С прибытием английской эскадры поползли слухи о награде, которую китайские власти сулили за плененных и убитых чужаков. Кроме того, появились сообщения о стычках между иноземцами и жителями селений в устье Жемчужной реки.

Однако Гонконг составлял исключение – здесь иностранцы свободно передвигались по острову, не опасаясь враждебных действий. Островитяне давным-давно привыкли к приезжим, и многие даже извлекали выгоду из присутствия чужаков, как, например, староста деревни Шэн Вань, сдавший в аренду Пенроузу делянку под питомник на склоне самой высокой горы.

Хорька прельстило отнюдь не местоположение участка, тропа к которому начиналась на прибрежной опушке и сразу круто уходила вверх, петляя меж каменных выступов и пересохших русел. Подъем был настолько труден, что Хорек, чьи старые кости частенько подвергались атакам ревматизма, потом неделями не вставал с постели.

Однако высотное положение делянки имело свои преимущества: в болотистых низинах изводило засилье комаров, которых почти не было наверху. Вдобавок тамошняя почва была плодороднее, а для полива вполне хватало воды из журчащего ручья, что сбегал по взгорбленному островному хребту; кроме того, впадина, где умостился участок, служила ему защитой от бурь.

Великолепный вид с горы на гонконгскую бухту и материковый Коулун не привлекал безнадежно близорукого Хорька, но потрясающие картины, постепенно открывавшиеся по дороге к питомнику, впечатляли Полетт, и потому даже крутой подъем ей доставлял удовольствие.

Островитяне именовали этот массив Тайпин Шань, Гора Спокойствия, и Полетт считала, что лучше названия не придумать: царившая здесь безмятежность не давала ни малейшего повода опасаться за свою жизнь. Питомник казался вполне безопасным местом еще и потому, что в нем работали два наемных садовника – дружелюбная пожилая супружеская пара из местной деревни; ее присутствие вселяло такую уверенность, что у Полетт и мысли не было обзавестись оружием.

Но с появлением английской эскадры ситуация изменилась – пошли разговоры о нападениях на иностранцев, и Хорек потребовал, чтобы Полетт брала с собой пистолеты. Ради его спокойствия она не стала перечить, хотя думать не думала, что когда-нибудь порадуется своей вооруженности. Однако такой день настал.

Покончив с работой в питомнике, Полетт пришла на берег, откуда ее обычно забирала гичка “Редрута”, и увидела странного человека, который, обхватив руками колени, сидел на песке.

Сюда мало кто наведывался, разве что местные рыбаки, но человек в брюках, поношенном сюртуке и шляпе выглядел иностранцем. Заметив девушку, он поднялся. Теперь Полетт рассмотрела, что, вопреки одежде, он вовсе не европеец – черты лица выдавали в нем явного китайца, уже не юношу, но еще не старика. Что-то в его облике – впалые щеки, ввалившиеся глаза, жиденькая бородка – внушало тревогу, и Полетт расстегнула сумку, в которой лежали пистолеты.

Но тут во взгляде человека промелькнуло нечто, вдруг напомнившее ей еще об одной встрече на этом берегу, случившейся годом ранее. И тогда ее узнал тот, кого сама она, хоть убей, не признала бы.

– Мисс Полетт? – Приподняв шляпу, человек отвесил поклон, совместивший в себе европейскую и китайскую манеры.

– Прошу прощенья, мы знакомы?

– Меня зовут Эфраим Ли, – степенно сказал человек, приложив шляпу к груди. – Еще меня называют Фредди. Но вам, вероятно, я известен под иным именем, ла. Помните А-Фатта с “Ибиса”?

О боже! Полетт прихлопнула ладонью изумленно приоткрывшийся рот.

– Как вы меня узнали?

Фредди усмехнулся:

– “Ибис” породил удивительные связи, э?

Тогда она видела этого человека лишь издали, и он запомнился смутной угрозой, читавшейся в его скуластом неулыбчивом лице и гибкой мускулистой фигуре. Однако сейчас никакой угрозы от него не исходило, напротив, вид у него был несколько загнанный.

– Что привело вас сюда, господин Ли?

– Я давно ждал возможности попасть в эти края, мисс Полетт.

– Вы что же, бывали здесь раньше?

Фредди покачал головой.

– Нет, но я видел это место, – сказал он, словно это само собой разумелось.

– Когда? Где?

– В снах. И нынче я сразу его узнал – тут нашли тело Бахрама Модди. В тот день вы же были здесь, э? Об этом я знаю от своего крестного, господина Карабедьяна.

Полетт вдруг вспомнила, что в то утро ей сказал Нил: А-Фатт – родной сын сета Моди.

– Я сочувствую вашей утрате, господин Ли.

В знак благодарности Фредди коснулся полей шляпы, и Полетт заметила, как сильно дрожит его рука. Видимо, он перехватил ее взгляд, потому что сцепил руки, словно пытаясь унять дрожь.

– Давайте на минутку присядем, мисс Полетт. – Фредди кивнул на тенистый пятачок под нависшей скалой. – Не могли бы вы рассказать, что происходило в тот день, когда море отдало тело моего отца?

Полетт не видела причин для отказа.

– Конечно, я расскажу все, что помню.

Усевшись на полянке, заросшей дикой травой, она поведала, как в тот памятный день спустилась к берегу и была ошеломлена тем, что один из индусов, сгрудившихся возле обнаженного мертвого тела, ее узнал.

– Нил?

– Да, только он просил не называть его этим именем.

Фредди кивнул, после чего надолго замолчал. Когда он вновь заговорил, голос его был напряжен и глух:

– Я вот о чем хотел спросить: вы не заметили веревочную лестницу, свисавшую с корабля?

Полетт вмиг поняла, что упустила важную деталь – ведь именно лестница привлекла ее внимание к шхуне. Помнится, еще возникла мысль: кому и зачем понадобилась спускать ее в воду?

– Да, верно, я видела лестницу на корме. А как вы узнали?

