Донал спустился по лестнице, опираясь на палку, ибо все еще чувствовал себя неуверенно на ногах, и пошел вдоль стены в поисках укрытия, небольшой передышки, где никто не будет одолевать его вопросами – спроси госпожу об этом, да спроси госпожу о том, и что делать с амбарами, и всадники вернулись, ничего не найдя, – без всякой надежды, помощи и удачи.

Он прислонил оружие к стене и склонил голову, ибо она болела; но потом он вспомнил, что надо осмотреться, и глянул вокруг – и все показалось ему еще хуже, чем вчера.

Солнце сияло над землей Кер Велла, над зелеными пастбищами и полями и отбрасывало свой ласковый свет на север и запад, и даже на деревья у реки. Но за этим кругом солнечного света небо темнело от громоздившихся туч, высящихся крепостей облаков.

Они двигались не так как в грозу, подгоняемые ветром и ударами грома. Нет, они подбирались незаметно, выстраивая свои бастионы, – сначала грязно-серая струйка, а потом вокруг нее набухало грозовое облако – и все не спеша, не скорее, чем бег облаков в летний день. Надо было специально всмотреться, чтобы увидеть, что это стена, смыкавшаяся вокруг Кер Велла. Сначала их почти не замечали – всего лишь кромка облаков на дальнем северо-западе, потом она переползла на запад, раскинулась над лесом к югу по мере наступления туч; а потом за одну ночь соединилась с северными форварками, залив мглой и восток, где уже нарастала новая громада.

Каждый день люд наблюдал за этим, бросая на небо тревожные взгляды с полей и бастионов стен. Днем и ночью мрак приближался, пока кольцо вокруг них не замкнулось, и теперь тучи со стороны леса подошли к ним так близко, что незамутненным солнечный свет был виден лишь в полдень, и тень отчетливо виднелась над макушками деревьев, нависавших над Керберном, и среди холмов; и над головой, над самыми стенами замка, теперь громоздился темный вал – все выше и выше уходил он в темное небо к яркому солнцу, – поверхность его была изъедена и комковата, меняясь, но не двигаясь, он висел над ними, словно натолкнулся на какое-то препятствие, сохраняющее этот кладезь солнечного света. Донал всего лишь бросил взгляд на небо, но не заметить это было уже невозможно – словно чья-то рука обхватила холмы, а горизонт стал тусклым и темным.

И за ночь круг сузился еще сильнее. Никто не говорил об этом. Только люди ходили туда и сюда – к стенам и за ворота, каждый, чтобы взглянуть, – от госпожи Бранвин до кухарки в переднике, обсыпанном мукой после утренней выпечки хлеба, – каждый сам по себе. Донал же смотрел лишь на солнце, невыносимо яркое солнце, защиту против мрака, который окружил его, уже намекая на свои будущие границы.

«Да спасут нас боги», – думал Донал, но на самом деле мысли его были не о богах, а об Арафели. Он все еще надеялся. Солнечный свет все еще дарил надеждой, несмотря на то что сужался с каждым днем и что их господин отсутствовал седьмой день.

– Он ушел, – сказала госпожа Бранвин и так посмотрела на Донала, что тот не осмелился ни о чем спросить. «Ушел». Донал знал, куда ушел господин Киран, и день за днем наблюдал за облачной завесой над лесом.

Но тучи оставались на месте, и народ Кер Велла продолжал заниматься своими делами, ничуть не хуже его зная, как догадывался Донал, что их господин не верхом уехал туда, куда он отправился, ибо лошадь его стояла в конюшне и никто из воинов не уходил с ним. И могли бы поползти слухи, но все были как-то странно спокойны, они отнеслись ко всему с доверием таким же, с которым мать его ежевечерне выставляла молоко для ночных посетителей. Это облако было знамением, очевидным знамением и недобрым; но из кузницы долетал равномерный перестук, и летели искры и дым, и всадники приезжали и уезжали по дороге, поддерживая связи с границей, и телеги скрипели с хуторов, день за днем пополняя амбары, – замок готовился.

Вот и сейчас вдали появилась телега, и, когда она подъехала ближе, Донал спустился и остановился у ворот, опираясь на палку.

– Откуда? – спросил он, надеясь на вести с границы.

– С хутора Ракли, – откликнулась крестьянка. – Все мужчины ушли защищать рубежи, а это облако – до чего уродливо, не так ли?

Донал невольно посмотрел вверх, пожал плечами и улыбнулся.

– Зато солнце прекрасно, добрая женщина.

Тревога была написана на ее круглом лице, седые волосы слиплись от пота, губы были поджаты. Но вот в темных глазах мелькнула искра, и улыбка обнажила недостающие зубы. Она похлопала по плечу сидящую рядом девочку, разгладила свои спутавшиеся волосы и кивнула.

– О, это да.

– Если хочешь, оставайся в замке, – сказал Донал.

– Я привезла запасы, все, что есть. Оставила знак на двери, чтобы мои не беспокоились. Это моя внучка – видишь? – Она взглянула на детское личико и вновь повернулась к Доналу. – Вокруг хутора неспокойно. Я бы убила их из лука моего старика, но они пришли ночью и увели корову, забрали овец и бедняжку-ягненка.

– Здесь тебе ничто не грозит, – промолвил Донал. – Шон, – окликнул он подошедшего человека, – проведи их внутрь.

Так он впустил их и отвернулся, задумавшись о своей собственной родне и радуясь, что его мать уже приехала в замок. Барк был все еще на границе. Не считая Бранвин и Шихана, Донал теперь был старшим в замке – о таком он и не мечтал. Его называли господин Донал и выказывали ему уважение; но это означало и то, что он должен оставаться на месте и не делать того, что хотел бы, – то есть ездить со всеми на поиски господина и искать его самому, не полагаясь на сообщения многодневной давности.

Зарокотал гром. Он взглянул на небо и не увидел там грозы. Но кажется, кроме него, в замке никто этого не слышал. Все занимались своими делами. Эта странная глухота обеспокоила Донала – гром нарастал, а никто не обращал внимания. Он поспешил на стену, и хромота его усилилась, ибо палку он бесцельно держал в руках. Во дворе скрипели колеса телег. Играли дети. Громко и протяжно закричал петух, словно оповещая о наступлении утра.

