Утром им предстояли похороны. Они не походили на то, о чем мечтал Шихан, – бесшумные, в темном рассвете, без эля и всенощных рассказов о былом: все слишком спешили и были обременены мыслями о своем господине. Они сложили старику курган из серых камней Кер Велла и поклялись возвести более высокий, когда дождутся лучших дней. Леннон обязался сложить песню в честь него – но пока ни о каком пении и речи быть не могло, пока обстоятельства не изменятся к худшему или к лучшему, так что арфист лишь остался у насыпи после того, как все разошлись, и посидел там, склонив голову на руки, – потом вернулся в замок, выпил чашу, вымыл лицо и принялся бродить меж навесов среди несчастных, бежавших за стены Кер Велла.

– Спой нам, – просили дети, что были более стойкими, – он всегда старался подбадривать их, ибо минувшая ночь была ужасной, и наступавший день не сулил добра.

– Цыц, – строго одергивали их старшие. – Он – арфист господина, и у него сегодня горе. Будьте почтительны.

И так вокруг него застывала тишина. Слухи росли от горестного молчания арфиста, от того, как снова укреплялась стена туч после ночной грозы, от шепотков, что передавались от одного стражника другому… ибо Бан Ши молчала. «Она выла по старику, – говорили люди. – Теперь господин будет жить».

Но на кухне говорили другое: «Из зала не приходит больше распоряжений. Что-то там не так».

И еще: «Его люди выходили прошлой ночью, а вернулись с его детьми, которые не покидали до того пределов стен. Ши заколдовала их».

«Господин мертв – это он покоится под курганом, а старик просто спрятался».

– Господин Киран ушел вчера ночью, – сообщил Барк собравшимся воинам, среди которых были Ризи, Маддок и Оуэн с южанами. Он произнес это громко и отчетливо, чтобы ни у кого не оставалось сомнений и никто бы не принялся ничего сочинять. Барк прокричал это во всю глотку, и крестьяне обступили тесную группу воинов и южан.

– Он не умер, вы слышите? А куда он ушел и зачем – это его дело; но он простился с госпожой перед уходом, и у него на это были веские причины. А остальное не для болтовни во дворе. Возвращайтесь к своим делам. Попридержите свои языки и предоставьте своему господину самому заниматься его делами. А пока нам предстоит управиться с Брадхитом – такова была воля господина.

Донал наблюдал за собравшимися. Он видел скорбные взгляды и изумление на лицах людей, повидавших в жизни слишком много бед. Но никто не подверг сомнению сказанное Барком – никто не ухмыльнулся и не принялся спорить. Люди слушали, и Барк говорил, что предстоит им сделать и как быстро.

Когда Барк закончил, Донал миновал Ризи, стоявшего у подножия лестницы, и поднялся наверх мимо Маддока и Оуэна. К нему теперь это не имело отношения. Приказы предназначались другим. Он отправился в зал присмотреть за Мев и Келли – это было последнее поручение его господина, и эта обязанность так и осталась на нем даже теперь, когда прибыла их южная родня.

В зале на скамье сидела верная Мурна, Мурна, прявшая при свете факела, который продолжал гореть над тюфяками, где спали дети у очага. Все здесь снова было приведено в порядок – одеяла были убраны – конечно же, об этом позаботилась Мурна, как она заботилась обо всем в замке.

Он устроился с ней по соседству в тепле еще не остывшего очага, находя утешение в присутствии Мурны и наблюдая за проворной работой ее пальцев, которые вытягивали нить из шерсти, – работой, за которой он так часто следил, пока выздоравливал. «Это был дар Ши Мурне, – думал он тогда, – прясть, прясть и прясть мир из хаоса и облегчение из боли». Когда Донал наконец вынырнул из спутавшихся дней и ночей своей болезни, ему было стыдно за то, что его видели в таком состоянии. Но Мурна ни единым движением не намекнула ему на это, более того – она бросала на него робкие девичьи взгляды, над которыми в другое время он бы посмеялся, – такая надежда таилась в них, и это в ее-то годы. В самую жестокую лихорадку с ним сидела его мать; но, когда вернулись воспоминания и нахлынули на него тысячей вопросов, рядом была Мурна – тогда Донал узнал, что она никогда не покидала стен Кер Велла, хотя пережила войну и осаду за ними. Она мало что знала о мире. Всю жизнь она пряла, занимаясь детьми и заботами замка, сначала служа госпоже Мередифь, а потом Бранвин, и была так же одинока в своем мире женщин, как какой-нибудь солдат в мире мужчин. И вдруг она оказалась в такой неожиданной компании с Доналом и робко делилась тем, чем могла, дорожа каждым мгновением его соседства… «Может ли существовать дружба между столь разными людьми? – думал он. – О, если бы она была моложе…»

Мурна продолжала прясть. Он смотрел на ее пальцы, на освещенное всполохами огня лицо. Как заботливо она приводила в порядок эту комнату и все остальные в течение всех этих страшных дней, бесшумно она мелькала все время рядом, словно защищая всех от всего. «И вправду защищая, – подумал Донал, – если любовь и верность что-нибудь еще значат в этом мире».

Зал казался необычно тихим – ни приказаний, ни распоряжений, которые обычно исходили отсюда. Измученная госпожа почивает, а господин… одним богам известно. А во дворе Барк готовился к отмщению – сгусток рыжеволосой ярости, он занимался всем – оружием, продовольствием, тягловым скотом и лошадьми.

Над ними снова смыкались тучи, залатывая дыры, прорванные ночной грозой. Бастионы вздымались все выше, и весь лес был во тьме, даже когда забрезжило утро и солнце поднялось над стеной туч. Солнечного времени становилось все меньше; и с севера тянулись зловещие метелки облаков, великое множество их, оттуда, где стоял на границе Роан.

И дрожь охватила Донала, когда он увидел это, – не то чтобы резкий страх, но иное чувство, соединившееся с остальными впечатлениями дня – криками Барка и шумом во дворе, перешептываниями, движениями и красками, – все стало казаться ему зловеще хрупким, как последний всплеск жизни.

«Перед кончиной, – думал он. – Перед тем как мир померкнет». И наконец Донал назвал словами то, чего опасался – силы Кер Велла слабеют, они готовятся не к тому, к чему стоило бы, а тем временем кольцо туч все сужается, как подступающие войска. Господин Киран ушел. «Не умер», – твердил он себе, но он помнил, как Киран упал с коня, помнил черные стрелы и восковую плоть, которая держалась за жизнь только благодаря камню… «Вернулся в Элд, вошел в него со всею обреченностью и оседлал эльфийского коня, чтобы из последних сил бороться с неизбежностью…»

«О, ступай, – мысленно обратился Донал к своему господину, – ступай туда, куда они уходят, и обрети мир, чем бы ни являлось это таяние». Он закрыл глаза и увидел холм у Кер Донна, и черный страшный ветер раздувал, разрывая в клочья, белый огонь Ши.

