В морозное январское утро перед Спасскими воротами Кремля собрались ходоки, приехавшие со всех сторон Советской России в Москву — к Ленину.

Ходоки ожидали дежурного. Вместе с ними ждала и Варвара Михайловна Петрова со своими детьми — Сергеем и Ольгой.

Шёл тихий разговор; слышались украинская речь, гортанный говор узбека, мягкий акцент белоруса.

— А какой он, Владимир Ильич? Примет ли нас? — спрашивал молодой грузин в косматой горской бурке.

— Обязательно примет… — раздались в ответ голоса. — Он как отец родной. Примет, расспросит, посоветует…

— Ты спрашиваешь, какой он? — обратился к грузину пожилой крестьянин-инвалид, у которого вместо правой ноги была деревяшка. — Как самому себе, всё рассказывай, ничего не бойся.

Рузаев — так звали инвалида — замолчал, а вместо него заговорил украинец Баклан:

— Я его в семнадцатом в Петрограде видел, разговаривал с ним. Он всего тебя насквозь видит. Чего не хочешь сказать, всё одно скажешь. Пристальный он человек. Я до него тогда тоже с большой бедой пришёл.

— Все к нему с бедой, все к нему за подмогой… — тихо вздохнула Варвара Михайловна и рассказала о муже, убитом кулаками, и о письме, которое она вместо него принесла Ленину.

— В нашем месте, в Узбекистане, — сказал узбек Тургунбаев, — кулаки тоже плохие дела делают. Только в Узбекистане кулак называется бай.

— А у нас на Украине кулак зовётся куркуль, — сказал Баклан.

Ходоки толковали между собой, и из разговора видно было, что хотя кулаки в разных местах называются по-разному, действуют они совершенно одинаково: не дают хлеба рабочим, убивают верных партии людей, издеваются над бедняками. Они действуют, как враги советской власти.

— У тебя, мать, очень важное письмо, — сказали ходоки Варваре Михайловне, — ты должна передать его Владимиру Ильичу в собственные руки.

Вернулся дежурный. Он ничего не сказал ожидающим его людям, только поглядел на них полными слёз глазами.

— Товарищ, — прошептала Варвара Михайловна, — товарищ, что случилось?

И они узнали… Огромное горе постигло миллионы людей — умер Владимир Ильич Ленин.

— Ой, горе, ой, какое горе! — глухо застонал Тургунбаев и опустился на снег.

Закрыв лицо руками, беззвучно плакал Рузаев.

Варвара Михайловна стояла неподвижно, словно окаменев, только рука, протянутая вперёд, слегка дрожала — рука с письмом, на котором крупными буквами было написано: ЛЕНИНУ.

С утра до позднего вечера тысячи людей шли в Горки — прощаться с великим Лениным.

Тяжёлые двери в двухэтажном доме с колоннами были настежь раскрыты; люди входили и выходили с низко опущенными непокрытыми головами; траурные стяги спускались над входом.

Седые сумерки окутали старый парк. По заснеженной аллее медленно шёл Сталин. С непокрытой головой, в распахнутой дохе, не замечая ни мороза, ни ветра, ни снега, остановился он перед скамейкой, на которой так часто сидел со своим великим учителем и другом…

Друг… Людям больших и благородных идей с особой силой дано познать великое счастье дружбы. Такая дружба соединила некогда на всю жизнь Маркса и Энгельса в их борьбе за счастье человечества.

Такая дружба соединила их гениальных последователей — Ленина и Сталина.

Ветер раскачивал высокие деревья, снежинки кружились и таяли, коснувшись лица. На ресницах блестели слёзы… Сталин плакал.

…Поздно ночью Иосиф Виссарионович вернулся в Кремль, прошёл в кабинет.

На полках — книги, написанные Лениным; на столе — ленинские рукописи…

Сталин сел к столу и начал читать Ленина.

И в этой безмолвной беседе текла ночь. За каждой строкой, за каждой страницей возникал перед ним живой, бессмертный образ Ленина. И, как всегда бывало во время беседы с великим другом, каждое его слово рождало ответное слово, каждая мысль вызывала новую мысль. Сталин взял карандаш, придвинул бумагу.

«Мы, коммунисты, — люди особого склада, — писал он. — Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин…

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!..»

Эти бессмертные слова великой клятвы впервые прозвучали на весь мир в скорбные, траурные дни на Втором Съезде Советов.

— Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять Союз Республик, — торжественно звучал с трибуны съезда голос Сталина. — Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь!..

Эта великая клятва Сталина стала клятвой всей партии большевиков, клятвой многомиллионного советского народа.

Настал последний час прощанья с основателем Советского государства — Владимиром Ильичем Лениным. На Красной площади, от края до края заполненной народом, царила строгая тишина.

Сталин с обнажённой головой стоял на трибуне. Десятки тысяч людей с надеждой, с безграничной верой глядели на него.

Варвара Михайловна вместе с ходоками была на площади. Она, не спуская глаз со Сталина, прижимала к груди заветное письмо.

Рузаев наклонился к ней и, словно отгадав её мысли, тихо сказал:

— Мать, письмо отдай ему… Ему отдай письмо.

Варвара Михайловна посмотрела на Рузаева, на детей, на товарищей, окружавших её, и, подняв письмо над головой, пошла вперёд, к трибуне, где стоял Сталин.

Люди расступались, давали ей дорогу. И вот она поднялась на трибуну и протянула Сталину простреленное, окровавленное письмо, на котором крупными буквами было написано: ЛЕНИНУ.

Сталин посмотрел на Варвару Михайловну, на народ и бережно взял письмо.