Затем раздался оглушительный раскат, заржали лошади, и завыл скот. И внезапно все голоса затихли.

Молния вспыхнула на пути Донала, и вновь ударил гром, и он увидел силуэт лошади и всадника, вспыхнувшие, как солнце, и померкнувший.

– Господин, – прошептал Донал. Это был он.

– Донал. Помоги, – донесся слабый голос, и силуэт протянул к нему руки. Донал отбросил палку и кинулся навстречу, и Киран соскользнул ему в объятия. Сначала он был бесплотным, но потом Донал ощутил, как тот налился тяжестью, когда отступил белый конь Ши. Тогда Донал опустился на колени, прикрывая собой голову и плечи господина, ибо уже не мог вынести такого груза. Лицо Кирана было пепельно-белым, и изнутри него словно струился свет и выпирали сломанные кости. Он был пронзен стрелами – три сломанных древка торчали у него между ребер, вздымаясь в такт дыханию, но крови не было видно нигде.

– Боги, – промолвил Донал, чувствуя, как у него в груди закипают слезы. – О боги. – Его охватила дрожь. Он стер грязь со щеки Кирана, и прикрытые веки того дрогнули. Донал огляделся, чувствуя, что не может поднять Кирана, и увидел, что вокруг собралось уже кольцо людей и он стоит на коленях у самых ворот.

– Ради богов, сделай что-нибудь. Помоги ему. Арафель!

– Нет, – прошептал Киран. Он открыл глаза, и народ забурлил. Он шевельнулся. Немыслимо, как можно было дышать с такими ранами! Но Киран дышал. Он ощупал булыжник вокруг себя и постарался подняться. Камень сиял на его груди, как дневная луна. – Не зови, не призывай это имя.

– Господин, – промолвил Донал, и тут, задыхаясь, сквозь толпу пробежала Бранвин. Она замерла. Все ждали, что она закричит, завоет, но нет, она лишь бесшумно приблизилась и, став на колени, поднесла к губам руку своего господина.

– Мне снился сон, – промолвила она. – И дети видели, что ты возвращаешься домой – о Киран, Киран!

– Он спит, – сказал Донал, выйдя к детям, дожидавшимся его в зале: он с большей готовностью встретился бы с врагами, чем с этими встревоженными лицами, которые так нуждались в любом луче надежды и опасались, что от них что-то скрывают. Они стояли, как два восковых изваяния, со страдальческими глазами, с бесконечно потерянным видом, не зная, в чем им могут солгать, и какую долю правды скажут двум детям, и какие ужасы происходили там за закрытой дверью. Они ждали, и Донал раскрыл руки им навстречу. Они подошли к нему, и он крепко обнял их, как товарищей, не как детей, и почувствовал, как все перед ним закружилось в вихре потери и страха. Наверно, то были их талисманы. У него перехватило дыхание, и он почувствовал себя потерянным во мгле, словно они стояли где-то беззащитные, открытые добру и злу.

– О боги, – пробормотал Донал, – он поправится. Я ведь поправился. А его она любит больше.

Дети посмотрели на него – две пары изумленных глаз; но вокруг них были лишь стены зала – твердый камень, и ярко горели факелы, ибо окон здесь не было.

– Железо, – прошептал Келли, – Донал, они ранили его железом.

– Железа уже нет. Мы вытащили его. – И картина вновь ожила перед его глазами – восковая кожа, ножи Шихана, но крови было немного… Донал взглянул на их детские лица, на их бледные-бледные лица, словно они лишились слез, как их отец – крови. Они еще ничего не знали, не подозревали о грозовой стене, громоздившейся над ними, о том, что отец их неестественно бледен.

– Можно нам на него посмотреть? – спросила Мев.

Это им не было разрешено. Их мать запретила. Но Бранвин не видела их лиц, не слышала их голосов, таких спокойных и трезвых, что они надорвали бы ей сердце.

– Да, – ответил он, – но только из дверей. Вам же не хочется будить его. Послушайте меня. При таких сильных ранах лучшее лекарство – сон.

И он подвел их к двери и распахнул ее шире, чтобы им стали видны лежащий Киран и Бранвин, стоящая рядом на коленях.

Лицо его было спокойно. И на лице Бранвин была теперь безмятежность. Она посмотрела на Кирана, потом на детей и сделала им знак, чтобы они подошли, предварительно приложив палец к губам. И дети приблизились к постели отца.

«Прости меня», – говорил взгляд Донала, но Бранвин обняла своих детей – Мев, а потом Келли, утерла ладонями их слезы, которые беззвучно катились по их спокойным и бледным лицам, а затем безмолвно попросила их удалиться. И Донал снова протянул руку к детям и сам взглянул на своего господина, что лежал так неподвижно.

Киран открыл глаза.

– Не волнуйся, – промолвила Бранвин, – спи спокойно.

Легчайшая из улыбок коснулась лица Кирана – улыбка человека, глядящего на своих любимых, но она растаяла, и глаза закрылись. Пот выступил на его челе, и лицо вновь озарилось восковым светом, а брови, ноздри и углы рта так заострились, что он стал казаться другим человеком: морщины разгладились от боли, создавая иллюзию молодости и силы.

«Как король, – вспомнил Донал свое видение. – Или Ши».

– Папа, – прошептала Мев. – Папа…

– Ступайте, – рассеянно сказала Бранвин, оперевшись на подушку, где покоилась голова Кирана. – Дайте ему поспать.

Мев направилась к двери. Келли поколебался мгновение с лицом, искаженным от муки, но Донал взял его за руку и увел за собой.

А потом они плакали, как дети. Пришла Мурна и принесла им сладких лепешек и немного эля, и это наконец успокоило их; и Доналу удалось заставить их улыбнуться не счастливыми, радостными улыбками, но отважными, как улыбался их отец, когда смотрел на них. В зале пахло дождем, напоминая им о тучах, окруживших Кер Велл, и временами рокотал гром.

– Это белый конь там, – промолвила Мев, глядя огромными глазами и сжимая свой талисман возле горла. Мурашки пробежали по коже Донала, но он ощутил и покой – что-то из мира Ши было поблизости с ними.

