось?

– Да нет, ничего.

– Смею предположить, что обстановка была не соответствующая. Позвольте узнать, вы курили сидя или лежа?

– Сидя.

– То-то и оно, так курить нельзя. Погоня за драконом – это, знаете ли, искусство, требующее особых условий. – Поднявшись из кресла, Чан взял с полки и положил перед Захарием изящное изделие – чубук длиной с руку из какого-то серебристого сплава вроде олова, мундштук и восьмигранная чашка из слоновой кости, от старости пожелтевшей. – Это моя лучшая трубка, мистер Рейд. Именуется она Желтый дракон. За нее мне предлагали тысячи таэлей. Отведав ее, вы поймете почему.

Захарий чуть вздрогнул, коснувшись длинного чубука.

– Ладно, – сказал он. – Разок можно попробовать.

– Верно, надо знать, чем торгуешь, – улыбнулся Чан. – Только снимать пробу следует правильно, что невозможно в сюртуке и панталонах. Вам лучше переодеться в китайское платье.

Он хлопнул в ладоши, и в гостиной опять появилась давешняя девушка. Выслушав хозяина, она проводила Захария в соседнюю комнату, выглядевшую большой гардеробной, подала ему серый с голубым отливом халат и, поклонившись, удалилась.

Переодеваясь, Захарий слышал, как за стенкой двигают мебель. Вернувшись в гостиную, он увидел, что огни в ней пригашены, а между двумя кушетками, сдвинутыми друг к другу, поставлен стол с мраморной крышкой, на котором расположились лакированная шкатулка, пара игл с крючками на концах, два блюдца и, конечно, едва уместившийся Желтый дракон. Возле стола сидела на корточках девушка с маленькой лампой в руках.

– Прошу вас, мистер Рейд. – Чан кивнул на кушетку: – Устраивайтесь удобно.

Захарий улегся, и хозяин подал ему лакированную шкатулку:

– Вот, взгляните, это свежеприготовленный опий под названием чанду. Он сварен из сырца, которым заполнены ваши ящики.

В шкатулке лежал маленький темно-коричневый брусок.

– Понюхайте, мистер Рейд.

Сладкий дымный аромат резко отличался от запаха сырца.

Чан забрал шкатулку и передал ее девушке, которая уже поставила лампу между кушетками. Девушка взяла иглу, привычным движением ловко отколупнула от бруска кусочек не больше горошины и поднесла его к пламени лампы. Когда горошина, зашипев, вспузырилась, она подала иглу Чану, и тот стряхнул опаленный опий в чашку Желтого дракона, который он устроил у себя на груди, не касаясь губами мундштука. Вся операция повторилась еще дважды.

Затем Чан сказал:

– Мы почти готовы, мистер Рейд. Сейчас я снова разогрею опий, и он воспламенится на одну-две секунды. Будьте начеку – выдохните весь воздух, чтобы затянуться дымом. Как только опий вспыхнет, я помещу его в драконий глаз, – он показал на крохотную дырочку в восьмигранной чашке, – а вы тотчас сделайте глубокую затяжку.

Передав трубку Захарию, Чан сунул опийную горошину в пламя, та вспыхнула, и он выкрикнул:

– Готовы?

– Да!

Захарий уже выпустил весь воздух и, как только горошина оказалась в драконьем глазу, глубоко вдохнул, наполнив легкие текучим, словно жидкость, густым, маслянистым и чрезвычайно душистым дымом, который вмиг его затопил и одурманил.

– Чувствуете, мистер Рейд? Сейчас внутри вас сила, что движет миром. Откиньтесь, отдайтесь ей.

Захарий отвалился на подушки, вдруг ощутив биение пульса не только в запястье и горле, но во всем теле. Сердце гнало кровь так мощно, что он буквально чувствовал ее бег по жилам. Необычное впечатление заставило взглянуть на свою руку: кожа сильно покраснела, словно все поры открылись, излучая цвет крови.

Казалось, глаза его стали зорче, ибо различали мельчайшие трещины в потолочных досках, а слух острее – плеск забортной воды прямо-таки оглушал. Захарий смежил веки, наслаждаясь чувством невесомости и отдаваясь воздействию дыма, точно приливной волне.

Настала очередь Чана. Сделав затяжку, он отложил трубку и откинулся на валик кушетки.

– Знаете, почему меня тянет к опию, мистер Рейд? Потому что по складу своему я садовник, люблю цветы, а этот дым – суть цветочного царства.

Голос его растаял.

Чуть позже Захарий обнаружил, что Чана в комнате нет, а он наедине с девушкой. Впервые за все время она подняла голову и посмотрела ему в глаза, губы ее тронула легкая улыбка. Захарий не мог оторвать взгляд от ее лица, казавшегося чем-то знакомым, вот только чем? Он протянул руку и провел пальцами по ее щеке, и тогда вдруг явился ответ: девушка невероятно похожа на миссис Бернэм. Сходство еще больше усилилось, когда руки ее, нырнув ему под халат, обежали его тело, а потом она стала и вовсе неотличима от оригинала, приняв его в себя.

Захарий держал ее в объятьях, чувствуя неуемный голод, который всегда его охватывал в постели с миссис Бернэм, и на пике наслаждения даже выкрикнул ее имя. Но едва оно сорвалось с губ, как Захария накрыло виной, и он пристыженно замер, напугав девушку, решившую, что она допустила какую-то оплошность.

– Нет-нет, ты ни при чем, – успокоил ее Захарий. – Дело во мне.

Она, конечно, его не поняла. Не зная, как ей это объяснить, Захарий взял ее руку и шутливо ударил себя по щеке – мол, наказан я. Хоть очень легкий, шлепок ожег кожу, под воздействием опия еще не потерявшую особую чувствительность. Ощущение, однако, было удивительно приятным, как будто этим наказанием Захарий искупал вину.

Он снова себя ударил, чуть сильнее, и стало еще приятнее. Похоже, девушка поняла, чего он хочет, и принялась игриво лупить его по лицу, спине и голой заднице. Наслаждение было велико, но Захарий сообразил: надо остановиться, иначе его ждет второй заход на все, включая трубку.

Мысль эта отрезвила, и он, улыбнувшись, сказал:

– Мне пора уходить.

Когда девушка принесла его одежду, Захарий, порывшись в карманах, протянул ей горсть монет, но она помотала головой и, поклонившись, вышла.

Почти сразу дверь отворилась, впустив Чана, и у Захария, пока он натягивал сюртук, возникла неприятная мысль: не наблюдал ли хозяин за всем происходившим в комнате?

Однако Чан, вновь оживленный и деловитый, ничем не проявил свою осведомленность.