Донал вздрогнул, почувствовав, как судорога пробежала по его телу. Воздух казался тяжелым и затхлым.

Кто-то прикоснулся к нему – но это всего лишь Мурна положила ему руку на плечо.

– Успокойся, все хорошо.

– Им не нужно делать этого, – пробормотал он, вдруг отчетливо увидев двор и готовящиеся к отправке повозки и посредине всего Барка, направляющегося на север на защиту хуторов. – Не нужно. Север падет. О боги…

– Донал! – прошептала Мурна. Она стояла перед ним на коленях, сжимая его руки. Но только когда она потрясла их, Донал увидел ее. Ему все еще было холодно, и то, о чем он думал, пронеслось, как мимолетный сон.

– Прости, – смущенно промолвил он, забыв обо всем, словно о гаснущем видении.

– Успокойся, тебе нельзя утомляться. Ты задремал, сидя здесь, и что-то приснилось тебе. Ляг в свою постель и отдохни. Ты уже давно не делал этого.

И тогда Донал отстраненно подумал о бесплодности всего. Его часто мучили кошмары после Донна. Он вдруг испугался, что мог кричать во сне, и жар залил его. Он отвернулся и посмотрел на детей, спавших на матрасах. Он почувствовал, как болят от напряжения его плечи, как ломит кости.

– Если Элд падет, я стану лунными лучами и паутиной, – сорвались с его губ обрывки случайных мыслей, разрозненных, как все, что приходило теперь ему в голову. – О, лучше бы я остался там, где был, на скалах под Кер Донном.

– Т-с-с! – Мурна прижала пальцы к его губам, и в глазах ее отразилось страдание.

Он поймал ее руку и уже сам прильнул к ней губами. Но она была безутешна и казалась такой усталой. В глазах у нее стояли слезы и испуг.

– Мурна, – промолвил он, – если у Кер Велла есть герои, то ты – одна из них. Знаешь ли ты это?

– Почему? – спросила она в смущении.

– Потому что так оно и есть. – Донал отпустил ее руку, ибо она вся зарделась. Наверное, она сочла его слова пустой лестью, шуткой над беззащитной женщиной. Он почувствовал это и неловко встал. Немногим он дозволял видеть свои страдания, но Мурна была одной из немногих, и он покорился, не чувствуя сил, чтобы скрывать свою боль. Тревога грызла его. Опасения, мучившие Донала еще мгновение назад, казались теперь туманными, и он почувствовал потребность снова увидеть тучи, сделать что-то для защиты замка, хотя бы просто проводить войска, что отправлялись на границу. «Я и сам могу поехать, – мелькнуло у него в сумбуре мыслей. – На лошади я вполне ничего. Я могу удержать щит».

Но он вспомнил о детях и почувствовал облегчение, что у него есть предлог не отправляться на север, ибо он ощущал, что это было бы неверным решением.

– Донал? В чем дело? – спросила Мурна.

Он заморгал, возвращаясь из серой пустыни, где он был так одинок, неуверен и беззащитен, где порывы ветра уносили остатки надежды.

– Мев! – закричал он. – Келли!

– Донал… – оборвала его Мурна; но он уже бросился к детям и обхватил их расслабленные тельца, прижимая к себе как можно крепче.

– Просыпайтесь! – зашептал он им, пытаясь вернуть их оттуда, куда они ушли. – Возвращайтесь! Мев, Келли! Вы нужны вашей матери, слышите ли меня?

И они покорно вернулись.

– Донал, – промолвила Мев, и он приник к ее застывшему лицу.

– Мы здесь, – пробормотал Келли и, зашевелив руками, начал просыпаться.

– О боги, – выдохнула Мурна.

«Береги их, – сказал мой господин, – сердце Донала разрывало ему трудную клетку. – Береги их. Он все время знал о грозящей им опасности. А я еще хотел их бросить. О, просыпайтесь, просыпайтесь, слышите меня? Я знаю, где вы, и вам там не место. Возвращайтесь. Ну, возвращайтесь же».

– Как было темно, – промолвила Мев. – И свет задувало, Донал!

– Разбуди их мать! – сказал Донал яростно. – Мурна, разбуди ее, быстро!

Мурна бегом кинулась к лестнице.

И дрожь пронизала Келли, и он глубоко вздохнул – и вот оба наконец были здесь.

Но только удостоверившись в этом, Донал выпустил их из своих объятий. Мев протерла глаза. Они сидели, глядя на него, и в глазах их брезжила печаль от того, что держал их всего лишь он, а не тот, кого они любили больше жизни.

– Если б я мог уйти вместо него, – сказал им Донал, – о боги, я сделал бы это.

Мев заплакала, сидя среди одеял, и слезы заструились по ее щекам. Она утерла их и откинула назад спутавшиеся от сна волосы. Келли сидел, словно пораженный громом. Донал снова обнял обоих и закачал их у себя на коленях, хотя у него и болела раненая нога.

– Настало утро, – промолвил он, – и мир таков, каков он есть, и вы должны оставаться в нем.

Они ничего не ответили ему, ни слова.

– Ваш отец велел мне вас беречь, – проговорил Донал, – и так и будет.

За дверью послышались поспешные шаги. И вслед за Мурной вбежала их мать, растрепанная, как Мев, в простом белом платье с рассыпанными по плечам волосами.

И тогда Донал, превозмогая боль, поднялся на ноги, опираясь на камни очага и руку Мурны. Он смотрел, как Бранвин обняла детей, как те заплакали, как то и должно было быть, а потом Бранвин обрушилась на Мурну, ругая ее за их растрепанный вид и за то, что они спали здесь, а не у себя наверху. Она утерла лицо Келли рукавом, во всем проявляя строгости не меньше любви.

«Она не знает, что с ними было, какой они подвергались опасности, – с содроганием сердца подумал Донал. – И никогда не узнает». Бранвин пробудилась лишь ото сна, всего лишь сна, легкого ли, тяжелого, но это был сон и не более. «Она всего лишь прах, – думал он, – а в нем был дух, и она знает это». Печать смертности лежала на Бранвин. Она ссутулилась. И нынче утром от глаз ее разбегались морщины. Она оставила своих детей и повернулась к Доналу.

– Где Барк? – спросила она.

– С твоими двоюродными братьями. Собирают людей, отправляющихся на север.

Бранвин взглянула на него широко раскрытыми глазами.

– Нет, – промолвила она.

– Госпожа?

– Нет, они не пойдут.