– Наверное, его хозяин недалеко, – заметил он.

– Он потерялся, – отсутствующим тоном произнес Келли, словно прислушивался к чему-то. – Он о ком-то горюет. О Донал, что-то случилось в низовьях реки.

– Тихо, – ответил Донал, – тихо. Не волнуйся. Иди сюда и выпей свой эль. Налей ему еще, Мурна. Я думаю, им можно.

– Нет, – сказала Мев.

Странный звук нарастал в воздухе, так что Донал поежился, подумав о грозе, об облаках, о создании, которое он видел, – но то был иной, земной звук – удары копыт, ничего не имеющие общего с громом, и они гулко отдались от стен.

– Всадники скачут, – прошептала Мурна. – Ты слышишь, Донал?

– Да, – откликнулся он и поспешно вскочил на ноги, ибо кони приближались очень быстро и звуки доносились уже почти от самых ворот. – Где же стража, почему нам не сообщили? Да помогут нам боги. – И он кинулся вниз по лестнице. Мурна, Мев и Келли последовали за ним, но он не стал тратить время на то, чтобы останавливать их.

Так они выбежали на стены, где уже собрались люди, и ворота со скрипом открылись, и всадники хлынули во двор на взмыленных лошадях, всадники, чьи цвета и металл доспехов посерели от пыли, а лица превратились в маски. То были воины Кер Велла, и никакая пыль не могла скрыть облик первого – ибо его рост и огненные волосы выдавали его.

– Барк, – выдохнул Донал и бросился навстречу двоюродному брату.

В комнату, склонившись, вошел еще один посетитель. Киран видел его, не открывая глаз, так облик его был даже яснее – сгусток тьмы, взиравшей на него. Но Бранвин не видела – ее золотая головка была опущена, и свет выхватывал серебряные пряди в ее косах, танцуя на плитах стены, но ни разу не прикасаясь к темному гостю. Кирана мучила боль, грызущая боль железа там, где распространился его яд. У него болело сердце от ран, от потери, от вида Бранвин, сидящей с таким несчастным и беспомощным лицом. Он не мог шевельнуться. Мир казался слишком хрупким и помертвевшим для любого движения. «Я растаю, – подумал он, – больше никогда не увижу ее и детей, полей и всего остального, накрытого стола, смеющуюся Мев и Бранвин в лучах солнца. Этот мир разорвется, как паутина».

– Сними камень, – сказала Смерть. – На это у тебя хватит сил.

– Так ты для этого пришла?

Смерть шевельнулась и пододвинулась ближе, склонившись над ним, пока Бранвин задремала.

– За тобой – да, мой друг. Сними камень. Отложи его в сторону и дай мне руку – о человек, надежды мало; по крайней мере, тебя минует худшее. – И за ее спиной появились другие – мать, двоюродные братья, друзья; высокая задумчивая фигура нависала над остальными – и то был его отец, все еще хмурившийся.

– Киран, – сказал отец. – Я был не прав.

– Я видела твоих сына и дочь, – сказала мать. – Они очень красивы. Ты их не возьмешь с собой? А Бранвин?

– Мою дочь, – добавила другая фигура светловолосой женщины, стоявшей рядом.

И много еще было теней, увенчанных золотом. Одно лицо было ярче других. То был Лаоклан, и слезы струились по его иссохшему лицу.

– Киран, Киран из Донна, – сказал король. – Они убили меня.

– Господин, – говорили другие – люди из его замка. Кровь и пыль покрывала их. Стрелы пронзили их – то были крестьяне, оставленные им на границе. – Они все время наступали. Что нам оставалось делать?

– Нет удачи в Донне, – добавил отец. – И надежды не осталось для него.

– Убит, – повторил король.

– Нет! – Киран открыл глаза и мучительно сделал вдох. Бранвин сжала его руку.

– Барк вернулся. Барк благополучно вернулся с границы.

Киран ничего не ответил на это. Это мелькание знакомых лиц не удивляло его ни сначала, ни позже, когда Барк с Доналом подошли к его постели.

– Он снова заснул, – сказала Бранвин. – Донал говорит, что он поправится. Он выздоровеет.

Киран улыбнулся, услышав это, желая верить ее словам, а не собственным снам.

– Возвращайся, – сказала госпожа Смерть, но в ушах его стоял шорох волн, и белый скакун несся к нему из тьмы.

«Человек, – зазвучал иной голос, – держись за камень. Нет иной надежды. Нет никакой во всем белом свете. Ты должен помочь мне».

– Больно, – ответил он.

«Киран, – вскричал тот же голос с самого края земли, – ради спасения мира, держись!»

Белый конь ждал. И гром перекатывался под его копытами.

И черный конь тоже ждал. Смерть была здесь с другими всадниками.

– Грядет битва, – сказала Смерть, – в которой ты не сможешь участвовать. Сколько ты будешь еще здесь страдать? Любимые тобою тоже страдают. Освободи их. Нет больше надежды. Единственное, что ты можешь, – укрыться в моих объятиях. Я заберу их как можно больше. Твоих друзей, родню, семью. Освободись от этого мира. Придут иные герои. Очисти им путь. Дай им место. Призови того, кому веришь, и отдай ему камень. Донал сможет носить его.

Киран нащупал камень и крепко сжал его в руке, не обращая внимания на голос. Боль накатывала волнами, как шелест моря, перемежаясь с более сильными приступами, которые налетали, как порывы ветра. Он держался, ощущая временами, как высыхает пот на лбу, когда морской ветер врывается в окно. То и дело кто-то прикасался к нему, утирая лоб, то и дело кто-то приподнимал ему голову, давая напиться; а иногда он сам открывал глаза и видел Бранвин и прикасался к ней рукой.

Ударил гром.

– Дождь? – спросил он.

– Нет, – ответила Бранвин, – пока нет.

И снова он впадал в забытье, собирая разрозненные нити.

– Лиэслиа, – говорил он. – Лиэслиа, Лиэслиа. – Туман стелился между деревьев. И белая лошадь скользила между ними, поворачивая голову к морю. – Послушай меня, Лиэслиа. Я потерял ее. Она ушла куда-то в леса, и в мире что-то стронулось с места. Я не осмеливаюсь позвать ее по имени, но, верно, ты знаешь это.