– Что ж, мистер Рейд, я надеюсь, визит доставил вам удовольствие и положит начало нашему долгому партнерству.

– Благодарю вас, сэр, – промямлил Захарий. – Я тоже на это надеюсь.

– Уверен, мы с вами поладим. – Чан пожал ему руку. – Должен сказать, вы очень напоминаете мистера Бернэма, с которым я долго вел дела. Вы с ним чрезвычайно похожи.

– Спасибо, мистер Чан, вы мне польстили.

Для Чжун Лоу-сы и его приближенных бой у заставы знаменовал поражение по всем статьям. Они всё видели собственными глазами, однако не сумели убедить комиссара Линя в истинности своих свидетельств. Командарм, раньше добравшийся до комиссара, уверил его в своей безоговорочной победе: мол, англичане, понеся огромные потери, обратились в бегство. Глава района, соседнего с Макао, и другие официальные лица подтвердили ложные сведения, а те, кто пытался сказать правду, сильно уступали им числом и чином.

В результате комиссар поверил фальшивой версии командующего и отразил ее в своем докладе императору.

– Если уж Линь Цзэсюя обвели вокруг пальца, – с горечью сказал Комптон, – можно ли надеяться, что истина все-таки достигнет Запретного города?[88]

Однако вскоре стало ясно, что оградить императора от событий на побережье не удастся.

Бой под Макао еще был свеж в памяти, когда в Гуанчжоу узнали о том, что отряд английских кораблей вошел в устье реки Бай и встал неподалеку от Пекина. Угроза, нависшая над столицей, вынудила высокопоставленного мандарина по имени Цишань, главу провинции, принять меморандум, который англичане так долго пытались передать императору.

Содержание документа ошеломило сверх всяких ожиданий: помимо немалого числа иных требований, британцы выдвигали иск на шесть миллионов испанских долларов в компенсацию за опий, годом ранее конфискованный комиссаром Линем. И вдобавок настаивали на передаче им одного острова под торговую базу.

Самое удивительное, что англичане не признали своей вины – ни словом не обмолвились о контрабанде, бесконечных провокациях и отказе соблюдать китайские законы на китайской земле. Напротив, всю ответственность они возложили на комиссара Линя, якобы совершившего бандитский разбой. Похоже, огневая мощь их кораблей наделяла англичан правом выдавать черное за белое.

Оказавшись под сильным давлением, комиссар направил императору пространное письмо, в котором пытался объяснить свои промахи и неудачи. Признавая отдельные ошибки, он подчеркивал, что во всех своих действиях руководствовался ясными указаниями императора, и гневно обвинял купцов Гуанчжоу, которые, по его словам, состояли в тайном сговоре с англичанами, во всем им потакая.

Пока еще было неизвестно, как император воспринял это послание, но уже прошел слух, что доводы комиссара его не убедили. Поговаривали даже, что он согласился выдать Линя британцам, дабы те покарали его, как сочтут нужным.

Для Чжун Лоу-сы и его советников слухи эти уподобились дрожанию земли, и они уже не могли отмахнуться от признаков близкого обрушения свода их власти. Всякий день отмечался новыми толчками и отголосками, принимавшими вид молвы и напоминавшими о том, что земля уходит из-под ног.

Из рассказов печатника Нил узнал о том, что среди многочисленных группировок в официальных кругах Гуанчжоу развернулась борьба за власть. Стало ясно, что люди неортодоксальных взглядов вроде Чжун Лоу-сы терпят сокрушительное поражение. Нынче взошла звезда традиционалистов, а тех, кто ратовал за изучение чужеземного опыта, окутали миазмы подозрительности.

Последние события затронули не только власть имущих, простые люди тоже ощутили последствия блокады Жемчужной реки. Слухи о захвате Тинхаэ, Макао и других городов породили большие волнения. Все, кто имел связи с иноземцами (а таких в Гуандуне было немало), попали под подозрение. Повсюду говорили о хань-чиэн, фаан-гват-цзай и чиэн-шан – изменниках, смутьянах, шпионах и вероломных купцах, спевшихся с британцами.

На семье Бабурао ситуация сказалась особенно остро. Все уже знали, что индийские хаак-гвай, солдаты и матросы, на пару с английскими фаан-гвай свободно разгуливают по побережью, а связь Бабурао с бенгальцами, как и то, что лодка-кухня Аша-диди потчует главным образом ачха, ни для кого не было секретом. Возникшие серьезные неприятности не оставили семье иного варианта, как прикрыть харчевню.

После боя под Макао минуло два месяца, и одним прохладным осенним вечером в дверь Нила постучали. Комптон выглядел совершенно убитым.

– Я с плохими вестями, А-Нил…

Комиссар Линь, поведал печатник, смещен с должности, причем в оскорбительной манере: император направил письмо его заместителю, обращаясь к тому как к преемнику главы провинции.

– Без всяких уведомлений великого человека убрали, точно пешку, обмолвившись о том в письме к его подчиненному. Вот она, награда за честную и верную службу императору!

Еще никогда Нил не видел приятеля таким угнетенным.

Через пару дней поступило официальное подтверждение: Линь Цзэсюя отзывали в Пекин. Его место занял Цишань, назначенный генерал-губернатором двух южных провинций, Гуандуна и Гуанси.

Новость взбаламутила Гуандун, где комиссар был чрезвычайно популярен. На улицах толпы людей выражали ему сочувствие и, окружив его паланкин, бросали подарки – башмаки, зонтики, халаты, ладанки и прочее.

Опала комиссара означала фиаско Чжун Лоу-сы и далее по цепочке Комптона. Оба понимали, что новое руководство максимально ограничит деятельность старца, тем самым уничтожив все их двухлетние труды.

Нил случайно оказался в печатне, когда к Комптону, не уведомив о своем визите, заглянул Чжун Лоу-сы. За последние два месяца он сильно сдал – выглядел измученным и смирившимся, тяжело опирался на палку. Прощание вышло грустным.

Нил больше никогда его не видел.

На другой день Комптон отправился засвидетельствовать почтение отбывающему комиссару и узнал, что тот никуда не уезжает. Император повелел ему остаться в Кантоне и оказать содействие новому начальнику в расследовании его собственных деяний.

Похоже, Линь Цзэсюй уподобился родовому архиву, который по необходимости достают, а потом сразу убирают.

Гуанчжоу ожидал нового правителя, однако ситуация безвластия и неопределенности усугубляла тревогу, охватившую город.

Одним вечером Нил возвращался домой, и когда он сошел с парома, его окружила толпа беспризорников, выкрикивавших оскорбления и похабщину.