– Госпожа, они мало чем могут помочь здесь, в Кер Велле. – Донал почувствовал, как жар залил его лицо. Он оборвал себя, вспомнив, с кем говорит. Он поглядел на Бранвин и увидел ее голубые глаза, бледные и бесстрастные. – Граница, – продолжил он, пытаясь исправить положение, – северные хутора – они не могут больше ждать.

Но Бранвин была уроженкой Кер Велла, вскормленной и воспитанной здесь. Она знала лишь то, что его необходимо защищать – об этом он тоже помнил.

– Они не пойдут, – повторила она, крепко сжав губы, отчего по щекам разбежались морщины, и прижала к себе детей, словно заслонившись ими. – Скажи это Барку.

– Я передам ему. – Донал бросил отчаянный взгляд на Мурну, склонил голову и поспешил прочь, зная, как Барк отреагирует на эти вести.

Она была непреклонна, когда, топоча ногами, наверх поднялся Барк, когда за ним вбежал Ризи с братьями, и Ризи повысил голос на нее, что говорило о том, в каком он был отчаянии и как негодовали воины. Оседланные лошади переминались во дворе, нагруженные повозки стояли за воротами, и возницы лишь ждали приказаний. Народ роптал по всему Кер Веллу в тревоге и смущении, напуганный не только зловеще нависавшим небом, но и резким изменением приказов своих военачальников.

– Благие боги, ты не можешь так поступать, – кричал Ризи. – Одно дело горе, но приносить ему в жертву свой народ бессмысленно. В этот час трещит твоя граница, но лошади готовы, войска стоят в доспехах, а двор полнится слухами.

– Король мертв, – ответила Бранвин. Она спокойно сидела в скромном синем платье, очень бледная, волосы были уже туго заплетены в косы. Казалось, облик ее вырезан из слоновой кости. – Ты понимаешь?

– Лаоклан мертв? – Ризи зашагал из угла в угол, и остальные бы с радостью последовали его примеру – до того всем было не по себе. Потом он замер, умиротворяюще протянув руки к Бранвин. – Ну что ж, меня не удивляет это, сестра, но откуда ты это знаешь?

– Мой муж сказал мне это, – спокойно ответила она непререкаемым тоном. – Перед уходом. Пошлите гонцов во все концы наших владений. До самых границ. Пусть все идут в замок, и велите Роану вернуться домой со всеми людьми.

– Госпожа сестрица, – мягко заметил Ризи, – господин Киран был в лихорадке.

Она поднялась с кресла, и на мгновение все в ужасе отпрянули, несмотря на ее малый рост.

– Брат, ты понял меня? Мой кузен Лаоклан мертв. Он ненавидел нас. Но он мертв. Они убили его, задушили его в постели после того, как не подействовали яды. Король убит.

Глаза Донала метнулись в угол, где рядом с сестрой сидел хрупкий рыжеволосый мальчик, и дрожь пробежала у него вдоль позвоночника. «О боги», – подумал он впервые, ибо до вчерашнего вечера был жив Киран и оставались возможности для дипломатии и заключения союзов; к тому же Лаоклан мог объявить кого-нибудь наследником. Но уже этим утром все изменилось. «Келли. Боги, боги, этот мальчик – король».

Молчание объяло всех. А возможный король с отчаянием взирал на окружающих, сжимая руку своей сестры.

– Сестра, – тогда промолвил Ризи, – если это так, у нас осталось немного времени. Если это правда, беда придет в долину очень быстро. Тем больше оснований заняться севером, чтоб мы потом смогли отразить нападение с запада, когда он обрушится на нас.

– Нет, – сказала Бранвин.

– Сестра, командуй в замке. И не суйся в дела войны.

– Я сказала – нет.

– Это ошибка, – промолвил Барк. – Госпожа, ты знаешь меня и знаешь, что я верен тебе, как был верен ему. Но я скажу то же. Оставь дела границ тем, кто разбирается в этом.

– Король мертв. – Она повысила голос, сразу лишившись спокойствия и достоинства. – И все наши силы должны быть собраны здесь. И муж мой не мертв, Барк. Он ушел, но он не мертв. И ты все еще его человек, не забывай об этом.

Барк склонил голову, а затем горестно поднял ее. Его мысли были ясны.

– Госпожа, где бы он ни был… но положение на границе… не терпит отлагательств.

– Барк, он посмотрел на меня. Это было последнее, последнее, что он сказал. Он смотрел на меня так же ясно, как я смотрю на тебя: «Бранвин, – промолвил он, – рассчитывай на Дру. Ступай к нему, если потребуется. И торопись».

– Не может быть, – мрачно промолвил Ризи. – Это невозможно: по крайней мере, сейчас это нелегкий путь. Даже нам с трудом удалось осуществить его. Лучше сейчас обезопасить северные пределы, а потом все силы бросить на запад.

– Они поползут меж холмов, как муравьи, – сказала Бранвин.

– Вполне возможно, госпожа, но это их приведет в наши руки. Оуэн, Маддок и я – неужто ты думаешь, что кто-либо из жителей долины превзойдет нас в бою в холмах? Пусть попробуют. Мы будем стоять здесь.

– Донал, – простерев руки, Бранвин обернулась к нему. – Донкад. Короля убил Донкад. Ты меня понимаешь?

Дрожь охватила Донала – разбитые кости заныли от воспоминаний, всколыхнув страх и сомнения в его душе.

– Барк, – промолвил он, – Барк, у него есть союзники… О боги, Ризи, Бурые холмы и север – слишком многое движется на нас… Я видел это, и это не войска. Гораздо хуже. Наверное, она права.

И все обернулись к нему с жалостью во взоре. Барк заправил руки за свой ремень, потом, нахмурившись, взглянул на Бранвин.

– Донал останется здесь, – сказал он, – командовать обороной. Ты моя госпожа, но господина нет, и пока он не появится здесь снова, я буду выполнять его последние распоряжения, и хочу напомнить, что я вернулся в замок без его разрешения на это. Ризи, Оуэн, Маддок…

Краска залила щеки Бранвин.

– Я сказала, – промолвила она. – Но ты отказываешься слушать. – Губы ее задрожали, глаза наполнились слезами. – Ну что ж, ступай. И поступай как знаешь, Барк. Хотя бы ты останешься, Донал.

Донал неподвижно стоял, чувствуя, что лицо его пылает, а Барк и Ризи с братьями, бряцая оружием, удалялись вниз по лестнице; и взор его помутился, стал страдальческим и горьким.

– Ну? – резко спросила Бранвин. И Мурна стояла рядом, присутствуя при этом. И краем глаза он видел детей, сидящих в углу.

– Я выйду с твоего разрешения, – горестно пробормотал Донал, – проводить братьев.

Бранвин кивнула и повернулась к нему боком, найдя себе занятие со связкой трав и склянок, стоявших в ее углу.

Ворота были раскрыты. Повозки со скрипом уже тянулись по дороге.