– Она тоже мне снится, ла, – сказал Фредди и дрогнувшим голосом добавил: – Не возражаете, если я покурю?

– Ничуть.

Полетт думала, он свернет цигарку, но из карманов сюртука появились длинная трубка и медная коробочка. Тотчас все встало на свои места – дрожащие руки, изможденный вид. Поняв, что перед нею опийный пристрастник, Полетт слегка отпрянула, однако с интересом следила за его манипуляциями.

После получения письма Захария она много размышляла об опии и его целебных свойствах. Письмо явилось страшным ударом, оно не только ранило, но заставило задаться вопросом: может, все радужные мечты и надежды были всего лишь иллюзией, несбыточной грезой? Она помнила, как в Ботаническом саду Памплемуса ждала Захария, и свой восторг от того, что заброшенный, запущенный сад выглядел воистину Эдемом, в котором произойдет счастливое воссоединение с ее Адамом. Она знала, что любовь их превзойдет даже историю Поля и Виржини, над судьбой которых так часто лила слезы, ибо их-то чувство свободно и будет радостно закреплено телесно. Здесь, в этом саду, она примет в объятья своего избранника, и под звездами они повенчаются душой и плотью, сотворив свой собственный мир, далекий от пут и требований света, сами решат свою судьбу, и тела их восторженно сольются, подчиняясь природному зову, который суть истинный, незамутненный смысл бытия.

Бродя по дому бывшего куратора сада, она увидала комнату, идеально подходившую для брачной ночи, и соорудила ложе на полу (в Эдеме же не было кроватей!), украсив его цветами, а окна – гирляндами из полыни. Она проплакала всю первую ночь, а потом другую и следующую, потому что возлюбленный так и не появился, но даже эти ночи были ей дороги, и она, часто их вспоминая, представляла долгожданное единение с любимым, всегда видевшееся на острове: оба в белых рубахах и штанах, они, истосковавшиеся по любви, мчатся навстречу друг другу.

Прежде она радостно погружалась в созерцание подобных картин, но после письма, объявлявшего о разрыве отношений и никак не объяснявшего причину столь резкой перемены, ее охватили стыд и отвращение к собственной глупой наивности, до того жгучие, что возникло желание отыскать какое-нибудь средство избавления от них. И сейчас она зачарованно следила за собеседником, который, разогрев чешуйку опия, вдохнул дым. Воздействие зелья проявилось тотчас: руки Фредди больше не дрожали, он успокоился, прикрыл глаза и, сделав два-три глубоких вдоха, вернулся к разговору:

– Так что с этой лестницей, мисс Полетт? Для чего она?

– Не знаю, я сама удивилась.

Фредди вяло улыбнулся.

– Возможно, мы это выясним, когда вернется “Анахита”.

– Она возвращается?

– Да, я это видел во сне.

Они сидели в дружелюбном молчании, и впервые за последнее время на Полетт снизошел покой. Догадываясь, что воронка в сердце Фредди еще глубже ее раны от письма, она чувствовала в нем родственную душу, с которой теперь ее связывали узы даже крепче тех, что возникли на “Ибисе”.

Еще минута – и Полетт обратилась бы с просьбой отведать опий, но тут появилась пришедшая за ней гичка.

Через неделю после ухода части эскадры капитан Смит, командующий южного фронта, решил, что сипаям пора оставить корабль и встать лагерем на острове Ша Чау.

Получив эту новость, Кесри возликовал, ибо после долгих месяцев на “Лани” просто не чаял оказаться на твердой земле. Однако радость его померкла после изучения местности, проведенного совместно с капитаном Ми.

Остров был недалеко от Гонконга – омываемый водами, которые чужеземцы называли Бухтой Тангу, он лежал на пути к устью Жемчужной реки. К югу от него виднелся скалистый остров Линтин, к северу – мыс Тангу, на котором подразделение китайских солдат занималось боевой подготовкой. Продуваемый ветрами Ша Чау был невелик и гол: ни кустика, ни деревца на трех невысоких холмах. Менее приветливое место было трудно представить, но приказ есть приказ и обсуждению не подлежит.

В ложбине меж двух холмов разведчики наметили места для офицерских и солдатских палаток, и следующим утром хозвзвод принялся за возведение лагеря, а еще через пару дней вся рота и обозники вместе с багажом амуниции и вооружения перебрались на остров.

Вскоре установился распорядок лагерной жизни: с раннего утра занятия и смотры, а потом все пережидали полуденный зной, прячась в укрытии парусиновых палаток, плохо защищавших от жары.

Офицеры частенько отъезжали в Макао или на Гонконг, но сипаи и обозники не имели подобной отдушины, для них остров стал тюрьмой с ее изматывающим однообразием и лишениями – никаких тебе развлечений, кроме редких визитов маркитантских лодок.

В один прекрасный день Кесри, искавшего способ избавиться от скуки, осенила идея обустроить борцовскую арену. Капитан Ми предложение одобрил, и Кесри тотчас взялся за дело: с помощью добровольных помощников взрыхлил участок вблизи от сияющих синевой морских вод. На правильную подготовку земли, смешанной с куркумой, растительным и топленым маслом, ушло несколько дней, и когда все было готово, Кесри лично открыл арену молитвой к Хануману.

И вновь, как он рассчитывал, арена, дав возможность выплеснуть излишек энергии, способствовала возникновению товарищеской атмосферы, предлагая событие, которого всякий раз нетерпеливо ожидаешь. В лагере скученность людей была еще больше, чем в Калькутте, и потому Кесри проследил, чтобы в состязаниях участвовали уборщики, прачки, цирюльники и прочие обозники. Кое-кто из сипаев этим был недоволен, но Кесри заткнул рот ворчунам, ознакомив их с нерушимым правилом акхары: на арене нет мирских сословий, здесь все равны. Иные возражения – мол, слабакам-обозникам не тягаться с сипаями – тоже были несостоятельны: среди пушкарей, бомбардиров и водоносов нашлись здоровяки, вполне способные постоять за себя в борцовской схватке.