Ответ был неясен, но будто кто-то прикоснулся к камню, вливая в него силу.

– Пойдем, – потом промолвил голос – шепот глухой, как рокот моря. – Слышишь крики чаек?

– Берегись! – возразил другой голос. – Слушай только истинные голоса. Иначе ты обречен. Одна ошибка погубит мир… даже если некоторые из них кажутся прекрасными.

– Я слышу чье-то пение, – промолвил Киран, и оно действительно было прекрасным в завывании ветра.

Он снова спал, лицо его осунулось и исхудало; Бранвин не гасила свечей и редко когда покидала его; приходила Мурна и приносила питье, и другие приходили, как Барк, который двигался здесь на цыпочках, несмотря на свой рост, – заглядывал и снова уходил.

Теперь же Барк стоял на коленях, сжимая пальцы Бранвин в своей большой ладони.

– Госпожа, – шептал он, – пойди ненадолго в зал, ляг отдохни и позволь мне посидеть с ним… Неужто ты думаешь, с ним может случиться что-то плохое, когда я рядом? Я никому не дам подойти к нему ни из этого мира, ни из иного. У тебя есть дети, госпожа. Ты нужна им. Им нужно, чтобы ты поспала и поела, умылась и улыбнулась.

Она поняла. Она взглянула на него с неизмеримым терпением, выплакав уже все, что накопилось за жизнь, но верность Барка тронула ее сердце.

– Они не мои дети, – сказала она, – но его. Неужто ты думаешь, я осмелюсь подпустить их к нему, таких, одаренных Видением? Они видели, как его ранили, видели, как он повернул домой. Что еще они могут увидеть, Барк? Я слепа к таким вещам. Я могу лишь сидеть с ним, мне не дано иное страдание. И мои дети знают это. Они знают, где мое место.

– Они – дети, – повторил Барк, – и мучаются по-своему.

– Разве? – Бранвин вспомнила утренние завтраки и слезы на ребячьих лицах, первые шаги и разбитые коленки, и лес, где они потерялись, и встречу у ворот, когда их нашли. Но она взглянула на спящего Кирана и почувствовала, что он для нее важнее всего остального. – Нет.

Снова послышалось пение – стон старого дерева на ветру, ибо ветер был сильным, и где-то рокотал гром. Лишь этот звук нарушил тишину. Ветер ворвался в комнату, и Бранвин подоткнула одеяла.

– Нет, – повторила она, Барк встал и хотел закрыть ставни. – Он не разрешает их закрывать.

С тревожным взглядом Барк остановился и сжал губы.

– Проклятие этим стонам.

– Какое-то старое дерево в низовьях реки – наверное, сломан сук. – Она пригладила волосы Кирана и носовым платком обтерла ему лоб. – Тихо, тихо, спи спокойно.

– Дерево, – повторил Барк. – Госпожа, разве ты не слышишь?

Бранвин взглянула на Барка, ощутив, как сердце ее сжалось.

– Я слышу ветер, – промолвила она. – Не мучай меня своими фантазиями.

– Может быть. – Плечи его опустились, и он устремил свой взор мимо нее на Кирана с невыразимой печалью. До нее доходили слухи. Бранвин слышала их за дверью – граница разорена, хутора горят. В замок приходили последние беженцы. Об этом не говорили в этой комнате, чтобы не слышал Киран. Здесь все беседы были о мире, покое, о доме и не «съешь ли немножко бульона, любовь моя?», но он отказывался. А границы горели, и тучи сгущались над ними с каждым днем. Звучали скрипы и стоны, которые Бранвин и остальные не могли от него скрыть. «Что это?» – спрашивал Киран. «О, это везут продовольствие», – отвечала она: казалось, его легко обмануть – он забывал, что она уже это говорила. А тем временем двор заполнялся народом, устанавливались навесы, и Кер Велл готовился к осаде.

– Нет, не ветер, – прошептал Киран, широко раскрыв глаза. – Любовь моя, неужто ты не слышишь?

– Мало ли что там, – небрежно ответила Бранвин и улыбнулась ему. – Может, закроем ставни?

– Это Барк? Боги, кто там командует? Роан?

– Господин, – Барк обеспокоенно приблизился и взял его руку. – Все хорошо.

– Хорошо? – глаза Кирана снова закрылись. – Хорошо ли лгать мне, старый волк? Я знаю. Я могу видеть лучше обоих вас. И слышать. – Голос звучал слабо, и даже это, кажется, стоило его обладателю больших усилий. – Больше я не могу оставаться. Мне пора ехать. Аодан заждался. Бранвин, Бранвин…

– О боги, Киран! – Она обхватила его за шею и прижалась к нему головой. – Я не отпущу тебя. Нет.

И видения нахлынули на нее – туман, где извивались темные твари среди призраков деревьев, и какая-то белая фигура полоскала кровавые тряпки в Керберне под собственные завывания. Бранвин отогнала видение, заставив себя открыть глаза, устремив их на знакомые камни и Барка, Барка, стоявшего рядом. Вой раздавался все ближе и ближе – какая-то голодная тварь.

Так въехал в замок Ризи, когда его уже никто не ждал. И приветственные крики встречали его со стены, где собрался встревоженный люд посмотреть, что означает этот клуб пыли в лучах тающего солнца – тающего, а не садящегося, ибо каждый день солнце утопало во мгле, теряясь в облачных бастионах, подступивших с запада. В зеленоватых сумерках подъезжали южане под своими черными с серебром знаменами, три отряда, ощетинившиеся копьями.

– Люди Дру! – раздался клич. – Ризи вернулся! – передавалось от стены к стене теми, кто занял лучшие наблюдательные позиции.

– Открывайте ворота! – вскричал Донал, ибо большие ворота были закрыты и требовался особый приказ; и он послал пажа с известиями в зал, к Барку и госпоже, которая могла сообщить это господину и приободрить его.