Поношенье иноземцев, жителей других провинций и даже соседней деревни было делом обычным, однако нынче мальчишьи голоса полнились небывалой злостью. Удивительно, что беспризорники обзывали Нила “предателем”, но не “черным чужаком”. А что б они сделали, поняв, что перед ними ачха? Лучше не думать. И если навести мальчишек на лодку Бабурао, быть беде, сообразил Нил, зашагав к монастырю Океанский Стяг, что был неподалеку.

Выкрики беспризорников становились все громче, а когда Нил был уже совсем рядом с монастырскими воротами, брошенный камень с силой ударил ему в спину. К счастью, в монастырь шпана не полезла.

Таранатх-джи встретил Нила, как всегда, радушно и, печально кивая, выслушал его рассказ. Дух в городе скверный, сказал он. Мишенями нападок становятся не только чужеземцы, но и китайцы из других провинций. Нынче тибетские монахи не выходят за пределы своей обители.

Нил с благодарностью принял предложение остаться в монастыре, готовом дать ему приют. Он послал записку Бабурао, и тот доставил его пожитки.

Лодочник ничуть не удивился происшествию с беспризорниками. О подобных случаях ему уже приходилось слышать от друзей и родственников из лодочного люда, заклейменных предателями и шпионами. Власти провинции винят лодочников в том, что британские корабли не были потоплены. Чиновников разъярило, что “водные храбрецы” не применили свою волшебную мощь для уничтожения вражеской эскадры.

– Кинту амра ки корбо, как нам быть-то? – на бенгали сказал Бабурао. – Нас считают чародеями, а мы всего лишь обычные люди.

Утром Нил запиской известил Комптона о своем новом месте жительства, и тот, заглянув к нему, посоветовал оставаться в монастыре, пока не найдется иное надежное пристанище.

Через пару дней он вновь навестил Нила. Печатник переговорил с Чжун Лоу-сы, и вместе они решили, что Нилу лучше перебраться на “Кембридж”, который все еще стоит у Вампоа. Там безопасно, поскольку корабль обеспечен особой защитой местных властей, и, кроме того, команда будет рада услугам переводчика.

К началу декабря Захарий распродал весь свой груз дельцам с маньчжурского побережья. Теперь, когда трюмы “Ибиса” были пусты, он, не теряя времени, развернул шхуну обратно на юг.

В двух днях хода от Гонконга впередсмотрящий разглядел прямо по курсу бригантину Филипа Фрейзера. Суда встали борт к борту, и Захарий отправился на совместную трапезу.

Фрейзер поделился кучей новостей. Английская эскадра вернулась в устье Жемчужной реки, ожидая начала переговоров с Цишанем, новым наместником в Гуандуне. Один из полпредов Ее величества занемог и передал свои полномочия коммодору Бремеру. К большой досаде военных, единственным королевским представителем остался капитан Эллиотт, заслуживший репутацию мягкотелого болтуна, ибо на бесконечных переговорах с ним китайцы лишь тянут время, чтоб укрепить свою оборону. Многие офицеры считают, что Пекин пойдет на уступки, лишь хорошенько получив по носу, и смеются над иллюзиями капитана. Кое-кто во всеуслышание называет его бесхребетным придурком. В ходу издевательские прозвища капитана – Полномочный горшок, Полномочная козявка, Полномочный писун и подобные.

Меж тем английская эскадра пополнилась боевыми кораблями, среди которых революционный в своей новизне паровой броненосец “Немезида”, какого еще не видывал Индийский океан. Фрейзер, побывавший на этом изумительном судне, мог говорить о нем часами. Корпус почти целиком из стали, и вообще на корабле столько металла, что пришлось снабдить компас особым устройством, корректирующим отклонение стрелки. Две машины в шестьдесят лошадиных сил каждая, ежедневно сжирающие одиннадцать тонн угля, приводят в движение гребные колеса с огромными лопастями. Вместе с тем осадка мощного судна так невелика, что ему годится глубина всего в пять футов! Секрет в том, что у него два подъемных киля. Вооружение корабля внушает трепет: два тридцатидвухфунтовых орудия на центральных станках, стреляющие ядрами и картечью, пять медных шестифунтовых пушек и десять железных на вертлюгах; вдобавок на мостке между колесами устроена труба для запуска ракет Конгрива.

По общему мнению, сказал Фрейзер, “Немезида” навсегда изменит характер морского сражения и станет секретным оружием, наводящим ужас на китайцев.

Среди прочих новостей одна вызвала особый интерес Захария: “Анахита” доставила чету Бернэмов к китайскому побережью. Фрейзер виделся с ними на Гонконге, и они были очень рады услышать об успехах мистера Рейда на поприще свободной торговли.

Новость эта побудила Захария скорее поднять паруса, отправив “Ибис” скользить по волнам.

Остров Чусан и продвижение войск на север были главными темами солдатских разговоров в лагере на Ша Чау. Первое время новости поступали скудно, однако всем было ясно, что захват острова обошелся минимальными потерями.

Но вот август перетек в сентябрь, и появились зловещие слухи о повальных хворях – дескать, тяжелобольных переправляют с Чусана в Макао, размещая их в особняке Мизерикордии, оборудованном под госпиталь.

Однажды прошел слух, что заболевшие сипаи из первой роты добровольческого бенгальского батальона эвакуированы с острова и сейчас изнывают в Макао. Кесри справился у капитана Ми, верна ли новость, и тот не только ее подтвердил, но разрешил группе унтер-офицеров навестить больных собратьев.

Хоть предстояла далеко не увеселительная прогулка, сипаи, еще не видевшие Макао, обрадовались возможности познакомиться с городом. И он их ничуть не разочаровал, произведя огромное впечатление на всех, и Кесри особенно. Группа высадилась на берег неподалеку от церкви богини моря А-Ма, и хавильдар не устоял перед искушением заглянуть в храм. К его изумлению, там многое было знакомо: благовония, божества, священные дерева и резные истуканы, стерегущие вход. Он, конечно, знал, что немало китайцев исповедуют буддизм, но даже не подозревал о подобном сходстве двух разных вер.

Отыскивая Мизерикордию, сипаи блуждали по извилистым городским улочкам, однако всегда находился тот, у кого они могли спросить дорогу на английском или хиндустани, – повсюду были гоанцы: лавочники, патрульные, сторожа. Взвод гоанских сипаев даже пригласил осмотреть их казарму и одарил фруктами.

Мизерикордия занимала серое мрачное здание, полное людей, не обративших никакого внимания на группу приезжих. К счастью, Кесри углядел Розу, помнившую его по “Лани”, и та провела унтер-офицеров в торец здания, где в тесной темной палате лежали больные сипаи.