Вскоре весть об арене вышла за пределы острова, и несколько английских моряков изъявили желание участвовать в состязаниях. Правда, выяснилось, что их больше интересует кулачное единоборство под названием “бокс”, которое Кесри терпеть не мог, считая его заурядной дракой. Он разъяснил морякам, что их выход на арену возможен только по правилам кушти. Англичане добродушно согласились, став хорошей добавкой к расширяющемуся кругу борцов.

Однажды капитан Ми, вернувшись с Гонконга, рассказал о молодом купце-парсе, только что прибывшем из Манилы на собственном корабле, в команде которого имелся ласкар, слывший опытным борцом. Купец, большой поклонник спорта, горел желанием, чтобы тот показал себя на арене.

Как раз подоспел праздник Нага Панчами, и Кесри решил отметить это знаменательное событие турниром с участием только самых опытных борцов. Через капитана Ми упомянутый ласкар получил приглашение испытать свою удачу.

Состязание было в полном разгаре, когда к берегу подгреб двенадцативесельный бот. Из лодки вышел молодой мужчина, широкоплечий, с тяжелым подбородком, и поздоровался с капитаном Ми. В европейской одежде он выглядел англичанином до кончиков ногтей, но Кесри смекнул, что это тот самый судовладелец-парс, чей ласкар приглашен на турнир. Звали купца Диньяр Фердун-джи.

Он приветствовал Кесри и, кивнув на бот, сказал, что один из гребцов и есть его борец. Уточнять, кто именно, было излишне, поскольку тот человек, даже сидя, возвышался над всеми остальными, а его медленный переход в стоячее положение напоминал подъем раздвижной лестницы. Но вот он выпрямился, и стало видно, что плечи его почти в ширину лодки, весло же в его руках выглядело лучиной. В отличие от других ласкаров, одетых на индийский манер, он был в серых штанах и белой рубахе, оттенявшей его темную кожу. Огромная голова его была под стать массивному телу, однако лицо, будто сглаживая устрашающее впечатление от размеров фигуры, несло выражение бесконечного терпения и мягкости. Глядя на неуклюжую походку гиганта, Кесри решил, что тот, видимо, вообще медлителен и потому в схватке его вес и размеры можно использовать против него.

Но когда ласкар разделся до подштанников, поведение его резко изменилось. Кесри внимательно следил, как великан похлопывает себя по груди и плечам, расслабляя мышцы, и с впечатляющей ловкостью выполняет разминочные упражнения данд-тхонк, потягивания и отжимания. Потом он вышел на арену и принял идеальную стойку: вес распределен равномерно, голова точно над выставленной вперед ногой, подбородок на одной линии с коленом.

Противником ласкара был крепкий молодой сипай, один из лучших учеников Кесри. Он с ходу попытался провести недавно освоенный прием сакхи: подсечка и бросок.

Но ласкар легко блокировал ногу соперника и плавно перешел в атаку, применив захват, в котором Кесри распознал безупречно выполненный дхак. Через секунду сипай был на лопатках и схватка завершилась.

Затем на арену вышел мощный моряк, коронным приемом которого был каладжанх: нырок под руки противника и захват ноги. Кесри понял, что ласкара этим не удивишь, он владеет контрприемом печ. Так оно и вышло: руки моряка схватили воздух, и через мгновенье он оказался на земле, безуспешно попытавшись не дать перевернуть себя на спину.

Удивительно, что ласкар как будто не радовался своим викториям, он не делал традиционных победных жестов, но стоял понуро, словно в смущении. Это подзадорило еще двоих борцов попытать удачу, но финал был тот же: ласкар пришпилил обоих к земле, продемонстрировав мастерское владением сложными приемами бхакури и багал дабба.

И тогда взгляды солдат обратились к Кесри, словно вопрошая, готов ли хавильдар постоять за честь роты. Он не мог их разочаровать, и, кроме того, ему самому было интересно сразиться с ласкаром. Шепотом помолившись Хануману, Кесри вышел на схватку.

Пару минут оба кружили по арене, изучая друг друга и обманными движениями провоцируя на необдуманный выпад. Затем с помощью мултани Кесри перешел в атаку: совершил разворот, чтобы оказаться за спиной соперника. Но ласкар был проворнее и сам очутился позади противника, вынудив его встать в партер.

Случалось, Кесри обращал эту позицию в свое преимущество – применял дхоби пат, бросок через плечо в манере прачки, что колотит белье. Но и тут у ласкара нашелся контрприем, который перевернул Кесри на спину.

Чувствуя близость победы, ласкар уперся плечом в грудь соперника, изготовившись всем своим весом припечатать его к земле. Лицо его было почти вплотную к лицу Кесри, и они случайно встретились взглядами. И вот тогда произошло нечто странное: вместо финальной атаки ласкар вдруг ослабил захват, словно увидел что-то невероятное. Он как будто мешкал, тиски его рук разжались. Кесри воспользовался своим шансом, и в следующую секунду соперник был повержен.

Переменчивость удачи была столь необъяснимой, что Кесри проникся странной благодарностью к ласкару, избавившему его от позорного проигрыша на глазах у солдат. И все же он понимал, что в искусстве борьбы тот его превосходит, и потому, улучив момент наедине, спросил на хиндустани:

– Кья хуа, что это было?

Ласкар же ответил на его родном языке:

– Хамаар саанс рук гоэл, да просто сбилось дыхание.

– Ту бходжпури каха се сикхала, ты говоришь на бходжпури? – изумился Кесри. – Откуда ты родом?

Ласкар сказал, что воспитывался в христианском приюте в Гхазипуре и свое имя Маддоу Колвер получил в честь двух тамошних священников.

– Гхазипур? – переспросил Кесри. Для него это место было неразрывно связано с Дити. – Город, где опийная фабрика?

– Он самый.