– Ризи! – промолвил он и обнял невысокого человека, который спешился и встретил его на лестнице, а народ все восторженно кричал. – Ризи. – Донал хромал. Лицо Ризи было покрыто шрамами. И страх таился в темных глазах Ризи, щеки его осунулись, и новые морщины пролегли вокруг рта. Обняв друг друга за плечи, они вглядывались в свои новые лица, пытаясь прочесть все, что с ними было, но Донал просто обнял южанина во второй раз, и слова застряли у него в горле, но взгляды были красноречивее слов. И еще двое приблизились к подножию лестницы, невысокие и похожие на Ризи, в темных одеждах и потемневшем металле.

– Мои братья, – промолвил Ризи. – Оуэн и Маддок, сыновья Дру.

– Мой господин не может спуститься приветствовать вас, – ответил Донал, – иначе он был бы здесь. Но добро пожаловать в зал от его имени и имени его госпожи. Да вознаградят вас боги за ваш приход. Ваши люди получат эль и ужин – в этом нет у нас недостатка. – И, заметив дежурного на стене, он отдал ему распоряжения. – Идемте, – сказал он Ризи и его братьям. – Идемте наверх. А там как хотите – будете отдыхать или рассказывать, но главное сразу – господин Киран ранен… – Слова застряли у него в горле. – Моя госпожа там. Пойдемте увидимся с ней.

– Тяжелые раны?

Донал кивнул, сжав губы, не давая вырваться горьким словам.

– Пройдешь сначала к нему? Госпожа не оставляет его.

– Да, – откликнулся Ризи. И на его усталом лице появились решительность и готовность к худшему.

Бранвин тихо плакала, когда они вошли в комнату; она обняла их всех и каждого – Ризи, Оуэна и Маддока, говоря шепотом:

– Он поправится, – как она настаивала уже сотню раз. – Он много спит, и это к лучшему. Я скажу ему, что вы пришли. Он захочет увидеть вас.

Но Киран лежал неподвижно и еле дышал, так что одеяла чуть вздымались на его груди, а плоть его и лунный камень казались неземного цвета.

– Да, – прошептал Ризи в ответ. – Скажи ему, что мы пришли.

А затем в зале Ризи обнял своих младших родственников и сел за эль и мясо, он и его братья, осунувшиеся и изможденные после дороги; а тем временем на улице опустилась тьма, и с берега реки снова донесся вой.

– Вам непросто было приехать сюда, – сказал Донал. Все собрались у очага – Барк, Мурна, Мев и Келли, и Леннон, молчаливый и без арфы, Шихан, чье морщинистое лицо было картой прожитых лет и нынешних тревог.

– Да, не просто, – ответил Ризи. – Но людям Ан Бега придется справлять похороны у переправы.

– Хорошо, – ответил Барк. Глаза его горели, большие руки были сжаты в кулаки.

– Было и другое, – продолжил Ризи, не поднимая глаз. Всем стало ясно, что он имел в виду кольцо туч, тьму, через которую они пробирались. – Мы тоже оставили непохороненными своих людей. Да помогут им боги. – И углы рта его опустились. Он поднял чашу. И дрожь охватила Донала, все его раны заныли – он ощутил родство со всеми теми, кто сгинул в ночи, в местах опасных и древних.

– А что произошло здесь? – спросил Ризи.

– Плоды доверчивости, – ответил Донал. Он чувствовал, как напряглись и заныли все его мышцы на сломанных костях. – Как вам удалось пробраться?

И глаза Оуэна и Маддока потемнели, у гордых воинов, не привыкших к страху; но больше всего глаза Ризи.

– То твари в зарослях, то стрелы из тьмы; двух лошадей сожрали до костей, а всадников мы так и не нашли. Мы не могли тратить время на поиски. – Ризи вздрогнул и облокотился на свои колени, сжав чашу с элем: гнев вспыхнул на его лице. – Туман. Густой туман. Противоестественно густой. Мы думали, здесь будет лучше. Многие из моих людей повернули домой: Гвернак со своим отрядом – я послал их защищать отца. Мы видели солнечный свет и надеялись миновать Кербернский брод. Лучше стрелы Ан Бега, чем лесная дорога в ночи: но что-то присоединилось к нам – не знаю, доброе ли, худое, но оно честно проводило нас. Там было всякое. Я видел пуку.

– Ты пошел за ним? – спросил Донал.

– О друг, это он пошел за мной. Это по пути еще туда. Но это было меньше – шуршало в листьях, – слишком любит деревья, чтоб покидать их. Мы все боялись, но он не отставал. Мы видели, как он скакал по зарослям с невероятной скоростью все время перед нами до самого брода, а там этот проклятый певец… – Ризи умолк. За окнами шумел ветер и доносился все тот же вой. – Мы слышали его по ночам, две ночи подряд, пока были в пути.

– Пусть воет, сколько хочет, – сказала Мурна. – Внутрь этой твари не войти.

– Это Ши, – чуть слышно сказала Мев. Она сидела рядом с братом у очага. – Ей нужен наш отец.

– Молчи, – оборвала ее Мурна, – молчи, Мев, не говори об этом.

И наступила тишина. Было слишком много серьезных вещей, о которых не стоило говорить вслух. Донал пересел к детям, придвинувшись к ним и обняв обоих.

– Постели для вас готовы, – сказал Барк Ризи и остальным. – Я уже распорядился.

Ризи оглядел зал, где в углах громоздились матрасы, а кресла были полны подушек, и это сказало яснее слов ему о том, как сами они отдыхали.

– Я помоюсь, – промолвил он. – И буду на страже здесь.

Барк кивнул, не сводя с него глаз.

– Трудно думать о новой дороге, Ризи, но твоих людей ждут не дождутся на севере: Романа подпирают на границе. Видят боги, я должен был быть там, но…

– Мы поспим, Оуэн и я, – промолвил Маддок таким же тихим голосом, как у Ризи. – А потом поведем наших людей на север. Для этого мы и пришли. Или на запад. Или куда прикажешь.

Глаза у Барка увлажнились, и он, сжав губы, посмотрел на них.

– Да вознаградят тебя боги, Маддок.

– Боги посылают нам врагов, – мрачно ответил Оуэн. – Нашим людям они нужны – те, с которыми можно сражаться стрелами. Мы сберегли их для Брадхита, Дава и с радостью поделимся с Ан Бегом.