Они-то и рассказали, что захват острова Чусан прошел, как предполагал Кесри, относительно легко, но вот потом началось черт-те что. Разразились эпидемии горячки и других недугов, уйма солдат пала жертвой неудержимого дизентерийного поноса. В полевом лазарете санитары, пробираясь меж вплотную постеленных циновок, то и дело наступали на какого-нибудь недужного при смерти.

Всему виной, сказали хворые сипаи, безграмотность высшего командования. Место под лагерь было выбрано без учета тамошнего рельефа, изобилующего заболоченными низинами, из-за чего солдаты дышали ядовитыми испарениями и мокли в палатках, в прилив заливаемых водой. Один взвод хотел обустроиться на холме, но там его вдруг накрыло жуткой вонью. Солдаты принялись копать, надеясь отыскать причину неистребимого смрада, и, углубившись всего на штык, наткнулись на черепа и гниющие кости – холм оказался могильным курганом. Командиры сочли его источником заразы и приказали взорвать. В результате образовалась воронка с кусками гробов и раздробленными скелетами.

На острове, поведали сипаи, острая нехватка пресной воды, и оттого утолять жажду порой приходилось из канав, орошающих рисовые поля. Запасенный в Калькутте провиант был скуден и скверен, на нем оставили мету жучки и плесень – кто-то, ясное дело, хорошо наварил, сбыв просроченные продукты. Дабы избежать голода, интендантам пришлось закупать провизию по бешеным ценам на торговых судах, сопровождающих экспедиционный корпус.

Все это время стояла жара, которую даже индусы переносили с трудом, а уж о белых нечего и говорить. И в довершение всех бед – дикая враждебность местного населения. Китайские власти объявили награду за чужеземных солдат, и те не знали ни минуты покоя, опасаясь, что их убьют или похитят. Потерявшие бдительность заплатили высокую цену, и среди них капитан-артиллерист мадрасского полка; шайка умыкнула его на материк, в потасовке убив капитанского денщика-индуса.

Отправляя войска на Чусан, британское командование заверяло, что островитяне люто ненавидят маньчжуров и радостно встретят своих освободителей. Но это оказалось большим заблуждением.

Наслушавшись солдатских рассказов, Кесри понял, как повезло его роте, оставшейся на южном участке. Да, жизнь на Ша Чау была не сахар, но кормили их сносно, часто пользуясь услугами маркитантских лодок. Да, и они не избегли хворей, но полевой лазарет не был забит битком. Что и говорить, им улыбнулась удача.

В конце октября из Индии прибыли последние батальоны 37-го мадрасского полка. Их тоже разместили на Ша Чау, и солдаты поведали об ужасах своего морского путешествия. Стремясь сэкономить, военное министерство Мадрасского президентства наняло для перевозки войск старые дырявые корыта. Эти суда не выдержали бы и легкого шторма, но, как нарочно, в Южно-Китайском море угодили в страшный тайфун, изломавший и разбросавший все четыре корабля конвоя. Один провел несколько дней в осаде пиратов, и кто знает, что с ним стало бы, не приди ему на выручку английский пароход. Другой сгинул бесследно. Это была “Голконда” – штабной корабль, везший полковые документы, три сотни сипаев и командный состав подразделения. Ожидалось худшее.

Через пару дней капитан Ми принес известие: “Голконда” перевернулась, все, кто был на борту, погибли. Корабль и впрямь не годился для морского плавания и не мог использоваться как транспортное судно. Все прекрасно понимают, что на этом фрахте руки нагрели многие, в том числе военные и даже, вероятно, офицеры, ставшие пассажирами “Голконды”. Скорее всего, предстоит официальное расследование.

– Всему виной алчные шпаки, – сквозь зубы процедил капитан. – Вот уж кого я ненавижу, так это купцов, наживающихся на солдатских душах. Эти сволочи еще хуже гробокопателей!

Ночью, лежа в койке, Кесри вспомнил двух калькуттских дезертиров. На допросах парни сказали, что опасаются тухлого провианта и негодных кораблей, но он отмел эти страхи, назвав их досужим враньем. Вспомнилось, как он командовал расстрелом, как дезертиры с повязками на глазах упали ничком.

Теперь эти мертвецы являлись в снах, обзывая его накли гора, белым жуликом, и дураком, который, точно попугай, все повторяет за ангрезами.

Раз в две недели Кесри наведывался в госпиталь, подкармливая хворых сипаев. Обычно он отбывал в Макао вместе с капитаном Ми, тот отправлялся навестить друзей и знакомых, а Кесри уже знакомыми улочками вышагивал к Мизерикордии, возглавляя процессию носильщиков со съестным.

Изголодавшиеся по новостям сипаи с нетерпением ждали его приходов и постоянно спрашивали, когда же их отправят домой. Кесри говорил, что на севере все еще идут переговоры: полномочные представители пытаются убедить мандаринов принять их требования. Он умалчивал о том, что конца-краю этому не видно.

Всякий раз Кесри замечал, что число больных опять возросло. Вскоре в госпитале закончились свободные койки, и новых пациентов отправляли в Манилу. А они все прибывали. В начале ноября Кесри узнал, что из двух с половиной тысяч бойцов, три месяца назад участвовавших в захвате Чусана, в строю осталось всего восемьсот человек.

Лишь в середине месяца он наконец-то смог сообщить хорошую новость: почти все подразделения корпуса возвращаются на южный участок! Британцы обещали вернуть Чусан в обмен на другой остров, который станет их базой. До выполнения договоренности на Чусане остается небольшой английский гарнизон, а прочие войска уже в пути и скоро прибудут в устье Жемчужной реки.

Добравшись до Гонконга, Захарий узнал, что мистер и миссис Бернэм на своей шхуне отбыли в Макао, и, не теряя времени, сел на паром.

День клонился к закату, когда он взошел на борт “Анахиты”; к его удивлению, главная палуба была пуста, если не считать двух ласкаров, дремавших в тени стакселя. Интересно, тут ли миссис Бернэм, подумал Захарий. Скорее всего, она была на шхуне, и сердце его забилось чаще.

Увидев в кормовой части натянутый парусиновый тент, Захарий догадался, что он воздвигнут в угоду миссис Бернэм, боявшейся прямых солнечных лучей. Мелькнула непрошеная мысль: видимо, под навесом она и укрылась. Захарий виновато урезонил себя: подобные мысли до добра не доведут. Однако он не сделал попытки удержать свои ноги, когда те сами понесли его к квартердеку. Для шкипера вполне естественно подняться на шканцы, сказал он себе, так поступил бы всякий морской капитан.

Медленно взбираясь по трапу, Захарий приостановился, когда голова его чуть поднялась над уровнем палубы, и осторожно огляделся по сторонам. Не заметив никаких следов миссис Бернэм или кого другого, он испустил глубокий вздох, служивший знаком чего-то неясного ему самому – то ли облегчения, то ли разочарования. Увидев круглую лавку, вырезанную в основании бизань-мачты, Захарий решил там и дождаться хозяев.