Кесри смолк, охваченный удивительным чувством родства с этим человеком: оба борцы, встретились на празднике Наг Панчами, у обоих связи с Гхазипуром – все это очень похоже на переплетение судеб.

И тут кое-что пришло на ум.

– Послушай, нам требуются силачи в орудийные расчеты, – сказал он. – Не желаешь стать пушкарем? Хотя бы на время, что мы здесь. Жалованье хорошее.

Колвер медлил с ответом, глядя на море и задумчиво почесывая голову, потом наконец кивнул:

– Ладно. Если сможешь это устроить и хозяин мой не будет против, я согласен.

Захарий вернулся на “Ибис” точно в родной дом.

Из Балтимора он, салага, вышел на этой шхуне в должности корабельного плотника. И вот три года спустя он вновь ступил на ее борт, но уже шкипером! Столь разительная перемена произошла не иначе как по вмешательству потусторонних сил. Теперь опытный моряк, Захарий знал, что отдельные корабли обладают разумом и даже душой, и ничуть не сомневался, что “Ибис” тайно поучаствовал в его превращении.

Он вовсе не удивился тому, что шхуна его как будто узнала, приветственно покивав бушпритом. Но вот в команде не встретилось ни единого знакомого лица. Прежние ласкары все сгинули, новые матросы, набранные в Сингапуре, были в основном малайцы и филиппинцы. Помощники тоже были незнакомые – долговязый немногословный финн и угрюмый голландец. Общаться они могли только на темы управления судном, что оказалось во благо: не обладая словарным запасом для перебранок, помощники отлично ладили.

Захарий получил приказ отплыть на север вместе с парой груженных опием судов, барком и бригантиной. Оба корабля принадлежали сторонникам свободной торговли, старшим из которых был шотландец по имени Филип Фрейзер. Моложавый, сладкоречивый, всегда с иголочки одетый, он походил больше на врача, нежели на морехода. Оказалось, мистер Фрейзер и впрямь в Эдинбурге изучал медицину, но потом перебрался на Восток, где его дядюшка был заметной фигурой в торговле с Китаем. Как самый опытный из трех капитанов, он, по молчаливому согласию двух других, стал флагманом маленького конвоя. Фрейзер проводил воскресные богослужения, и он же обучил коллег особому шифру, которым пользовались китайские торговцы опием, дабы одурачить таможенников, изъявших бухгалтерские книги.

Поначалу троица кораблей шла в кильватере эскадры, взявшей курс на север. На четвертый день они, по условному сигналу Фрейзера, покинули строй и свернули на восток. Корабли направились к порту Фучжоу и легли в дрейф, едва тот завиднелся на горизонте. Здесь, сказал Фрейзер, можно спокойно дождаться покупателей, не опасаясь докуки властей, ибо джонки таможенников редко выходят так далеко в море. Большей напастью были пираты, но и они, считал Фрейзер, вряд ли сюда сунутся, убоявшись британской эскадры. Однако береженого бог бережет, а потому необходимо на ночь выставить караулы и пушки держать наготове.

Вечером Захарий и капитан барка прибыли на ужин на флагманской бригантине, захватив с собою по дюжине ящиков опия. Решили, что мистер Фрейзер единолично убедится в надежности покупателей, буде они появятся, и уж тогда договорится о цене. Два других капитана останутся на своих кораблях, на всякий случай изготовившись к орудийной стрельбе.

Однако обошлось без пальбы, ночная сделка была заключена удивительно легко и быстро. Около полуночи на северо-востоке возникли приближающиеся огни – фонари “резвого краба”, облюбованного континентальными дельцами. С бригантины лодку окликнули, и толмач мистера Фрейзера быстро достиг соглашения. Вся операция, включая перегрузку трех дюжин ящиков с опием, заняла менее часа.

Получая свою долю выручки, Захарий обнаружил доход, на который не смел и надеяться: каждый ящик принес тысячу четыреста испанских долларов. Голова шла кругом от обладания суммой, достаточной для покупки корабля вроде “Ибиса”.

– Кто покупатель? – спросил Захарий.

Оказалось, сделку провел агент одного из самых крупных оптовиков, известного под именем Линь Чон, или Ленни Чан.

– Он тот еще тип, – усмехнулся Фрейзер. – С виду знатный мандарин, весь в чванстве и мишуре, но по-английски стрекочет, что твой англичанин, да еще с лондонским выговором. Судьба его до того необыкновенна, что будьте любезны. В Кантоне он, еще мальчишка, был в услужении у некоего Керра, англичанина-ботаника, который позже отправил его сопровождающим коллекцию растений в Лондон. Ленни основательно поработал в ботанических садах Кью, а затем вернулся в Кантон и основал собственный питомник. Связавшись с торговлей “черной грязью”, он сумел создать крупнейшую розничную сеть в Южном Китае. Однако год назад, когда в Кантоне появился комиссар Линь, ополчившийся на опий, все переменилось, и Ленни пришлось уносить ноги, ибо его поместье было захвачено, а за голову его объявлена большая награда. Но он, ловкач, удрал на дальние острова и возобновил свою торговлю в открытом море.

Поделив выручку, Фрейзер приказал подать бутылку бренди, за которой потекла беседа. В основном говорил он сам в своей спокойной, размеренной манере. Речь его, увлекательная и убедительная, Захария буквально заворожила.

Совершенно ошибочно, сказал Фрейзер, считать англичан виновниками опийной торговли. Не откликнись они на спрос китайских потребителей, это сделали бы другие. Любые попытки перекрыть поток зелья, в котором так велика потребность, будут тщетны, ибо он сродни потопу, являющему собой природное явление, и желание одного человека или всей нации его контролировать подобно стремлению удержать океанские приливы и отливы. Сей поток подчиняется абстрактным законам наподобие тех, что мистер Ньютон применил к движению планет. Согласно им, предложение соответствует спросу, как уровень воды – определенному часу дня.