– Будьте осторожны, – промолвил Донал, глядя на Барка, проезжавшего мимо, и Барк, придержав лошадь, отъехал в сторону.

– Донал. – И Барк замер на мгновение, нахмурив лоб, потом соскочил с седла и заключил Донала в объятия.

Донал ответил ему тем же и, отстранившись, заглянул Барку в глаза.

– Будьте осторожны, – упрямо повторил он. Страх подступал к горлу, как тошнота. Он смотрел, как мимо проезжали всадники – почти все силы Кер Велла. Не глядя, он знал, на что похоже небо над головой. «Донкад, – звенело у него в ушах в такт лязгу оружия, – Донкад, Донкад». – Скорее возвращайтесь назад.

Страх был написан слишком явно на его лице – он породил сожаление во взгляде Барка, не привыкшего к подобной слабости.

– Брат… – промолвил он и закусил губу, решив не говорить того, что собирался. – Позаботься обо всем здесь. А мы вернемся, как только сможем.

И руки Барка последний раз сжали плечи Донала. Он застыл, а его двоюродный брат, вскочив в седло, галопом опередил колонну, изогнувшуюся по направлению к северу. Сердце Донала помертвело, ибо отважные цвета знамен Кер Велла и черные стяги сыновей Дру, грохот копыт и бряцанье оружия удалялись на север, где громоздились новые бастионы туч. На стенах стояли люди, облепив их со всех сторон, но мало кто издавал приветственные кличи – стояла тишина, несвойственная Кер Веллу.

– Сын.

К Доналу подошла мать. Он повернулся к ней, и выражение ее лица изменилось, став тише и спокойней. Его мать была высокой женщиной с подернутыми сединой волосами и полными жизни глазами.

– Пойдем, – с житейской мудростью сказала она, желая утешить сына, как в юные годы, когда он разбивал коленки, падал или проигрывал состязания, пока он не решил, что вырос, и не сбежал в Кер Велл. – Пойдем, я свободна сегодня утром. Позавтракай со мной.

Но он нуждался не в трапезе. В зале его ждала госпожа; у него были свои обязанности, и Донал не мог попусту тратить время – взгляд Барка все еще жег его нутро, и если Бранвин и Мурна занимались детьми, он мог посвятить себя делам во дворе. Люди должны были видеть его, одно его присутствие могло пресечь сплетни.

И он оставался на виду – народ глазел на него и шептался. За завтраком он выпил лишь чашу сидра и съел кусочек хлеба, пока мать его болтала обо всем на свете за исключением войны. Донал сидел на мешке с провизией у кухонной двери, а мимо пробегали туда и сюда дети, женщины носили воду и припасы, даже забредали непослушные козы. Большинство населения Кер Велла теперь составляли женщины – юные, в расцвете лет и старухи. И он слушал рассказы матери о соседях и кухонные сплетни, а на солнце играли дети в салки (хоть за стенами и нависла тень), так пронзительно визжа, что эти звуки сводили Донала с ума и злили, но уже в следующее мгновение он понимал, что нет для него ничего дороже. Мать не спрашивала о том, что делается в замке, – нет, у нее не было никакого желания идти туда. У нее были свои подруги и соседи, и она рассказывала сыну о них, о простых мелочах, и он почувствовал, что она, как и Мурна, мудра в своей невинности. И проходившие мимо задерживались рядом с ними, делая вид, что замешкались по какой-то причине или зашли по делу. И Донал видел внимательные глаза женщин, думающих о своих сыновьях, мужьях, братьях; тогда как он – калека, переломанный и никчемный, был брошен, чтобы командовать горсткой тех, кто оставался в Кер Велле.

И он поднял глаза и увидел, как прекрасна его мать и с каким почтением к ней относятся остальные. Она всегда была такой – полной здравого смысла. Отец полюбил ее за это, а сам Донал лишь этим утром в Кер Велле разглядел, какой была его мать.

И тогда внутри его, прогоняя страх, зародился несказанный покой, он словно понял о мире больше, чем знал до сих пор. Он понял, что должен делать и как выполнить свою клятву в верности господину.

– Мне надо вернуться в замок, – невольно вырвалось у Донала. – Меня ждут дела… – Он услышал, как затаили дыхание присутствующие. – Мой господин оставил распоряжения – их надо выполнить. – Мать сидела спокойно, не сводя с него своих ясных глаз, – она знала, что он делает. – Если спросят, скажи им так. – Он сжал ее руку, лежащую на коленях, и заглянул в глаза. – Наш господин не погиб. Я был там, где он сейчас. И я оттуда вернулся. Он ушел, чтобы вылечиться. Как я. Это им тоже скажи.

Донал поднялся. И мать его встала за ним. Он стал лжецом и не стыдился этого. Склонившись, он поцеловал ее в лоб, а потом подставил ей для поцелуя свою щеку. Он пошел прочь, не хромая, хоть кости у него и болели.

Он пересек двор и начал подниматься по лестнице, провожаемый сотней безмолвных взглядов. Донал чувствовал их спиной. И стоило ему подняться, как двор затопил гомон женских голосов. Он не стал оглядываться, но повернул на внутреннюю лестницу и еще выше через библиотеку в зал.

– Ну? – спросила Бранвин, оторвавшись от расчесывания волос Мев.

– Все в порядке, госпожа. Они отправились, вот и все. Не так давно. Я был во дворе. Завтракал.

Бранвин поджала губы, а Мев горестно обхватила себя руками, опустив голову. Ее рыжие волосы поблескивали и рассыпались искрами под гребешком.

– А где может быть Леннон? – спросила Бранвин.

– Где-то здесь. Я не видел его после похорон.

– Так. Хорошо. – Еще несколько взмахов гребнем. – А теперь слушай мои утренние распоряжения. Доставь в замок всех имеющихся у нас лошадей – кобыл и жеребят. Собери все повозки, оставленные нам Барком, и все оружие. Завтра мы отправимся на юг. Все живые души прочь из Кер Велла.

– Госпожа… – Вся уверенность покинула Донала, отступив перед доводами рассудка. – Тогда пошли гонца за Барком. Пусть заставит вернуться его и Ризи.

Но Бранвин продолжала расчесывать волосы Мев, а Келли – молоть травы Бранвин. Талисман на его шее яростно раскачивался от резких движений его руки. Во всем этом было безумие – в этих привычных вещах, в том, что Бранвин настойчиво продолжала заниматься ими. Воздух благоухал розмарином и горем.

– Если бы они послушались, они бы не уехали, – сказала Бранвин. – Верен ли ты мне, Донал?

– Госпожа, эти люди тоже верны тебе. Просто они видят опасность…

– Я тоже вижу.

– Я поеду за ними, уговорю… если бы я поддержал тебя, возможно, они остались бы, чтобы укрепить Кер Велл.