Он направился к мачте, но тут за его спиной скрипнула дверь каюты. Обернувшись, он узрел укутанную в одежды фигуру под вуалью.

– Мистер Рейд!

– Миссис Бернэм?

День выдался прохладный, но мадам не пожалела усилий для защиты от солнца: отделанное кружевами закрытое платье из белого ситца, нитяные перчатки по локоть, широкополая шляпа с белой сетчатой вуалью, напоминавшей забрало, в руке белый полотняный парасоль с кружевом по краю.

Захарий стоял как пригвожденный, а шляпа с сетчатым забралом медленно повернулась в одну сторону, потом в другую, после чего молниеносным движением кисти миссис Бернэм откинула вуаль.

– Похоже, мы одни, мистер Рейд. Муж отправился с визитом к капитану Эллиотту на “Уэлсли”.

Захарий все не мог придумать, что сказать в ответ. Как всего органичнее приветствовать жену своего хозяина? Не найдя нужных слов, он шагнул к борту и ухватился за планшир. Захарий услыхал шорох платья за спиной, но не обернулся, вперив взгляд в “Уэлсли”, стоявший в четверти мили от шхуны. Все чувства были так обострены, что он догадывался о действиях миссис Бернэм, даже не глядя на нее. Ну вот, она встала рядом, соблюдая точно выверенную дистанцию, которая скажет случайному соглядатаю, что два малознакомых человека просто любуются видом.

– Я чрезвычайно рада, что выпала возможность повидаться с вами наедине, мистер Рейд.

Захария вдруг накрыло волной неутоленного желания, и он сам расслышал обиду, сквозившую в его тоне:

– Вы меня удивляете, миссис Бернэм. В нашу последнюю встречу вы ясно дали понять, что хотите избавиться от меня.

Из-под прикрытия медленно крутящегося зонтика миссис Бернэм бросила молящий взгляд.

– Полно, мистер Рейд, вы прекрасно знаете, каковы были обстоятельства. Если я выглядела нелюбезной, то лишь потому, что мне было чрезвычайно тяжело отказаться от наших с вами… от нашей близости. Но все это в прошлом, а мне нужно сказать вам нечто важное, и я не уверена, будет ли другой случай. Мистер Бернэм вот-вот вернется, у нас совсем мало времени.

– Так о чем речь? – спросил Захарий, удивленный ее напористостью.

– Это касается Полетт. Я знаю, вы к ней писали, объявив о разрыве отношений. Она поведала мне о вашем послании.

– И что сказала?

– Почти ничего, но я видела, что она ранена в самое сердце.

– Что ж, очень жаль, я старался быть вежливым. И потом, меня тоже глубоко ранили ее небылицы обо мне.

– Вышла ужасная ошибка! – Миссис Бернэм вздохнула, будто всхлипнула. – Полетт совсем другое имела в виду, а я все поняла неправильно!

– Что-то я не уразумею. – Захарий вдруг осип. – То есть она не говорила, что ждет ребенка?

– Впрямую – нет.

– А как насчет ее отношений с вашим мужем? Они были не столь уж невинны, правда?

– Я убеждена, что со стороны Полетт отношения были абсолютно невинны. Да, порки имели место, но она, конечно, не понимала, что происходит, а как только поняла, тотчас сбежала, дабы все не зашло слишком далеко.

Захарий уже свыкся с тем, что Полетт злонамеренно обманула его и миссис Бернэм, и теперь ему было трудно принять безосновательность своих умозаключений.

– Откуда вам это известно? Вы ее расспрашивали?

– Нет, я не задавала вопросов в лоб. На днях мы с мужем ездили в Макао и там случайно встретили Полетт. Я внимательно наблюдала за ними обоими, и она своим поведением, уж поверьте, напрочь опровергла наши с вами домыслы. Полетт держалась свободно и безбоязненно, а вот супруг мой трусил и тушевался. Я совершенно уверена, Полетт ни словом не солгала вам о том, что было между ней и мистером Бернэмом, – только то, о чем она сказала, и ничего другого.

Но Захарий все еще не сдавался:

– Не понимаю, отчего в вас такая уверенность.

– Я и впрямь в том убеждена, мистер Рейд. Теперь я сознаю, что позволила разыграться фантазиям. Я недоумевала, почему вдруг Полетт сбежала от нас, и вы, человек, который ее соблазнил и обрюхатил, были единственным тому объяснением. Когда вы пришли просить о работе, подозрение мое только окрепло. Я решила, что в моих руках вы раскаетесь в содеянном и навсегда избавитесь от своего порока. Но вышло иначе: наперекор всему, меня к вам тянуло, и я не нашла в себе сил устоять. Потому-то, наверное, я охотно верила дурному о Полетт, хотя она воистину безвинна. Во всем виновата я одна.

Захарий начал сдавать позиции.

– Я виноват не меньше вас, миссис Бернэм, – нехотя признал он. – Вы все берете на себя, но мы оба хороши. И я был готов верить дурному о Полетт, потому что это вроде как уменьшало наше с вами преступление.

– Да, мы оба грешны… – Миссис Бернэм осеклась, увидев ялик, отчаливший от линкора. – Лодка мужа! Сейчас он будет здесь, а я с визитами отправлюсь в город. Времени в обрез, мистер Рейд, умоляю, выслушайте меня!

– Слушаю, миссис Бернэм.

– Мы… нет, я была ужасно несправедлива к Полетт и хотела бы загладить свою вину, да только боюсь, что тогда откроется правда… о нас с вами.

– Значит, ей о нас ничего не известно?

– Разумеется, нет. Я не сказала ничего такого, что могло бы воспрепятствовать вашему с ней будущему.

Захарий вскинул бровь:

– Что вы имеете в виду под “будущим”, миссис Бернэм?

– Ваше счастье, мистер Рейд. – Мадам пальцем смахнула слезу. – Теперь я понимаю, что вы с Полетт предназначены друг другу. И если б не я, вы были бы вместе. – Она повернулась к Захарию, глаза ее блестели. – Я порочное, эгоистичное, слабое создание, мистер Рейд. Поддавшись искушению, я стала причиной больших бед, ваших и Полетт, которую искренне люблю. Уж я-то знаю, каково это, когда разрушают твою любовь, и мне мучительно сознавать свою вину в разлучении двух любящих людей. Не дайте мне сойти в могилу с таким грехом на душе. Я не изведаю покоя, покуда вы не воссоединитесь.

– Теперь уж ничего не поделаешь, миссис Бернэм. Письмо мое получено, назад его не возьмешь.