Заявления китайских властей о вреде, который свободный поток опия наносит общественному благу, неверны и даже греховны. Истина в том, что наилучший и вообще-то единственный способ достичь общественного блага – позволить всем и каждому действовать в собственных интересах и по своему усмотрению. Вот зачем Господь одарил человека способностью мыслить: лишь когда он имеет возможность правильно рассчитать свою выгоду, возникает общественное благо – суть не что иное, как материальный достаток и социальная гармония. И впрямь, единственная истинная добродетель – разумный эгоизм, и коли дать ему распуститься пышным цветом, он сам создаст общественное благо, какое не снилось любому правительству.

Если кто и стоит на пути сих доктрин, продолжил Фрейзер, так это Китай с его раболепием перед властью и мелочным контролем в быту. Только разрушив свои нынешние институты, только отринув былые пути и обычаи, народ сего отсталого края может надеяться на достижение гармонии и счастья. И в том историческая миссия свободных торговцев: обеспечивая беспрепятственное поступление опия, всего-навсего очередного торгового артикула, они творят добро для Китая.

Наступит день, когда китайцы, последовав примеру людей, ничем от них не отличных, примкнут к свободной торговле и, будучи народом трудолюбивым, непременно достигнут процветания. Из всех уроков, преподанных им Западом, этот наиболее важен. И сидящие за этим столом не враги, но истинные друзья китайцам, ибо помогают им усвоить означенный урок. Отсюда вывод: чем неустаннее торговля опием, тем похвальнее дело купцов, тем крепче дружба с китайским народом.

– Все это для их же добра, у китайцев нет друзей лучше нас!

– Хорошо сказано, мистер Фрейзер. – Захарий поднял стакан: – Вот за это и выпьем!

Дом, снятый Дроздом для Ширин, стоял на холме в центре Макао, занимая свое место в ряду “домов-лавок”, окаймлявших покатую улицу Игнасио Баптисты.

Узкое длинное строение под черепичной крышей и его небольшой задний двор напомнили Ширин старые дома парсов в Навсари Гуджарата. Скудно обставленные комнаты были, однако, уютны, и Ширин с Розой быстро в них освоились.

Оказалось, эта часть города хорошо знакома Розе – поблизости были церковь Сан-Лоренцо, куда она часто ходила на службы, и миссия Мизерикордия, прежнее место ее работы. Совсем рядом обитали и семьи выходцев из Гоа. В их общине Розу прекрасно знали, а потому встретили радушно, не обделив теплом и Ширин, не ожидавшую так скоро и комфортно обустроиться в Макао.

К вечернему чаю обычно заглядывал Задиг, который остановился у купца-армянина, жившего неподалеку. Иногда они с Ширин отправлялись на прогулку, извилистыми улочками вышагивая к Прайя-Гранде – широкой бухте, обрамленной роскошными особняками. По дороге Задиг делился последними новостями.

Направляясь к острову Чусан, английская эскадра зашла в порты Амой и Нинбо. На стоянках предпринимались попытки передать императору меморандум лорда Палмерстона, в котором были изложены британские недовольства и требования, но задача оказалась невыполнимой – никто не желал принять послание. Портовые чиновники наотрез отказывали английским эмиссарам и порой проявляли враждебность.

В гавани Чусана эскадру встретила небольшая флотилия боевых джонок. Парламентеры старались убедить защитников острова сдаться без боя, но все напрасно. Будь что будет, заявили китайские капитаны, но они окажут сопротивление, и тогда английские корабли, встав в боевой порядок, открыли огонь. Ровно за девять минут они уничтожили китайскую флотилию и все береговые укрепления. Войска экспедиционного корпуса беспрепятственно высадились на остров и на следующий день захватили его столицу Тинхаэ. Над городом взвился британский флаг, английский полковник стал комендантом острова.

Все это было в точном соответствии с планом коммодора Бремера и капитана Эллиотта.

Под влиянием последних событий дневниковые записи Нила, датированные серединой июля 1840 года, стали отрывочны и были наспех сделаны, как всегда, на бенгали, но порой и на английском.

Как раз в то время в Гуанчжоу узнали о захвате Чусана и падении Тинхаэ. И тогда же пришло известие, что многочисленные торговые корабли, сопровождающие британскую эскадру, напропалую торгуют опием вдоль всего побережья.

Такое развитие событий стало тяжелым ударом для комиссара Линя, все еще лелеявшего надежду путем переговоров достичь соглашения, которое приведет к восстановлению торговых отношений. Но теперь, после проявленной британцами агрессии, он понял, что поголовное изгнание оккупантов – единственный способ пресечь опийную торговлю. И тогда повсюду были разосланы указы, сулящие награду за взятие в плен враждебных чужаков. В категорию эту попали не все иноземцы – португальцы, американцы и ряд других составили исключение. Указы были нацелены на британских подданных, а также купцов-парсов, сипаев и прочих индийских военных.

Только в Макао еще было изрядно британцев, и уж где-где, а там-то указы, как ожидалось, принесут плоды. И точно, вскоре в Гуанчжоу поспешил нарочный с сообщением: задержаны англичанин и двое его слуг-индусов, они переправлены на материк и пребывают под надзором местных властей.

Гонца тотчас отправили обратно с приказом комиссара Линя: арестованных немедля доставить в Гуанчжоу, проявляя к ним максимальную учтивость.

В последующие дни город был взбудоражен слухами: мол, плененный англичанин – высокопоставленная персона, чуть ли не сам коммодор Бремер, который к тому времени превратился почти в мифическую фигуру, наделенную всевозможными демоническими признаками: фантастически громадным ростом, горящими глазами, огромной копной рыжих волос и прочим.

Ко всеобщему огорчению, доставленный англичанин оказался низкорослым субтильным юнцом, склонным принимать нелепые позы: то сплетал ноги, словно боясь не дотерпеть до горшка, то возводил глаза к небу, точно крестьянин, взывающий о дожде. На допросе выяснилось, что зовут его Джордж Стэнтон, ему двадцать три года, он евангельский христианин, прервавший свое обучение в Кембридже, дабы спасать души. Поскольку в Макао не было рукоположенного священника, он самочинно занял должность благовестника и читал проповеди остаткам английской общины.