– Мы – сыновья Дру, – заметил Ризи. – И между нами и северянами всегда была кровная вражда. Во многом.

Барк поднялся и проводил их вниз. Донал остался на страже, но сердце его было неспокойно. Он прижимал к себе Мев и Келли – таких хрупких, глядевших на все огромными глазами. Донал чувствовал, как они дрожат. Они то смотрели в пустоту, то устремляли взоры на огонь, то засыпали, то принимали пищу, которую им предлагала Мурна. «Им грозит опасность», – думал Донал, предчувствуя войну, которая ведется не копьями, но другим оружием, и продолжая крепко прижимать их к себе.

«Будь им защитником», – сказал Киран. Донал вспоминал о своей матери, занимавшейся внизу со своими соседями тем и этим, пекшей хлеб и укрывавшей беженцев и даже совавшейся на кухню Кер Велла благодаря своим связям, – ничто не останавливало ее. У нее на все был готов ответ; и эти сироты – дети господина и госпожи, столь поглощенные горем, – как бы ему хотелось отвести их к ней, но он не мог. Их было ничем не утешить. «Ступайте спать», – сказала им Мурна, и очень строго; но Мев осталась сидеть, как сидела три ночи подряд, и Келли, сложив руки, поднял подбородок, глядя взглядом Кирана, с которым знакомы были лишь немногие, – он так смотрел, когда все обстояло очень плохо; и Мев смотрела хоть и спокойнее, но тоже непреклонно, так военачальник смотрит вдаль на поле битвы. И так им постелили тюфяки, и они ложились, когда хотели и где хотели; лишь временами они обращали тревожные взгляды к лестнице, когда оттуда раздавались звуки, нечасто задавая вопросы вслух, а то они совсем по-детски опускали голову, как сейчас, склонившись к Доналу. В мыслях своих он винил Бранвин, что она бросила детей; но душой он чувствовал, как и Киран, что они были чужими для своей матери, и с каждым днем пропасть между ними становились все больше. Он склонил голову, удрученный этим пониманием, и поцеловал Мев в лоб, словно она была его сестрой. Она не шелохнулась, недвижим был и Келли. Раскаленные камни очага жгли Доналу спину, но он не шевелился.

Ризи тихо вернулся в зал и устроился здесь на ночь – он заснул быстро и крепко, как человек, давно лишенный отдыха. И остальные как-то устроились, Мурна дремала в своем кресле, облокотившись на подушки.

А с улицы все так же доносился непрерывный вой.

«Уходи, – с отчаянной страстью умолял Донал. – Бан Ши, исчезни, он не может умереть, наш господин. Смирись и уйди».

Мев вскинула голову, внезапно ощутив невыносимое одиночество; Келли заерзал.

– Ничего, – сказал Донал, – это все тот же вой.

– Папа! – воскликнул Келли, отстраняя его прочь.

И из зала донесся крик Бранвин:

– Барк! Барк, помоги мне!

– Он снова спит, – сказал Барк, войдя в зал и закрыв за собой дверь; он сделал шаг и замер, словно собираясь стать на страже, и лицо его выражало такое потрясение, какого Донал еще никогда не видел. – Силы покидают его, – добавил Барк. – Он слабеет.

Дети стояли, и Мурна положила руки на плечи Мев. Донал обнял Келли, словно мог защитить его.

– Будь проклят этот вой! – взорвался Ризи. – Будь проклят. Из-за него удача минует этот дом.

– Это Ши, – промолвил Шихан из утла возле очага. Губы старика дрожали. – И с этим ничего не поделаешь. Так что не произноси проклятий, сын Дру.

– Бан Ши, – добавил Леннон. – Ей нужна жизнь. Она может взять мою. Видят боги, может. Я отдам ее. – И арфист утер заструившиеся по щекам слезы. – О боги.

– Или пусть возьмет мою, – промолвил Келли. – Пусть лучше возьмет мою.

– О боги, никогда! – вскричал Барк с исказившимся лицом. – Что за потаканье этой твари?! Клянусь богами, она не получит наших жизней, а если и получит, то первую – мою. – Глаза его горели, как в пылу битвы. И возбуждение его передалось другим. Ризи вскочил на ноги со сжатыми кулаками, лицо его раскраснелось.

– Однажды нам удалось с ним справиться, – промолвил Ризи. – У реки. Осмелишься ли повторить это, сын Скаги?

– Ради богов, – воскликнула Мурна. – Не надо!

– А ты, сын Гелвена?

Донал вздрогнул. Это было безумием. Нападать на Ши – дело, с самого начала обреченное на провал. Она могла уйти, да – если возьмет с собой человеческую жизнь. Он убрал руки с плеч Келли.

– Охота на Ши – да, пусть будет так. В этом деле у меня есть преимущества.

– Нет, – прошептала Мурна, – нет, о боги, нет.

Барк двинулся к дверям, за ним Ризи и смертельно перепуганный Донал. И Барк снял свой плащ с крюка у лестницы, и Ризи накинул капюшон, и они начали спускаться.

– Постойте! – крикнул Донал, хватая свою одежду, хоть и не столь проворно. После долгого вынужденного ожидания и стольких пережитых страхов горячка охватила его. Он поспешил вниз по лестнице, придерживаясь за перила, и взял свой меч там, где нынче хранилось у них все оружие – внизу, подальше от зала господина. Они не бежали, но спокойно открыли дверь и вышли навстречу всполохам молний и порывам ветра, что тут же обрушились на них.

Они были вооружены железом. Одно было несомненно – Ши это не понравится. Донал пристегнул свой меч и поспешил за Барком и Ризи.

– Открой малые ворота, – велел Барк стражнику таким голосом, что тот не посмел ослушаться и выпустил всех троих – охотников на Ши, возвещавшую смерть своим воем. Они вышли пешком, ибо тварь эта была где-то поблизости и полагаться на лошадей было нельзя.

– У реки, – сказал Донал. Уже несколько дней, как он чувствовал уверенность, что он знает, где затаилась Ши. Он дрожал под ветром в темноте и с трудом поспевал за товарищами. Донал вспомнил скалы вокруг Кер Донна, ветер и туман. Ему казалось, он слышит лошадиный топот, словно покинутый конь метался в отчаянии то туда, то сюда.