– Выход есть, мистер Рейд. Извинитесь, объясните, что стали жертвой грязной сплетни. Вымолите прощение. Если я для вас хоть что-нибудь значу, сделайте это ради меня.

В голосе ее слышалась мольба, отказать которой было просто невозможно.

– Но как это осуществить? Полетт вряд ли захочет меня видеть.

– Об этом не тревожьтесь, мистер Рейд, я уже продумала, как вас свести. – Заметив, что ялик пришвартовался к “Анахите”, миссис Бернэм продолжила скороговоркой: – Возможность представится очень скоро. В Новый год мы устраиваем раут на шхуне. Муж хочет развлечь офицеров корпуса. Будут и дамы. Я пригласила Полетт. Она согласилась, поскольку не знает, что вы здесь. Вы должны прийти и поговорить с ней.

На этом она, взяв зонтик на плечо, сошла на главную палубу. Захарий двинулся следом, удивляясь тому, как быстро мадам обрела прежнюю стать и вальяжность. Супруги обменялись легкими поцелуями и парой тихих слов. Захарий восхищенно взирал на мадам и ее мужа, олицетворение самоуверенной властности.

– Можно взять ялик, дорогой? – сказала миссис Бернэм. – Я собралась с визитами в Макао.

– Конечно, милая. Ты не против, если я нагружу тебя поручением?

– Ничуть. Что от меня требуется?

– Ты, наверное, помнишь миссис Модди, с которой мы встречались в Бомбее? Кажется, я говорил, что в Макао она добралась на “Лани”, верно? С ее покойным мужем, выдающимся человеком, мы вместе работали в Совете палаты. Знаешь, если б не он, нынче здесь не было бы экспедиционного корпуса, однако в решающий момент мистер Модди бесповоротно встал в ряды защитников свободы.

– Да, я помню, ты о том рассказывал.

– Насколько я знаю, сейчас миссис Модди обитает в доме племянника на Прайя-Гранде. Наверное, надо пригласить ее на наш новогодний раут.

– Конечно, дорогой. Я непременно к ней заеду.

– Спасибо, милая. – Бернэм поцеловал жену в щечку.

Ялик отбыл, и лишь тогда мистер Бернэм обратил внимание на Захария.

– Идемте, Рейд, – сказал он, поднимаясь на квартердек. – Я уверен, вам есть что рассказать.

– Да, сэр.

В следующие полчаса, что они расхаживали по палубе, Захарий поведал о рейсах на “Лани” и “Ибисе”, о торговле опием в Сингапуре и на китайском побережье. Бернэм слушал внимательно, однако молчал и лишь иногда одобрительно покачивал головой. Но вот возникло имя Ленни Чана, и он нарушил молчание:

– И впрямь полезное знакомство, Рейд! Весьма полезное.

Одобрение его стало еще более выраженным, когда, ознакомившись со счетами, он узнал, что одна только нынешняя поездка принесла ему доход почти в миллион долларов; цифры красноречиво свидетельствовали: вопреки всем усилиям китайского правительства, спрос на опий, особенно среди молодежи, возрастал неудержимо.

– Шахбаш, Рейд! Превосходно! – воскликнул Бернэм. – Рост цен говорит о власти рынка и доказывает глупость тех, кто пытается противодействовать законам природы, освященным небесами. Ниспровергнуть тиранов суть божеское дело, и, несомненно, придет день, когда юных торговцев вроде вас назовут апостолами Свободы.

– Благодарю, сэр. Я был рад услужить. Пожалуйста, дайте знать, если еще чем-нибудь могу быть вам полезен.

Мистер Бернэм стал задумчив, лицо его выразило несвойственную ему неуверенность.

– Спору нет, Рейд, сработали вы отменно, однако вы еще очень молоды, – наконец сказал он. – Боюсь, вы пока не созрели для новых задач.

– Помилуйте, сэр, дайте мне возможность проявить себя, – горячо попросил Захарий.

Мистер Бернэм помолчал, словно взвешивая противоречивые варианты, и потом, найдя решение, приобнял Захария за плечи, приглашая продолжить променад по палубе.

– Ваша тяга к развитию весьма впечатляет, Рейд. Но вы, надеюсь, понимаете, что некоторые дела требуют строжайшей конфиденциальности?

– Безусловно, сэр. Я буду нем как рыба.

– Что ж, тогда посмотрите вон туда. – Мистер Бернэм подвел Захария к фальшборту и показал на “Уэлсли” и “Друид”, стоявшие неподалеку. – В этих водах собраны тысячи солдат и матросов из разных уголков Британской империи. Трижды в день эту ораву надо кормить, учитывая все ее вкусы и предрассудки. Самая большая сложность – сипаи, бенгальские особенно, у которых великое множество правил питания. Они станут есть только привычные продукты: злаки, бобовые, сушеные овощи, специи и прочее. На их родине эта провизия дешева и доступна, но поди сыщи ее за морем. И тогда возникает ситуация, весьма благоприятная для первого закона торговли.

– Простите, я не понял, сэр.

– Купи подешевле, продай подороже – главный торговый закон, ясно?

– Да, сэр! То, что дешево в Индии, здесь сбывается втридорога?

– Именно! И если вдруг чей-то корабль полон подобного провианта (не скрою, что таков груз “Анахиты”), возможности для прибыли безграничны. Но чтобы сбыть товар, почти всегда необходимо скооперироваться с одним-двумя офицерами. И вот тут закавыка: военных, большинство которых на коммерцию взирает с нездоровым подозрением, склонить к сотрудничеству нелегко. Не будет преувеличением сказать, что в своей закоснелой враждебности к рыночным законам, заповеданным Господом, они ничуть не уступают тиранам Поднебесной.

– Неужели, сэр?

– Прискорбно, но это чистая правда. К счастью, всегда найдется пара офицеров, понимающих, что Господь не одарил бы человека любовью к прибыли, не будь это во благо. Стоит им осознать собственную выгоду, как они оказывают всяческое содействие, пользуясь своим большим влиянием на интендантов.

– Но как их отыскать, сэр?

– С помощью наблюдательности и усердия, Рейд. Главная задача – сбор сведений: нужно определить, кто из офицеров живет не по средствам и нуждается в деньгах для расчета с кредиторами. Будьте уверены, в подобных экспедициях немало тех, кто записался добровольцем в надежде, что вознаграждения достанет для расплаты по долгам. – Бернэм побарабанил пальцами по поручню. – Могу сказать, что я уже присмотрел одного такого. Недавно я наблюдал за ним на “Уэлсли”, когда он играл в карты. Безудержно азартный, он, похоже, погряз в долгах. Горяч, найти подход к нему будет очень и очень непросто. – Торговец окинул Захария оценивающим взглядом. – Я мог бы поручить его вам, Рейд. Как, справитесь?