Человек строгих правил, ежедневно на восходе солнца Стэнтон купался в море, обычно в компании молодых людей, которых старался приучить к здоровому образу жизни. Из-за своей усердной физкультуры он и попал в плен: тем утром Стэнтон вместе со слугами пришел на безлюдный пляж Касильяш и, как всегда, начал заплыв, но был схвачен лазутчиками и прямо в мокром купальном костюме доставлен на материк.

Заодно взяли и слуг, допрашивать которых пришлось Нилу. В протоколе ареста они значились как Чан-ли и Чи-ту, но вообще-то их звали Чиннасвами и Чхоту Миан, уроженцы Мадрасского и Бенгальского президентств соответственно. Обоим катилось к тридцати, прежде они были корабельными ламповщиками и на службу к Стэнтону поступили в Сингапуре после того, как из-за стычки с боцманом их списали на берег.

Подтвердив личность Стэнтона, парни решительно отмежевались от него, заявив, что не встречали хозяина глупее и хуже, чем этот законченный придурок. Всякий раз он их будил до свету, тащил с собою на берег и уговаривал залезть в холодную воду – мол, это единственно верный способ унять позывы ужасного, разрушительного недуга.

Они долго не могли взять в толк, о чем речь, но наконец сообразили и тогда уверились, что малый спятил окончательно. Оба решили при первой возможности сбежать от него, да все не было удобного случая, а теперь вот они под арестом.

– Ничего! – злорадно сказал Чхоту Миан. – Зато и его настигнет кара. Без своих омовений он беспомощен и не сладит с шаловливыми ручонками.

Однако радость слуг оказалась преждевременной: по приказу комиссара Линя Стэнтона поселили в прекрасных апартаментах кантонского Дома Совета, выдали ему Библию и письменные принадлежности, выполняли всякое его требование.

Что касаемо самих бывших ласкаров, то их, прислушавшись к рекомендации Нила, определили в команду Джоду на “Кембридже”.

Когда выяснилось, что Стэнтон из себя ничего не представляет, уже не было смысла удерживать его в Гуанчжоу. Пленника, конечно, отпустили бы, не прими дело иной оборот: поступило письмо португальского губернатора Макао (написанное явно под давлением британцев) с требованием немедленно освободить мистера Стэнтона, незаконно захваченного на португальской территории (о судьбе слуг, подметил Нил, не говорилось вообще).

Комиссар Линь взбеленился. Уже в который раз его вынуждали напомнить, что Макао – отнюдь не зарубежная территория, но часть суверенного Китая, на которой португальцам, оказав им особую любезность, позволили обустроить поселение. Значит, решил комиссар, пришла пора отстоять сие принципиальное положение. С этой целью в Макао был направлен большой отряд боевых джонок, который, обходя английский заслон, шел протоками в дельте Жемчужной реки. Вдобавок войско в пять тысяч человек выдвинулось на позиции вдоль массивной заставы, отмечавшей северную границу Макао.

Все это произошло очень быстро, но в Гуанчжоу царила гнетущая неопределенность. Нил смутно чувствовал приближение чего-то важного, однако не представлял, что это может быть. И вот утром 14 августа Комптон сообщил ему, что Чжун Лоу-сы, лично направлявшийся в Макао, включил его в свою свиту. Поскольку на полуострове много выходцев из Сяо-Сян, то бишь Гоа, могут потребоваться его услуги переводчика.

Из Гуанчжоу отбыли тем же полднем, протоками двигаясь на юг, и на другой день достигли пункта назначения. Высадились чуть выше заставы, которая, отделяя Макао от материка, представляла собою мощную фортификацию, дугой изогнутую над узким, холмистым перешейком, с материковой стороны переходившим в крутой взгорок, откуда открывался широкий обзор португальского поселения на остроконечном извилистом мысе, выступавшем из воды, точно хвост гигантского крокодила.

Места эти были знакомы Нилу, в прежние наезды в Макао он частенько прогуливался к заставе, иногда проходя через ворота, за которыми начиналась провинция Гуандун. В те времена таможня была маленьким сонным постом, за небольшую мзду пограничники пропускали всех желающих осмотреть окрестности.

Сейчас, приближаясь к заставе со стороны материка, Нил подметил ее значительное укрепление: из бойниц смотрели жерла пушек, на склоне холма расположился военный лагерь – ряды палаток, трепещущие стяги.

Вопросов Нил не задавал, было понятно, что боевые действия неминуемы.

Когда группа офицеров, в том числе капитан Ми, пересела на пароход и отправилась на разведку, стало ясно: бой не за горами. Догадка подтвердилась, после того как “Энтерпрайз”, стуча лопастями, вернулся на остров, и Кесри вызвали к капитану.

– Утром рота должна быть готова к погрузке, – сказал Ми. – На рассвете за нами придет транспортное судно “Назарет Шах”.

На полуострове, поведал Ми, налицо подготовка к войне: застава укреплена орудийной батареей, в гавани флотилия боевых джонок. Все признаки того, что вскоре португальская колония подвергнется нападению, но командующий южного фронта капитан Смит намерен это предотвратить, а посему решено нанести упреждающий удар. В наземной операции примут участие сто десять морских пехотинцев, усиленные командой фрегата “Друид” в составе девяноста матросов. Сипаи будут в резерве и, если что, поддержат атаку. К ним прикомандирован небольшой отряд обозников из числа самых необходимых – пушкарей, водоносов и санитаров. Солдатская выкладка по форме “Облегченное походное снаряжение”.

Не мешкая, Кесри еще раз проинструктировал капралов, хотя погрузка на корабль была хорошо отработана и каждый знал, что ему делать.