Рука Бранвин застыла в воздухе. Она похлопала Мев по плечу и отпустила ее. Но Мев с широко раскрытыми глазами не стронулась с места. Бранвин смотрела на Донала, не отводя глаз.

– Ты, верно, не расслышал меня. А Барк тебя оставил, чтобы удержать меня, – промолвила она, – ибо он понимал опасность. Нет. Никого не посылать за ними. Собрать последних хуторян – разослать гонцов.

– Люд во дворе испугается.

– Говори, что хочешь. Пошли мальчиков Шона – они умеют держать язык за зубами. Отыщи Леннона. И Кована. Все должны быть готовы. Говори, что хочешь. Собери все оружие, даже сломанное, что можно починить, и всех, кто в состоянии держать его в руках. А главное – чтоб все были заняты делом. Сумеешь ли сделать все это?

– Да, госпожа. – Донал взглянул на Мурну, потом на обоих детей и дольше всего задержал взгляд на Бранвин. – Что ты собираешься делать? Госпожа, тебя не было рядом, когда Ризи рассказывал нам, что они видели на южной дороге. Твари рыскают там, похищая людей и лошадей. Лес смертельно опасен.

– Ши защитит нас. Ради моих детей она спасет нас всех.

Безумие играло в глазах Бранвин и страх. И то и другое передавалось окружающим.

– Госпожа… ради тех, кто на улице, там во дворе, кто сможет вынести осаду и пережить ее – с полдюжиной людей я отвезу тебя на юг к господину Дру. Если ты считаешь, что этот риск оправдан. Но отправляться в путь со стариками и грудными младенцами – боги, о, госпожа, по лесной тропе не пройдут повозки и телеги. У нас не хватит лошадей, чтоб посадить всех верхом.

– Донал, на трон в Дун-на-Хейвине взошел Донкад. Ты лучше всех знаком с его характером.

– Да, – ответил Донал, помолчав. «О, Барк, вернись домой, вернись скорее, уговори госпожу». – Но, приди Донкад в долину, он не станет тратить время на Кер Велл, если нас тут не будет.

– Ты думаешь, Кер Велл сможет сравняться с ними по числу воинов. Ты никогда не видел, какое войско может собрать Дун-на-Хейвин. Что ж, зато видела я. Ты думаешь, они не смогут разделить эти силы и, обрушившись на Кер Велл, развязать руки Даву, Брадхиту и Ан Бегу? Смогут. – Она снова привлекла к себе дочь. И Келли подошел и встал с ними рядом. Морщины стали глубже на лице Бранвин после последних ужасных дней. – Это слово моего мужа, Донал. Ты не веришь ему?

– Я видела Кер Велл сожженным, – промолвила Мев, еле шевеля губами. – Мне снилось это прошлой ночью, Донал. Я думаю, что это правда.

Мир показался Доналу холодным и хрупким. Он, не мигая, смотрел на них и на мальчика-короля, вставшего рядом, – рыжеволосого, с закатанными рукавами и руками, запачканными корешками и травами.

– Я сделаю, что могу, – сказал Донал Бранвин. Он не мог поверить, что в отсутствие господина им предстоит решать столь роковые вопросы. Ши защитит их – верила госпожа. Но сам он жил с болью в костях, воспоминаниями о скалах и меркнущем свете.

«Ши исчезла – вот в чем дело», – думал он, спускаясь по лестнице. Он хромал, придерживаясь руками, чтоб не упасть, это он – хранитель Кер Велла. А вокруг себя он видел камни и всполохи молний и клочья Ши, рассеянные черными ветрами.

Ши растаяла, и Киран ушел путем Ши; и даже там, должно быть, не было спасения, иначе господин укрыл бы своих детей. И Бранвин слепо надеялась миновать лес – надеялась, ибо у нее не было другой надежды. Но Мев являлись видения.

«Твой брат ушел, – прошептала темная фигура. – Исчез».

Донкад вздрогнул и повернулся на голос в пустынной тишине мрачного зала Дун-на-Хейвина. Войска окружали замок – его воины и пришедшие из других земель, слетевшиеся, как стервятники, на смерть короля, но среди них был и один орел.

– Что, умер? – прошептал он вслух. Но чужой голос заполнял его, холодный, как лед.

«Вчера ночью. – Голос мягкий, как паутина. – Бан Ши пела об этом. Киран из Кер Велла, уроженец Донна, муж Бранвин ушел».

Донкад опустился на аскетичный деревянный трон – его словно ударили молотом по сердцу. Слезы подступили к глазам, но и облегчение охватило его. «Умер… от ран, нанесенных Ан Бегом?»

«Умер… – Голос стал еще тише. – Да, почти. По крайней мере, настолько же мертв, насколько может быть мертвым Ши».

Это был коварный удар. Донкад огляделся, но вокруг никого не было видно. «Так мертв он или нет, ты, дух?»

«Какая разница. В нем становилось все меньше и меньше человека. Теперь у него нет границ. В это самое мгновение он может быть здесь или являться по ночам к твоей постели. С легкостью он сможет приходить куда угодно. Он будет по-прежнему защищать свой замок и своего сына всеми имеющимися у него средствами – а этих средств немало».

Дрожь охватила Донкада. Ему становилось все холоднее, словно тепло вытекало из него навсегда. Это была правда: у него был племянник – наследник трона через Меру, Эвальда и Бранвин, и все эти собравшиеся войска знали это. И ничего не стоило объявиться мятежнику, который поднимет всех именем мальчика, чтобы они могли воспитать его, как им угодно, когда он окажется в их властолюбивых руках.

«И это первая опасность», – подумал Донкад – хотя кто знает, ему принадлежала эта мысль или его темному советчику, который так слился с ним теперь, что уже невозможно было отличить одного от другого. «Мальчик Келли. Наследник Лаоклана, сын моего брата и родня Дру. В Кер Велле, рядом с Ши».

– Это безумие, – сказал Леннон. Его светло-голубые глаза были затуманены элем, когда Донал нашел его рядом с кухней, – слишком много любимых он потерял, к тому же и небо все больше темнело.

– Не говори никому ни звука, – промолвил Донал. – Лишь помоги мне в спокойствии удержать народ. Ступай к людям. Узнай, сколько из них находится здесь и сколько из них могут ехать верхом, хоть как-нибудь. И скольких придется везти.

– Да, – ответил арфист, у которого был дар держать в памяти многие вещи и цифры.

– На юг, – повторил Шон, когда Донал пришел к нему в конюшню. – О боги. С повозками?

– Лучше в руки Ши, чем на милость Донкада, – ответил Донал. – В этом я могу поклясться. Не болтай ни о чем. Разошли своих мальчиков за хуторянами. Пусть все соберутся к закату. И скажи им, чтоб были осторожны.