– Конечно, сэр! – не раздумывая, выпалил Захарий. – Можете на меня положиться.

– Добро. Он ваш. Зовут его Невилл Ми, капитан, он приглашен к нам на новогодний раут.

Захарий, никак не ожидавший услышать от него имя офицера, с которым чуть не подрался, еле успел сдержать удивленный возглас. К счастью, мистер Бернэм не заметил его смущения.

– Вы, часом, не знакомы с капитаном? – спросил он.

– Немного, – промямлил Захарий. – Он был пассажиром “Лани”.

– Ах да, конечно, я запамятовал. Удачно, что вы уже виделись. Ну как, сумеете склонить его к сотрудничеству?

Захарий понимал, что подкупить капитана будет непросто, но не мог идти на попятную, рискуя потерять расположение мистера Бернэма.

– Я попробую, сэр. Приложу все старания.

У ворот Вилла Нова стояла скамья, на которой Кесри обычно поджидал капитана Ми, приглашенного на поздний завтрак или обед, а затем они вместе возвращались на Ша Чау.

И вот нынче, разглядывая набережную Прайя-Гранде, он приметил даму в широкополой шляпе с сетчатой вуалью и белым, отделанным кружевом парасолем на плече, шагавшую так резво, что подол платья раскачивался, точно колокол.

Поняв, что дама направляется к вилле, Кесри почтительно встал и отворил перед нею калитку; он думал, госпожа проследует мимо, одарив его в лучшем случае кивком, но та вдруг остановилась и повернула к нему лицо, скрытое сетчатым забралом, из-под которого неожиданно донесся низкий, чуть хрипловатый голос, произнесший на хиндустани:

– Муджхе пехчана нахи, не узнаешь меня, Кесри Сингх?

Изумленный хавильдар помотал головой, и дама, сообразив, что он не видит ее лица, откинула вуаль.

– Ну? А теперь?

Кесри всмотрелся и, не веря себе, просипел:

– Кэти-мэм? Аап хай кья, вы ли это?

Дама рассмеялась и вновь сказала на хиндустани:

– Да, Кесри Сингх, это я!

И тогда сквозь облик зрелой дамы вдруг проглянули черты девушки, у которой когда-то давно Кесри был оруженосцем. Вспомнилась ее былая очаровательная непосредственность, проявившаяся и сейчас, когда она так запросто с ним заговорила. Однако чуть пополневшее лицо ее как будто излучало грусть.

– Мааф карна, Кэти-мэм, простите, что не узнал вас. Нынче вы совсем другая.

Она рассмеялась.

– И ты изменился, Кесри Сингх, вот только глаза прежние. По ним я тебя и узнала, хоть столько времени прошло.

– Полтора десятка лет, а то и больше.

– Верно. Теперь я миссис Бернэм, а ты, вижу, стал хавильдаром.

– Да, Кэти-мэм. Как поживает ваш батюшка, генерал-саиб?

– Здоров, и мама тоже. Они вернулись в Англию, с ними моя дочка.

– У вас одна девочка?

– Да, только одна. А у тебя сколько детей?

– Четверо. Два мальчика и две девочки. Они в деревне, с моей женой и родными.

– А что твоя сестра? Ты, помнится, о ней часто рассказывал. Как бишь ее имя…

Кесри аж вздрогнул, словно Дити коснулась его, дотянувшись из далекого прошлого. Вопрос так его изумил, что он воскликнул:

– Каамал хай! Невероятно, что вы помните мою сестру! Ее зовут Дити.

– Ну да, верно. – Мадам улыбнулась. – А как ты-то оказался в Китае?

– Да вот стал баламтёром экспедиционного корпуса, Кэти-мэм.

Миссис Бернэм опустила взгляд, будто не решаясь спросить еще о чем-то, но потом проговорила, негромко и осторожно:

– Как там дела в полку? Как поживают офицеры?

Расплывчатость вопроса не обманула Кесри, он понял, что собеседницу интересует один конкретный человек – не кто иной, как капитан Ми. Ведь кроме Кесри вряд ли кто-нибудь знал о тех давних отношениях барышни и лейтенанта. И сейчас чутье подсказало, что ничего хорошего не выйдет, если Ми вновь окунется в былое безумие, джунун. Кэти-мэм уже не девочка, она замужняя дама, и муж ее, наверняка богатый и влиятельный, запросто сломает жизнь какому-то капитану.

– Господин Ми с нами, он командир нашей добровольческой роты, – тихо и спокойно, словно предупреждая, сказал Кесри и, заметив, как вдруг краска сбежала с лица миссис Бернэм, поспешно добавил: – Сейчас он в этом доме на званом завтраке.

– Яха хай, он здесь?

Мадам замерла, будто готовясь пуститься наутек, но тут ее окликнули:

– Миссис Бернэм? Неужели это вы? – Ширин сбежала по ступеням крыльца. – Как мило, что вы пришли! Идемте в дом.

– Здравствуйте, миссис Модди.

Приветствуя гостью, Ширин отметила ее бледность и дрожащие руки.

– Что случилось, миссис Бернэм? Вам нехорошо?

Мадам выронила зонтик и, покачнувшись, схватилась за грудь. Казалось, она вот-вот упадет без чувств. Ширин взяла ее под руку и отвела к веранде.

– Господи боже мой, что с вами?

– Ничего, просто закружилась голова, – чуть слышно проговорила миссис Бернэм, прижав пальцы к виску. – Так неловко, что доставляю вам хлопоты. Пустяки, сейчас пройдет.

– Вам надо присесть!

Ширин помогла гостье подняться на веранду и усадила в кресло.

– Может, воды, миссис Бернэм?

Мадам кивнула и хотела что-то сказать, но тут в вестибюле раздалось гулкое эхо мужских голосов. Дверь распахнулась, выпустив Диньяра, капитана Ми и еще двух офицеров.

– Честь имею, миссис Модди. – Капитан приложил пальцы к козырьку кивера. – Благодарствуйте за отменный карибат.

– До свидания, господин Ми.

Заметив, что капитан смотрит на гостью, Ширин хотела ее представить, но миссис Бернэм отвернула закрытое вуалью лицо, да и вся ее поза говорила о нежелании знакомства.

Проводив офицеров, Ширин подсела к мадам.

– Прошу извинить, если я выглядела невежей, – прошептала миссис Бернэм, – но я очень плохо себя чувствую.

– Я вас прекрасно понимаю. Может, на минутку приляжете?

– Да, если можно.

Поддерживая под руку, Ширин отвела гостью в свою спальню, приняла ее шляпу и помогла улечься. Однако ее встревожили бисерины пота, усеявшие лоб миссис Бернэм.