Утром подъем протрубили рано, но “Энтерпрайз” опоздал, и сипаям пришлось долго томиться под палящим солнцем. Однако, начавшись, погрузка прошла без сучка и задоринки, и во второй половине дня транспортный корабль, буксируемый “Энтерпрайзом”, прибыл к оконечности мыса Макао, где уже стояли английские суда: корветы “Гиацинт” и “Ларн” с восемнадцатью пушками, тендер “Луиза”, несколько баркасов и фрегат “Друид” с сорока четырьмя орудиями.

Окружившие кончик мыса корабли смотрели на бухту Прайя-Гранде. Севернее, возле перешейка, соединявшего полуостров с материком, расположились дюжина боевых джонок и флотилия судов поменьше. Кесри сразу понял, что эти неуклюжие корыта не чета современным кораблям, однако их чрезвычайно странный вид, который им придавали зубчатые башни на корме и носу, вселял определенное беспокойство, усугублявшееся внезапными всплесками активности на палубах, кои сопровождали звон гонгов и колоколов, клубы дыма и хоровое скандирование. Все это до крайности нервировало сипаев.

Вдали, на бастионах заставы, виднелась большая артиллерийская батарея из обычных пушек и орудий со стволами от шести до четырнадцати футов длиной на вращающихся лафетах-треногах. Крутой склон холма позади заставы пестрел флагами и вымпелами, трепетавшими на ветру. По прикидкам Кесри, в этом лагере было несколько тысяч солдат. Когда стемнело, мерцающие лагерные костры, рассыпанные по всему склону, выглядели светляками на трухлявом дереве. А фонари в руках вестовых, доставлявших новые приказы, казались блуждающими огоньками.

На китайских кораблях всю ночь шли приготовления – то и дело тихий плеск воды перемежался громкими командами и ударами гонга.

На рассвете стало видно, что боевые джонки переместились ближе к берегу и заняли оборонительную позицию возле выступающих стен заставы. За ночь увеличилось число пушек на батарее – с парапетов смотрело около двух дюжин жерл.

Все утро капитан Ми и другие старшие офицеры с борта “Энтерпрайза”, утюжившего воду вдоль берега, изучали оборону противника. В полдень был подан сигнал к началу атаки.

Сперва “Луиза”, “Энтерпрайз” и оба корвета приблизились к заставе, встав напротив китайских кораблей. “Энтерпрайз” подошел так близко к берегу, что почти зарылся носом в илистое дно. По второму сигналу корветы окрыли огонь с дистанции в шестьсот-восемьсот ярдов.

Небо над гаванью потемнело от стай водоплавающих птиц, всполошенных грохотом орудий. Через минуту-другую китайская артиллерия ответила огнем, невзирая на разрывы вокруг. Стрельба ее была яростной, но беспорядочной, почти все ядра ложились с перелетом. Тем временем тридцатидвухфунтовые пушки корветов пристрелялись, и китайские орудия одно за другим смолкали, погребенные под крошевом из кирпичей и разорванных тел.

Под прикрытием канонады матросы “Друида” и морские пехотинцы перебрались на два баркаса. На фок-мачте фрегата взвился сигнал, призывающий “Энтерпрайз”. Бешено молотя лопастями, пароход дал задний ход и, снявшись с мели, развернулся. Он подошел к фрегату, взял баркасы на буксир и направился к береговой точке, определенной для высадки и атаки китайских позиций с тыла.

На какое-то время английский десант пропал из виду, скрытый береговыми скалами. Затем красные мундиры пехотинцев в колонне по двое и морская форма на ее фланге появились на вершине уступа. Англичане, открытые для китайских позиций, расположенных выше, и батареи на заставе, тотчас угодили под ураганный ружейный и артиллерийский огонь. С обеих сторон к ним приблизились роты противника.

Английская атака захлебнулась, пехотинцы еще не успели развернуть полевое орудие, как получили приказ отступить к берегу. На фрегате взвился очередной флажок.

– Сигнал для нас, – сказал капитан Ми. – Выдвигаемся на поддержку флотских.

– Есть, каптан-саиб! – отсалютовал Кесри.

Сипаи и обозники уже выстроились на палубе. Стволы гаубиц и мортир, каждый весом в сотни фунтов, еще раньше загрузили в тендер, теперь настала очередь живой силы.

Первыми к борту подошли обозники: водоносы, согнувшиеся под весом полных бурдюков, за ними санитары со свернутыми носилками, следом пушкари, тащившие части орудийных лафетов. Новичок Маддоу нес на плечах тяжеленные пушечные колеса, словно игрушечные.

Потом наступила очередь сипаев, и Кесри встал у края забортного трапа, чтобы наблюдать за погрузкой. Необстрелянным солдатам предстояло вступить в свой первый бой, и было бы неудивительно видеть на их лицах приметы страха и отчаяния. Однако ни у кого не подметилось бегающих глаз, явного знака растерянности. Никто из сипаев даже не взглянул на Кесри, все шли гуськом, сосредоточенно уставившись на ранец товарища. Их непрерывное движение, напоминавшее вращение колесных спиц, порадовало Кесри – значит, бойцы думают не о себе, но о роте, и, стало быть, его многомесячная тяжелая работа окупилась. Вера солдат в своего командира настолько крепка, что, даже не глядя на него, все знают: он рядом и надежен, как поручень трапа, за который они хватаются, спускаясь в тендер.

На “Энтерпрайзе” уже завели буксировочные канаты, и как только офицеры покинули трап, пароход начал движение, шлепаньем лопастей заглушая отдаленную стрельбу. Доставка на берег показалась удивительно быстрой, и вскоре сипаи мчались к плацдарму, занятому англичанами.

Едва они построились, по рядам пробежали водоносы, наполняя солдатские медные фляги. Рядом шеренга английских матросов, готовясь к атаке, дружно отливала себе под ноги. Поняв, что в бою облегчиться будет некогда, сипаи последовали их примеру.

Приняв командование десантом, капитан Ми отдал приказ выдвигаться колоннами, морякам занять позицию на правом фланге. Размеренной рысью поднявшись по склону, атакующие порядки достигли вершины холма и открыли плотный огонь, невзирая на пули, свистевшие над головами.

