Большим уважением и доверием у трудящихся пользовался в Царицыне депутат Совета, большевик Степан Петров. А враги люто его ненавидели. Но теперь они уже не смели бороться открыто, они действовали самым подлым способом: притворялись преданными советской власти людьми, а тайком мешали, сеяли смуту, вредили. Они поддерживали деревенских кулаков, и те, чувствуя эту поддержку, начали снова поднимать голову.

Степан Евдокимович заподозрил в этих делах кое-кого. Для того чтобы проверить свои подозрения, ему обязательно надо было съездить в находящуюся неподалёку от Царицына деревню.

С ним попросилась Оля — ей хотелось навестить свою подругу, которая гостила в деревне. Оле уже исполнилось четырнадцать лет. Она очень хорошо училась, и отец решил побаловать дочку — прокатить её на санях по привольной степной дороге. Варваре Михайловне они оба дали слово, что обязательно вернутся к встрече нового, 1924 года. До него оставалось два дня.

В деревне все подозрения Степана Евдокимовича полностью подтвердились.

На крестьянском сходе было решено написать обо всём, что творили кулаки, самому товарищу Ленину.

Письмо составили, подписали и доверили товарищу Петрову доставить и передать его Владимиру Ильичу.

Наступил последний день старого года. Степан Евдокимович решил с Олей выехать как можно раньше, чтобы добраться домой до темноты. Вызвался их довезти какой-то старик из соседней деревни. Он говорил, что тоже торопится в город.

Полдороги проехали хорошо, затем подул ветер. Похоже было, что начинается пурга. До города оставалось езды не больше часа, и вдруг старик заявил, что дальше он ни за что не поедет. Он, мол, замёрз, у него захромала лошадь.

— Давайте заночуем у моего кума. — И он показал на дом, одиноко стоящий в степи.

Посмотрел Степан Евдокимович на дом, на старика, и показалось ему, что всё это неспроста.

— Зачем же ночевать — до города недалеко, — сказал он, оставаясь внешне совершенно спокойным. — Мы дали слово сегодня быть дома. Не хочешь везти — доберёмся пешком… Пошли, дочка…

И они зашагали по степной дороге навстречу ветру, который уже начал завывать на разные голоса и мести снег.

Возница дождался, пока они скрылись, повернул лошадь и, нахлёстывая её, помчался обратно. Лошадь бежала рысью и ничуть не хромала.

Быстро темнело. Повалил снег. На необъятных степных просторах разыгралась пурга.

Отец и дочь шли, держась за руки. Ветер забрасывал их снежными комьями, слепил глаза, больно хлестал по лицу. Когда становилось невмоготу, отец поворачивался спиной к ветру и заслонял собой Олю. Она не жаловалась, но Степан Евдокимович видел, как ей тяжело.

— Ничего, Олюшка, потерпи. Уже близко.

Оля первая услыхала сквозь вой ветра конский топот.

— Папа, слышишь?..

И он услышал совсем близкий топот, храп загнанных коней и чей-то хриплый, пьяный голос:

— Эй, стой! Эй, Петров, всё равно не убежишь…

Степан Евдокимович что было силы толкнул дочь в сугроб; она вскрикнула от неожиданности, исчезла в снежных волнах, но сам он не успел спрятаться… Из белёсой мглы вынеслись два всадника, раздался выстрел, второй…

Степан Евдокимович беззвучно рухнул на снег.

— Вот тебе, большевик проклятый! — закричал убийца, осаживая разгорячённого коня.

Налетел неистовой силы порыв ветра. Всадники крикнули ещё что-то, повернули коней и умчались.

— Папа!.. — осторожно позвала Оля. — Папочка!..

Отец неподвижно лежал на снегу, раскинув руки.

— Папочка! — закричала Оля и бросилась к отцу. Она целовала залепленное снегом лицо. — Папочка, милый, дорогой!..

Петров застонал — он был ещё жив.

— Помогите! — изо всех сил закричала Оля.

«У… у… у…» — отвечал ей ветер.

— По-мо-ги-те!..

И вот, когда она уже совсем обессилела, со стороны города, издалека, послышались голоса людей…

Было далеко за полночь, когда тяжело раненного Степана Евдокимовича и полузамёрзшую Олю привезли домой.

Степан Петров умирал. Он был в полном сознании. По его требованию достали из пиджака простреленное, окровавленное письмо. Слабеющей рукой он дотронулся до него и чуть слышно сказал жене:

— Слушай, Варя… Письмо отвези… сама… отдай ему — Ленину… — И, словно боясь, что она не расслышала, повторил несколько раз: — Ленину… Ленину…

Он замолчал, но глаза глядели на неё в упор, требуя ответа.

И она ответила, задыхаясь от слёз:

— Клянусь, Стёпа… передам самому Ленину…

Похоронив мужа, Варвара Михайловна с Олей и Серёжей поехала в Москву.