И наконец он приказал Ковану, который ухаживал за Илерой Кирана, упрямо и верно, как всегда по утрам:

– Всех лошадей, Кован. Всех до единой. Мы не оставим ни одной разбойникам Ан Бега. Всех привести в замок. И быков для повозок.

– Да, – задумчиво поджав губы, ответил Кован. Не отрываясь от своего дела, он подозвал мальчика и дал ему указания.

Так шла подготовка. А слухи все ползли: «Враг близок. Граница прорвана. От этого вся эта беготня».

Донал не опровергал этих слухов. Они были ему на руку. Он появлялся тут и там со встревоженно хмурым видом и уже не заботился о том, кто что подумает.

– Это правда? – спросила его мать. – Северу грозит опасность?

И тогда он решил довериться еще одной душе.

– Возможно. Мама, мы уходим на юг. И очень скоро. На то есть веские причины. Хотя пока я не могу о них сказать. И если Барка действительно отбросили назад, то мы должны уходить как можно скорее: ради спасения наших жизней мы должны идти и укрыться у господина Дру, пока все не закончится. Ты знаешь крестьянок, на которых можно положиться? Назови мне их имена – тех, кто может повлиять на остальных.

Она сомкнула губы, нахмурилась и назвала.

Кузница работала вовсю – ковалось железо, чинились колеса. Леннон мелькал тут и там, как рыба во встревоженных водах, навещая беженцев, исполняя песенки, чтобы отвлечь от невзгод, интересуясь здоровьем того старика и этой старухи или возрастом какого-нибудь младенца. Шон и Кован привели лошадей – негодующих кобылиц и жеребят, старых меринов, привыкших к вольной жизни и теперь демонстрирующих свой характер, и, наконец, быков, которые тяжело двигались мимо укрытий и даже свернули один навес под вой и возмущенные крики старух.

Донал переходил от места к месту, занимая пажей и крестьянских юношей заточкой оружия, а старым воинам поручая более тонкое дело по ремонту конской упряжи, принесенной со складов. Он старался быть на людях как можно больше: и если не вмешивался детально во все подробности, то хотя бы хвалил то, что делали опытные люди. И все большему количеству людей он доверял свою тайну, беря с них, где надо, клятву, чтоб они молчали.

Но даже молчание порождало слухи. «Слишком тихо», – начинали звучать голоса. «Почему молчат те, кому все известно?» Он слышал и другие шепотки, смысл которых не мог разобрать, и это вселяло в него беспокойство. А всякий раз как он оказывался на стене, он не мог удержаться, чтобы не посмотреть на север, уповая на то, что увидит каких-либо всадников – может, Барка и Ризи с Роаном, возвращающихся домой; но на самом деле он опасался увидеть крупное конное войско – Кер Дав и Брадхит, которые могли возникнуть на горизонте. И по-прежнему их окружало все то же плотное кольцо туч: «Нам придется миновать его, если мы едем на юг, придется погрузиться в эту мглу».

И от этих промозглых мыслей он механически повторял себе: «Господин Киран знал бы, что нам делать».

И голова его кружилась, и тогда он вспоминал, почему они все это делали и что Кирана не было в замке и, скорее всего, не будет уже никогда, что ничто не вернется к тому, как было, и их больше не ждут ни лето, ни осень, ни зима, ни весна никогда-никогда-никогда.

«О боги», – думал Донал тогда, и сердце его сжимало свинцовой болью, и его охватывало непреодолимое желание подняться в зал хотя бы для того, чтобы убедиться, что их не постигло какое-нибудь новое несчастье. «Никто не знает, как заботиться о них», – думал он о Мев и Келли, вспоминая, что те обладают волшебным даром и способны на все в своем отчаянии. «Я знаю. Я могу. О боги. Мурна, моя госпожа, не отпускайте их никуда».

Но ему хватало своих забот. Пора было считать лошадей – Леннон принес ему сведения о количестве людей.

– Объясни мне, – попросил он Леннона, растерявшись от изобилия цифр; и они уселись на корточках у лестницы, мешая пройти всем и каждому, и Леннон принялся писать цифры на земле, подробно объясняя их смысл.

– Самые крепкие должны получить хороших лошадей, – сказал Донал. – И поедут они впереди. И загружать их не надо – нельзя утомлять ни лошадей, ни этих людей, ибо это наша защита.

– Хорошо, – откликнулся Леннон, – но как мы поступим с теми, кто останется без лошадей?

Доналу нечего было ответить. И Леннон покинул его, ничего более не сказав. Не поднимаясь со ступеней, Донал обхватил руками раскалывающуюся от боли голову, но тут же вспомнил, что за ним следят люди, и заставил себя подняться.

Пала мгла – наступили резкие сумерки. Зарокотал гром. Донал поднял голову и взглянул на стену туч, громоздящуюся над ними. Темная полоса, оторвавшись от нее, протянулась к северу. Еще одна метелка на чистом лоскутке неба. Дрожь пробежала по его спине.

– Донал, – сверху раздался голос, высокий и чистый. Он поднял голову и увидел Мев и Келли.

– Ступайте в замок, – ответил он. Ему было страшно из-за этих туч. Весь Кер Велл казался ему беззащитным, предоставленным на милость бури и молний. – Возвращайтесь в зал!

Небо раскололось от грома. Дети вздрогнули и посмотрели вверх. Не обращая внимания на боль, Донал кинулся к ним, и вдруг на фоне камней Кер Велла ему предстала другая картина – приграничные холмы, покрытые мглою, сцепившиеся в схватке войска, разбитые наголову отряды и люди, умирающие под дождем черных стрел. «Погибли», – подумал он, застыв с поднятой ногой на ступенях, и, словно от вспышки молнии, он вспомнил, что ему снилось это под угро. «Север пал. Роан!»

– Донал… – Его обхватили детские руки, сжимая ладони и обнимая за пояс. Он подхватил обоих и понес в замок, спотыкаясь от боли.

Поднялся холодный ветер, вздымавший вихри пыли и валивший их с ног. Он внес детей внутрь, где они были хоть как-то защищены, и закрыл дверь.

– Ветер дует на север, – промолвил Келли. – Тучи движутся к северу.

Так и было: все больше метелок отрывалось от грозовой стены, и, словно клочья черной шерсти, подвластные невидимой руке, они неслись на север.

– Как пряжа, – сказала Мев. – Смотрите! А вон под ними уже новые, с севера.

Сверкнула молния. Со двора раздались крики ужаса и плач детей.

– Ступайте в замок, – закричал Донал. Он взбежал на стену и обратился к мечущимся людям: – Всем укрыться! Ступайте в Старый зал! Прячьтесь в казармах! Двери там открыты!