Залп, другой, третий, и над полем боя повисло густое черное облако пороховой гари, резко снизившее видимость. Сипаи, почти ослепшие в едком дыму и почти оглохшие от пальбы, задыхались, кашляли, но с шага не сбились и, подчиняясь навыку, обретенному за сотни часов ежедневной муштры, шли вперед, точно автоматы.

Кесри занял “наблюдательную” позицию – чуть сбоку, но вровень с передовым строем. С началом боя главным объектом его внимания стали собственные солдаты. Он много раз говорил им о сюрпризах в виде непредсказуемого рельефа местности, грохота выстрелов и дыма, но прекрасно понимал, что реальность ошеломит даже самого подготовленного бойца.

Вдруг в буханье пушек и треске ружейной стрельбы он различил странный вибрирующий звук – звенел штык, в который угодила пуля. В дыму обозначились контуры солдата: объятый ужасом, он держал ружье на отлете, готовый к тому, что ожившая Смуглая Бесс вот-вот его проткнет. Кесри подскочил к нему и, приложив ладонь к штыку, погасил звон металла. В следующую минуту за его спиной тонко пропела пуля, отрикошетившая от каркаса солдатского кивера. В такой момент оглушенному бойцу кажется, будто его огрели молотом по голове и у него лопнули барабанные перепонки. Сипай, парень лет семнадцати, повалился на колени, зажав руками уши и тряся головой. Кесри вздернул его на ноги, всунул мушкет ему в руки и подтолкнул вперед.

Тем временем артиллеристы смонтировали орудия, и гаубицы присоединились к огню легкой пушки моряков. Утробно ухая, из широких жерл они посылали ядра в защитные укрепления, а пушка, басовито рявкая, посыпала шрапнелью и картечью неприятельские цепи.

Противник дрогнул, и капитан Ми, шедший в первых рядах, вскинул саблю, подавая сигнал к атакующему броску. Исторгнув мощный рев Хар Хар Махадев![83], солдаты с ружьями наперевес ринулись вперед. Их появление из дымовой завесы обратило врага в бегство – китайцы бросились врассыпную, растворившись в зарослях холма.

Теперь Кесри предстояло привести в чувство своих солдат, опьяненных победой и уподобившихся кровожадному зверю после удачной охоты. Сейчас они были опасны и почти неуправляемы, однако он, размахивая саблей и сыпля страшными проклятиями, сумел согнать их в строй. В душе-то он был рад, что их приобщение к войне произошло не в ожесточенном сражении, а в относительно легком бою. Кесри смотрел на солдат, хмуро переминавшихся в строю, и сердце его наполнялось безмерной гордостью: он знал, что не изведает любви сильнее, чем к этой роте – его, в общем-то, творению, венцу трудов всей его жизни.

С вершины соседнего холма Нил вместе с Чжун Лоу-сы и его свитой наблюдал за ходом боя, поначалу подкрепившим давно сложившееся мнение о сильных и слабых сторонах противников, а именно: морское превосходство англичан будет нивелировано на суше, и подавляющее превосходство китайцев в живой силе позволит отразить вторжение.

Разрушения, причиненные корабельным артобстрелом, никого не смутили, поскольку все были прекрасно осведомлены об огневой мощи западного флота. Войска тоже о ней знали и подготовились к тому, чтоб переждать бомбардировку. Все понимали, что истинной проверкой станет сухопутный бой, и восторжествовали, увидев крохотную численность десанта, не достигавшую трех сотен человек. Наблюдатели возликовали, когда многотысячное китайское войско, хлынув потоком, заставило английских моряков и пехотинцев отступить. В тот момент Комптон и его коллеги сочли, что их ожидания оправдались и битва выиграна.

Оттого-то последующее развитие событий в равной степени ошеломило печатника и Нила. Неполные три сотни солдат обратили в бегство тысячи воинов! Сей факт не только опровергал сложившееся мнение, он перечеркивал благоприятные прогнозы на исход широкомасштабного конфликта и к тому же менял оценку эффективности индийских войск.

При Ниле о сипаях не говорили, но все же он услышал, как Комптон кому-то сказал: “Не подойди черные чужаки, бой закончился бы иначе”.

Слова эти доставили злорадное удовольствие, ибо Нил не раз, но всегда безуспешно пытался изменить невысокое мнение приятеля о боевых качествах индийских войск. Хоть нынче он был в стане китайцев, Нил испытал большую гордость за соотечественников. Сейчас он не думал о том, на чьей стороне воюют сипаи, главное, что они себя не посрамили.

Для Нила этот день стал откровением еще и в ином. Впервые в жизни наблюдая за пехотной баталией, он был глубоко впечатлен увиденным. Позже, размышляя, он понял, что бой этот – квинтэссенция времени: долгие годы подготовки, десятилетия новшеств и перемен втиснулись в коротенький временной отрезок. И воздействие свершившегося события было всесторонним, оно определяло будущее и в чем-то изменяло прошлое – по крайней мере, общее представление о нем. Нил поразился тому, что раньше не сознавал чудовищной силы, скрытой в этих временных складках и способной сформировать жизнь многих будущих поколений. Он вспомнил, что, читая о давних сражениях при Панипате и Плесси[84], воспринимал их как нечто неизмеримо далекое от его жизни, занятное лишь причудливой военной формой и старинным оружием. И только теперь до него дошло, что на подобных полях сражений определялось его место в мире. Он понял, почему шииты ежегодно отмечают битву при Кербеле[85]: это признание того, что история и время подобны земным сдвигам, навеки изменяющим лик планеты.

Но как же так – горстка людей за несколько часов или даже минут решает судьбы миллионов, еще не появившихся на свет? А исход кратковременных событий определяет, кто будет править кем, кто станет богачом, а кто бедняком, кто хозяином, а кто слугой в грядущих поколениях?

Бо́льшую несправедливость трудно представить, но так было и есть с момента появления человека на земле.