Берег был далеко, а на пути таились опасности – мгла и темные преграды.

– Я все еще здесь, – промолвила Смерть. – Все еще здесь, если я тебе нужна.

– Друг мой, – ответил Киран. Сердце его болело. – Оставь меня.

Смерть примостилась на подоконнике. В руках она держала меч, и руки ее были тьмой, сквозь которую слабо мерцала обнаженная кость. Голова, скрытая капюшоном, склонилась, но лица не было видно. Снаружи все пронзительнее звучал вой, и лошадь кружила и кружила, безумно топоча копытами, удары которых напоминали биение сердца.

– Оставь меня, – выдохнул Киран, и боль сперла дыхание в груди. – Уходи. И возьми Бан Ши с собой.

– У меня нет власти над Ши. А над этой менее всего. Она щедро одаривает меня, ступая передо мной. Я не властна приказывать ей, она живет по своим законам. И твои друзья пошли охотиться на нее.

– О боги, остановите их! Не допустите, не дайте!

– Я властна лишь над людьми. Которого из них мне выбрать, господин Киран?

– Киран, – промолвила Бранвин. Видение начало расплываться, став болью, из которой проступили очертания комнаты. Рука Бранвин сжимала камень. Киран ощутил ее горе, ее любовь, когда пальцы ее скользнули под цепь.

– Нет, – промолвил он, – нет, Бранвин. Оставь. Если ты снимешь его, я умру.

Она зарыдала. По руке жены пробежала дрожь. Он чувствовал отчаянную решимость, с которой она готова была сделать свое дело.

– Нет, – повторил Киран, испытывая к ней еще больше любви за это. – О нет.

Она убрала руку с камня, взяв вместо этого ладони мужа в свои. Бранвин заглянула в его глаза своими умытыми слезами очами и, заставив себя принять спокойный вид, улыбнулась с затаенным отчаянием.

– Проснулся? – спросила она. И принялась не спеша говорить, обволакивая Кирана чарами слов; и он понял, что она будет удерживать его, сколько сможет, а когда не останется надежды, она выбросит камень, чтобы отнять мужа у Элда.

– Не делай этого, – промолвил он.

– Она любит тебя, – сказала Смерть. – И она сделает это. Поэтому мне придется побыть здесь, пока не насытится Ши.

Бранвин умыла ему лицо и зашептала дальше, она говорила о Мев и Келли; Ризи вошел – и Киран заморгал, пытаясь вспомнить, где тот был прежде; она говорила ему об осаде, со страстью рассказывая то, что он никак не мог припомнить.

– Король умер, – промолвил Киран. – Я уже говорил об этом?

Она поднесла к своим губам его руку.

– Держись, – промолвила она. – Неужто ты оставишь Кер Велл? Держись. Держись, пока сможешь. Ты должен защищать замок. Оставайся здесь, рядом со мной.

Это Киран понял – эту мелочь, о которой она просила и больше которой никто не мог у него попросить. Он вспомнил их юность, прожитую вместе, которая закончилась давным-давно.

А потом:

– Человек! – это был Лиэслиа. Он узнал его голос. Когда-то он был его частью. Тот обращался к нему. И белая тварь, завывая, выросла между ними, протягивая окровавленные руки.

– Держись! – закричала Бранвин.

– Нет! – воскликнула Мев, вырываясь из объятий Мурны. Она кинулась вслед за Келли, а за ними Мурна, Леннон и все, кто охранял их; сжав руки Келли, Мев окинула безумным взглядом знакомые встревоженные лица.

– Мы знаем, где она. Пустите нас. Эта тварь хочет его. – Вой теперь звучал повсюду, пронизывая вместе с ветром замок, проникая сквозь камень и дерево в плоть и кровь.

– Пустите нас! – вскричал Келли.

И они исчезли, так внезапно очутившись среди холодного тумана и деревьев, что дух перехватило.

– Где ты? – вздрагивая, спросила она. – Келли, где мы?

– Там, – ответил кто-то тише ветра, тише воя – то был голос Келли. – О Мев, я думаю, мы там – на берегу реки.

– Найди мужчин, Келли, мы должны найти их.

– Мы потерялись, Мев!

– Ну уж нет. – И она сжала мешочек с даром Ши. – Мы не можем потеряться! Ты разве не помнишь, мы не можем потеряться. Это мужчины потерялись. – Она слышала, как плеск реки переплетается с воем и шелестом деревьев, раскачиваемых ветром. Она шла по мокрой траве. Сверху лился лунный свет, а стену туч прорезали молнии – странная и жуткая картина. Мев подняла камень из-под ног, и Келли молча последовал ее примеру.

А потом они увидели ее – крошечную белую тварь, пристроившуюся между деревьев – как иссохшая старуха в лохмотьях, она терла и терла что-то в бегущем потоке.

– Киран, – сказала Бранвин. – Киран.

Госпожа Смерть, опустив голову, с мечом в руках, все еще сидела рядом.

– Бранвин, – ответил Киран. Он не знал – открыты у него глаза или закрыты. Видения обступили его. Вой нарастал, и отчаянно ржала лошадь. – Послушай меня, Бранвин.

– О горе, – выла плакальщица, – горе-горемычное, и грядут еще бо́льшие бедствия. Горе и опустошение…

– Получай, – со слезами выкрикнула Мев и, понимая всю тщетность своего поступка, бросила в нее свой камень.

– Нет, – пропел тоненький голосок, – о нет, не трогайте ее, никогда не трогайте, не бросайте в нее камнями.

Кусты затрещали, и дети вздрогнули, когда перед ними возникло крохотное косматое существо.

– Ты? – удивилась Мев.

Граги обхватил себя руками и закатил глаза – было видно, как он дрожит при свете молний.

– Оставьте ее, уходите, уходите, от вас добра не будет.

– Нет! – Мев схватила другой камень и запустила им в плакальщицу, а вслед за ней и Келли, разбрызгивая воду: и там, где была Ши, на воде разошлись два круга.

– Горе! – донес вой ветер.