Ветер вздымал вихри песка, скопившегося у ступеней. Откуда ни возьмись выбежал Леннон, как младенца, прижимая к груди свою арфу, и бросился вверх по лестнице. Сорвало навес над кухней, горы горшков перевернулись и, сталкиваясь, стали кататься по двору. Отбившаяся лошадь металась между стен и ржала, пугаясь гремящих горшков и бегущих детей.

– Донал! – раздался за его спиной голос Мурны. Он стоял, глядя за стены. Солнце исчезало. Их накрывала мгла. Завывал ветер. Если бы он позволил себе, он увидел бы истинный мрак и молнии, как в ту ночь возле Донна.

– Донал! – Чьи-то руки схватили его. То был Леннон, старавшийся затащить его в укрытие. Хлопнула дверь, и Мурна задвинула засов. Мев и Келли обняли Донала, словно боялись, что он тоже растает, и он вслепую прижал их к себе и двинулся вверх по лестнице, а тем временем гром сотрясал камни замка.

Бранвин сидела в зале у очага.

– Это случилось, – промолвил Донал. Дети молчали, дрожа, ибо обладали слишком острым зрением. Донал не отпускал их руки. – Госпожа Бранвин, граница прорвана.

Ее это ничуть не удивило. Она просто подняла на него глаза, в которых не было слез. Она была как камень, лед, сама неподвижность.

– Значит Барк теперь вернется домой, – ответила она. – Если ему удастся. И вместе с ним Ризи.

– Нет, – возразил Леннон. – Скорее всего, они уже в Лоуберне. Если Роан отступает, Барк остановится там, чтобы прикрыть его.

– Он не должен, – воскликнула Мев. Зубы у нее стучали. Донал обхватил ее за плечи. – Приближается. Что-то темное – «тьма на вашем пути», – сказал он, он так сказал мне.

– Тихо, – оборвал ее Келли. – Мев, не надо.

На мгновение она похолодела. Донал почувствовал это – как если бы ее кожи коснулся ледяной зимний ветер.

– Мев, – позвал он ее. – Не исчезай, оставайся здесь.

Элд трещал. Некогда серебряные, деревья осыпались золотом в темноте, листья низвергались водопадом на холмы, теряя свое сияние, – это было видно даже в лучах рассвета.

На мгновение повисла тишина, но вот снова подул ветер, срывая новые листья, и солнце словно замешкалось – стоит ли вообще всходить.

Ночной холод не убывал. Арафель неподвижно сидела посредине рощи, опустив голову на колени и обхватив руками свой меч. Свет лунного камня померк, затуманенный мглою, и она не могла заставить себя смотреть на него.

Тьма подползала между деревьев, черпая силу в ее отчаянии. И шепот теней доносился отовсюду.

Потом она подняла голову и сжала рукоять меча, и вспыхнул серебряный свет.

– Где твоя кобылица? – кто-то насмешливо спросил ее. – Знаешь ли ты это, Дина Ши? Она убежала, как и твой человек? Или кто-то похитил ее?

– Их было двое, – откликнулся другой, и глаза его вспыхнули, как лампады в темноте, – но она потеряла обоих.

Сердце Арафели похолодело. Она встала и подняла меч перед собой.

– Что значит убежали? Говори яснее, тварь.

Они снова отпрянули во тьму. Их было много – высоких стройных Ши с бледными лицами. И все они были при оружии и доспехах, и восходящее солнце просвечивало их насквозь.

– Сгиньте! – воскликнула Арафель. – Вернитесь в Дун Гол! Прочь из Элда!

Они исчезли. Осторожность их еще не покинула. Рана ее болела. Острие меча опустилось на землю, пронзая золотые листья, потерявшие свое серебро. Листья продолжали падать, кружась вокруг нее, бесшумно и одиноко; и тоска охватила Арафель – как они были прекрасны даже сейчас, как прекрасны и горды, и сколько в них было истинной сути Ши.

– Финела, – прошептала она, и громче: – Финела.

Начался дождь, холодный, как смерть: он туманил пробивавшийся день, превращал листья в мокрый ковер, посылал дрожь в ее кости. Как и опадавшие листья, он возвещал перемены. Даже Митиль, младшее из деревьев, зеленело лишь на макушке, и не одну дюжину листьев сорвали яростные атаки ветра.

– Финела.

Рядом послышалось дыхание. Эльфийская кобылица, мокрая от дождя, стояла рядом, вскинув светлую голову и раздувая ноздри.

– Ты все-таки здесь, – промолвила Арафель и содрогнулась от того, что сомнения было так легко заронить ей в сердце; как дождь, как смерть деревьев, незаметно она лишалась сил. И Финела стояла в недоумении, словно эти сомнения легли теперь между ними.

Арафель подошла к кобылице и протянула ей руку. Доверчивое и нежное дыхание было ей ответом. Ночь миновала, занимался эльфийский день, пусть даже серый и туманный. Время – смертное время – сколько его прошло?

«Киран – Киран – Киран!»

«Убежал», – шепотом откликнулись ей голоса. Она что-то ощущала, но ощущения эти изменились, сильно изменились. Она чувствовала чье-то присутствие, когда пыталась пробиться сквозь мглу, сквозь темницу черных деревьев.

– Аодан, – пробормотала Арафель, но камень откликнулся лишь болью и холодом. – Что с Аоданом, Финела? – она погладила влажную шею и почувствовала нетерпеливую дрожь. Безумный, полный страха глаз смотрел на нее. «Пойдем, – говорил он. – Пойдем. Еще можно попытаться что-то сделать».

Она вложила меч в ножны, схватилась за гриву и взлетела на спину кобылицы. Финела двинулась вперед в рокоте грома, перемещаясь из одного мира в другой в мгновение ока. Арафель многое потеряла за эту длинную ночь. День обещал быть коротким и тусклым, и все же то был ее день, когда дроу должен исчезнуть.

«Киран», – подумала она и содрогнулась от того, чем откликнулся ей камень – пустынной, затерянной дымкой, куда не проникало никакое солнце.

– Аодан! – позвала она, и имена неразрывно слились в их общей судьбе.

Она спокойно въехала в смертный Элд. Но и тут не было никакого признака их присутствия.

– Госпожа Смерть! – позвала она. Но и той не было здесь.

Лишь воспоминания об Элде остались в этом мире. «На память, – сказала однажды она, – на память, что Элд истинен».

И еще вот что: «Я дала им дар отыскивать».

Гром рокотал ночью. Мев изо всех сил старалась быть смелой и все равно дрожала, хоть и завернутая в одеяла, в тепле очага, среди тех, кого любила.

«Огонь», – думала она. И ей казалось, что ручной огонь очага лижет пол, сбегает по лестнице, отрезая им путь к спасению. Дар Ши щипал ей горло, а когда она закрывала глаза, вокруг была мгла. И брат ее бродил тоже в этом тумане, и оба они боялись чего-то безымянного.