– Не послать ли за доктором?

– Нет-нет! – Миссис Бернэм вытянулась на постели. – Всего-навсего приступ тошноты. Сейчас пройдет.

– Точно?

– Да. – Мадам похлопала по покрывалу: – Посидите со мной, миссис Модди.

– Пожалуйста, называйте меня Ширин.

– Хорошо, а вы меня – Кэти. – Миссис Бернэм перевела взгляд на портрет в рамке, что стоял на прикроватной тумбочке. – Это ваш покойный муж?

– Да. – Ширин подала ей портрет.

С минуту миссис Бернэм молча его рассматривала, потом тихо сказала:

– Красивый мужчина.

Ширин безмолвно поблагодарила улыбкой.

– Я много слышала о вашем супруге. Муж мой очень высокого мнения о нем и попросил нанести вам визит.

Губы Ширин дрогнули, она уткнулась подбородком в плечо.

– Наверное, вы его очень любили, – прошептала миссис Бернэм.

И вновь ответом была только слабая улыбка.

– Знаете, Ширин, хоть вас постигло горе, вы все равно счастливица, ибо не всякой женщине выпадает удача связать свою жизнь с любимым человеком.

Миссис Бернэм будто поперхнулась, и Ширин увидела, что гостья утирает глаза.

– Что такое, Кэти?

Несмотря на все усилия справиться с собой и выдавить улыбку, миссис Бернэм выглядела совершенно убитой. Ширин не ведала истоков ее печали, но это не имело значения – казалось, она и миссис Бернэм, хоть едва знакомы, прекрасно понимают друг друга. Похоже, и та была растрогана внезапно возникшей близостью. Она взяла Ширин за руку и тихо проговорила:

– Мы станем добрыми друзьями, правда?

– Я в это верю, Кэти.

– Милости прошу к нам на “Анахиту”. На следующей неделе, в первый день нового года, мы с мужем устраиваем раут и будем счастливы видеть вас нашей гостьей.

– Вы очень любезны, только…

Слова вдруг иссякли. Как объяснить, что “Анахита” – не обычный корабль? Всякий раз, когда Бахрам отплывал из Бомбея, Ширин поднималась на палубу и в молитве просила шхуну его уберечь. Оказалось, напрасно, ибо с ее-то борта он и шагнул в смерть.

– Пожалуйста, обещайте, что придете! – Миссис Бернэм сжала руку новой подруги.

– Я бы с радостью, Кэти, но, боюсь, это станет испытанием, поскольку все вокруг напомнит о том, что случилось с моим мужем. – Ширин помолчала. – Возможно, будет капельку легче, если я приду с друзьями Бахрама – мистером Карабедьяном и его крестником…

Миссис Бернэм не дала ей договорить:

– Конечно! Приходите с друзьями, мы будем только рады!

На исходе дня, уже после отбоя в лагере на Ша Чау, вестовой доложил, что Кесри срочно вызывают в палатку капитана Ми.

Несмотря на поздний час, капитан был в полной форме.

– Получен приказ коммодора Бремера быть готовыми к возобновлению боевых действий. Несколько дней назад капитан Эллиотт передал мандаринам ультиматум: немедленное принятие требований или война. Срок ультиматума истек, в любой момент может поступить приказ о нашем выдвижении.

– Когда именно, каптан-саиб?

– Думаю, день-другой еще есть. – Ми зевнул. – Начальство будет тянуть резину сколько сможет. Но я решил тебя предуведомить.

– Слушаюсь. – Весь вечер Кесри искал возможность переговорить с капитаном наедине и теперь, понимая, что вот-вот его отправят обратно, поспешно сказал: – Тут вот какая штука, каптан-саиб…

– Ну что еще? Давай скорее.

– Нынче в Макао, когда я ждал вас у виллы купца-парса…

– Ну?

– Меня узнала одна дама.

– Да? – Капитан вскинул бровь. – И что из этого?

– Это была мисс Кэти.

Ми дернулся, как от удара, смуглое лицо его побледнело.

– Ты говоришь о…

– Да, о дочке генерала Брэдшоу.

Капитан крутанул пресс-папье, точно юлу, и, не глядя не Кесри, спросил:

– Та дама под вуалью?

– Да, каптан-саиб.

– Ты не обознался?

– Никак нет. Она сама со мной заговорила. Спрашивала о вас.

– И что ты ей сказал?

– Мол, вы здесь, в экспедиционном корпусе. Она этого не знала.

Капитан наконец оторвал от стола взгляд, в котором плескалось недоумение.

– Что она делает в Китае?

– Она здесь с мужем, каптан-саиб. Зовут его мистер Баннэм или как-то так.

– Бернэм?

– Точно! Она назвалась миссис Бернэм.

– О господи! – Ми вскочил и стал расхаживать по палатке. – Как же я не сообразил… да нет, и мысли не было…

– Мысли – о чем, каптан-саиб?

Ми глянул искоса.

– Давеча я виделся с ее мужем на “Уэлсли”, но мне и в голову не пришло, что он… что они… В общем, он пригласил наших офицеров на отмечание Нового года. Бернэм хочет устроить настоящее представление – почетный караул, подъем флага и все такое. Я обещал привести отделение сипаев, флейтистов и барабанщиков. – Высунувшись из палатки, капитан посмотрел на речное устье. – Наверное, и Кэти будет там, да?

– Так точно, каптан-саиб. – Кесри кашлянул в кулак. – Может…

– Что?

– Может, вам туда не ходить?

Против ожидания, в ответ капитан не рявкнул, но глубоко вздохнул, словно покоряясь судьбе, которую он не в силах изменить.

– Все это дьявольское наущение, хавильдар, но я не могу не повидать ее… я должен пойти… – Ми смолк и посмотрел Кесри в глаза. – Мне поможет, если ты будешь рядом и возглавишь отделение, которое я поведу на корабль.

– Это приказ, сэр?

– Нет, – сказал капитан. – Но я был бы тебе признателен.

Вся его командирская властность бесследно испарилась, теперь взгляд Ми полнился чуть ли не детской растерянностью и беззащитностью, словно годами копившееся ожесточение куда-то истекло и он вновь стал пылким и простодушным юношей, у которого давным-давно Кесри служил денщиком. Правда, в те времена он ни о чем так настойчиво не просил и никогда так не проявлял своих чувств. А сейчас казалось, будто мучительная боль, притаившаяся в глубоком тайнике его души, прорвала наносную оболочку жесткого грубияна, превратив в того, кто абсолютно беспомощен перед властью любви.

Кесри больше не пытался отговорить капитана, поняв, что ему не по силам уберечь свое былое дитятко.

– Есть возглавить отделение, каптан-саиб!