– Получай! – вскричал Келли, поднимая следующий камень. Бан Ши плыла под склонившимися к воде деревьями, прижимая к груди кровавые лохмотья.

– Келли! – воскликнула Мев, ибо Ши начала увеличиваться. Она стала стройнее, лучезарнее – и вот она уже ступала по воде.

– Вот она! – раздался чей-то крик и тут же: – Боги!

Ши завыла. Она уже высилась над деревьями, приобретая все более ужасающий вид.

– Она растет, – выкрикнула Мев, – о нет-нет-нет…

– Барк! – завопил Келли и бросился наутек, но колючки вцепились в детей, раздирая им руки и лица, и белые нити, пронизывая кусты, начали их окружать, а вой все нарастал и нарастал.

– Отпусти! – кричала Мев, пытаясь вырваться из цепких лап кустов. – Чертополох, помоги! Чертополох, Чертополох – останови ее, помоги! – Но никто не откликался. Холодные как лед щупальца обхватывали их все крепче. «Имя, – взмолилась Мев, – о боги, имя!» – Граги! – Но он был слаб и мал. – Кили, Кили! – вспомнила она. – Кили, приди на помощь нам!

Белые щупальца отпрянули. Вой раздался ниже по реке, с другого берега. Вода вскипела, словно вверх по течению плыло большое существо.

И вот она была здесь – речная лошадь, черная и влажно блестящая. Она ждала их, вскидывая голову, и глаза ее сияли, как золотые лампады в темноте.

– За ней, – воскликнул Келли. – Гони ее прочь отсюда.

Речной конь вскинул голову и, вдохнув ветер, заржал, бросая вызов.

– Бранвин, – прошептал Киран. Ему так показалось. Он услышал, как приближается стук копыт. Бранвин склонилась и поцеловала его. Он еле ощутил ее прикосновение. Мир начал меркнуть вокруг него.

– Боги, помогите мне, – промолвил он.

– Ты для нас потерян, – откликнулась госпожа Смерть.

– Мев! – То голос Барка, заглушенный громом, долетел вместе с ветром.

– Вперед! – воскликнула она. – Не подпускай ее к нему! – И речная лошадь кинулась вперед, разбрызгивая воду и окатив их с ног до головы. Мев шарахнулась в сторону и ухватилась за плечо Келли. С холма навстречу им бежали Барк, Ризи и Донал – Ризи впереди, Донал последним.

– О-о, – раздался тоненький голосок между скал, – слишком поздно, слишком поздно, бегите, скрывайтесь. О, торопитесь! Он ушел, ушел, ушел!

Поддерживая друг друга, Мев и Келли бросились в объятия Ризи, потом Барка и, наконец, Донала.

– Мы выгнали ее, – заплакал Келли. – Мы отогнали ее прочь. О Барк, она не должна получить его.

– Слишком поздно, – завыл голосок, – поздно, поздно, поздно.

Грохот лошадиных копыт заглушал раскаты грома. Ударила молния, склон осветился пламенем, и дерево, вспыхнув костром, обрушилось в реку.

И хлынул дождь, пронизывая их до костей. Мев сжала свой дар и думала теперь о доме, но у мужчин было железо, пронизывающее ядом все вокруг, и молнии играли вокруг них, высвечивая струи дождя.

– Бежим, – вскричал Донал, хватая их за руки. Потоки дождя словно размыли черты его прекрасного лица. – Бежим в укрытие.

И Ризи потащил Мев вверх по склону к замку: она бежала, бежала и бежала за Барком и Келли, пока бок у нее не начал раскалываться от боли, а голова не закружилась; и ворота распахнулись, пропуская их, и закрылись за ними.

Они поднялись по лестнице, вымокшие и дрожащие; мужчины бросили свои мечи, позволив им упасть с гулким звоном, и подняли детей в зал.

Там стояла их мать. И они все поняли. Мев замерла, не в состоянии думать и понимая лишь, что они потеряли. Кто-то обнял ее, прикоснулся к ее щеке, но у нее не было слез, душа ее была пуста.

– Он… ушел, – сказала их мать таким спокойным голосом, какого прежде они никогда не слышали, как шум дождя по крыше – монотонный и глухой. – Мев, Келли, он только что ушел так, как он мог. Вы знаете, он не мог умереть. Камень не давал ему. Ши тают. И так внезапно я просто перестала чувствовать его руку, хотя и видела ее. «Аодан», – сказал он. Так зовут коня, который принадлежал ему когда-то. Она подошла к детям и протянула к ним руки. Мев, вымокшая до нитки, подошла и обняла ее, и то же сделал Келли. Дрожащими руками Бранвин пригладила им волосы.

– Вы видели его?

– Нет, – сказала Мев. Загрохотал гром, сотрясая камни. Мев вспомнила тучи. Мать была зловеще тиха – сдержанность страшнее бури. «Слишком поздно», – сказал им Граги. Она оторвала голову от материнского плеча и серьезно и прямо посмотрела той в глаза.

– Ты хочешь сказать, он ушел, как мы? Вот так?

– Вот так. – Губы матери шевельнулись, вдыхая силу в слова. – Он сказал «до свидания». Есть место, куда уходят Ши. Он что-то говорил о море. Он не умер. Теперь он не может умереть. Уже никогда. – И впервые ее губы задрожали от слез. Она снова обняла их и, отстранившись, пристально взглянула на них. – Вы не можете плакать? – спросила она.

Мев вздрогнула. Она промерзла до костей в своем мокром платье, и лишь там, где покоился дар Ши, тлело тепло. Она потерлась о щеку матери, ощутив мягкость кожи и вспомнив запах лилий, масла и металла.

И все же они его потеряли. Они не уследили за ним – и в том была и ее вина. Мев прикоснулась к дару Ши на своей шее, вспомнив, что он означает: но Элд шатался и рушился над ними, оседая вокруг. Горло ее засаднило.

– Моя госпожа. – То был голос Леннона из угла, дрожащий и еле слышный. – Прости меня, госпожа… Он ушел. Шихан ушел от нас.

Казалось, старик спит, прикорнув у очага. Лицо его было покойным и безмятежным.

– О боги, – прошептал Ризи, и голос у него сорвался. – Старик опередил нас.