Отец бы позвал их назад, но его не было с ними, и они не были знакомы с этим местом.

– Мев, – это был Донал. Его мозолистая рука нежно прикоснулась к ее пальцам. – Келли.

И они снова вернулись в зал, в серые каменные стены. Рядом были Мурна и Донал. Мать спала в своем кресле, и Леннон клевал носом под ровный шум дождя по крыше у них над головой. Все было как в ту ночь, в последнюю ночь – страшный дождь, когда их отец лежал в постели.

– Леннон, – сказала Мурна. – Сыграй, сыграй нам.

Арфист приподнял голову, несмотря на усталость, установил арфу, на которую облокачивался, и пустил свои пальцы бродить по струнам, извлекая из них светлую музыку, нежную и печальную, под аккомпанемент дождя.

«Это песня Ши», – подумала Мев, и, пока двигались пальцы арфиста, зал словно погрузился в волшебство.

Но стоило оборваться песне, и тишина показалась еще мрачнее и тяжелее, чем прежде.

Временами Мев казалось, что она слышит лошадей и свист стрел – эти звуки были знакомы ей лишь по учениям, но затем последовали хриплые крики. Она слышала лязг металла и вдыхала запах железа, отравлявшего воздух. Она опустила голову на руки, но звуки ее не оставляли.

И все же ненадолго к ней пришел настоящий сон. Донал обнимал ее и Келли – так она и отдохнула, прильнув к его груди, и Мурна сидела рядом с ними.

Свет начал меркнуть. Ее день был теперь не длиннее смертного, тогда как ночи казались бесконечными, а эта будет длиннее всех. Солнце вставало в смертном мире. Двигались войска. Берега Аргиада покрывала мгла.

Но Финела в неутомимых поисках лишь перепрыгивала из этого мира в иной.

И в водах Керберна она нашла его – тихое создание, зловеще прятавшееся в тени.

– Выходи, – промолвила Арафель в лучах смертного рассвета; оно кинулось в Элд, меняя форму, но Финела была быстрее. Оно снова, дрожа, вернулось в смертный мир и забилось меж скал, где пряталось до этого.

– Отчаяние твое имя, – промолвила Арафель. – Андохас. – И она выхватила со свистом меч из ножен, и воды содрогнулись. – Ты вторгся в мои владения, слышишь меня?

Тварь отпрянула дальше. Два бледных глаза поблескивали лунным светом под водой.

– Где он, фиатас?

Лунные глаза всплыли. И бледное лицо рассекло поверхность воды. Воздух задрожал от воя.

– Я предупреждаю, я лишь предупреждаю, Дина Ши.

– Злобная, гнусная тварь! Госпожа Смерть терпелива! Я – нет, по крайней мере, не жди терпения от меня сегодня… Андохас. Отвечай мне!

– Он бежал, бежал, бежал. Другая жизнь закончилась. – И Бан Ши нырнула в эльфийскую ночь; но Финела не потеряла ее.

– Куда? – спросила Арафель.

– Темен мне, темен его путь. Смерть потеряла его. – И Бан Ши, став странной бледной рыбой, еще глубже нырнула в темные владения Смерти, оставив на поверхности Керберна лишь рябь. И в те пределы Финела не осмеливалась вступать непрошенно.

– Люди, – прошептал далекий голос, – люди предали тебя, Арафель, Аовель, чье имя Радость. Аовель. Аовель – радость и смерть… о, Арафель, Арафель, Арафель…

– Нет, – промолвила она так же тихо. – Нет. Ты не получил его. Сюда, Далъет, ко мне, приди ко мне, Далъет, мой брат.

И шепот ее полетел, скользя сквозь туманы и призрачные ветви того, иного Элда. Она сжала лунно-зеленый камень и извлекла из него звуки арфы, эльфийскую песнь ныне уже сломанного инструмента. Эта музыка обладала властью. Она зазвучала во всех трех ипостасях Элда. Она звучала вовеки, ибо арфа была сломана, и Арафель была бессильна изменить ее последнюю песнь. Мелодия окутывала и увлекала, обладая волшебством; и в ней было человеческое, ибо сложил ее человек.

Она достигла стен Кер Велла, где висела эта арфа, она достигла Дун-на-Хейвина, где ее слушали короли, она достигла долины, где ранним утром Донкад скакал на черном могучем коне. Глаза у коня были зелеными и то и дело меняли свой цвет. И Донкад казался иным своим воинам или, может, они еще никогда не видели, чтобы он так был вдохновлен своей целью: он был статен и странен и сидел прямо, как юноша; никто не рисковал посмотреть ему в глаза, точно так же, как никто не смотрел в глаза лошади.

Двигались знамена. И наконечники бесчисленных копий тускло поблескивали в зеленовато-туманном утре – то были войска долины. Там были лучники и люди Боглаха со своими господами. Они собрались к смертному одру Лаоклана, чтобы поживиться, чем можно было, чтобы ухватить власть, но сами пали ее жертвой: и теперь никто не сомневался, кто здесь опаснее всех.

«Славься! – вздымался крик к мутному небу. – Славься Донкад-король!» – И холмы звенели от этого клича, вздыхая, как море.

«Король», – прошептал чей-то голос, став собственным внутренним голосом Донкада. «О, мой нежный, я скажу тебе больше. Твои мечты – ничто рядом с моими. Король – лишь начало всего. Кер Велл был когда-то нашим, как и Кер Донн, но носили они иные имена. Я научу тебя, как называть их. Из всего человечества останешься лишь ты, моя душа, мой внутренний свет. Ты хотел отбросить Элд, я его повергну и восстановлю мир, каким он был прежде. И ты увидишь, душа, все чудеса – драгоценности, сияющие, как солнце и луна, красоту и радость, все редкости, которых не видел ни один человек. Мы очистим мир и будем владеть им».

Он теперь не боялся ни брата, ни войск, ни теней. А менее всего Ши. Донкад оглядывался, и люди содрогались от его взгляда. И пустив лошадь галопом, он ринулся вперед.

Звуки арфы достигли слуха и еще одного существа, затерянного в холодном тумане. Аодан замедлил шаг, блуждая в лесах, в дымке темных ветвей. И эта музыка проникла к нему, как свет сквозь мглу, в которую превратился мир, как весна, пробившаяся сквозь зиму, как рука друга, протянутая сквозь цепи врагов.

И он понял, куда идти. Он заставил себя вспомнить. Мало что осталось от него. Он взглянул на свою руку, цеплявшуюся за гриву скакуна, и едва разглядел ее.

– Пойдем, – сказал он Аодану. – Нам туда.

И эльфийский конь снова двинулся, побежал, петляя и стряхивая молнии со своей гривы.