Все стало не так, как прежде, – Мев и Келли чувствовали это. Вооруженные люди входили и выходили из замка, и отец серьезно беседовал с фермерами, приходившими и приезжавшими на загнанных лошадях с самых далеких хуторов. Они узнавали, откуда могли, новости о стычках, подслушивали разговоры, от которых холодело у них в животах, о Лиэслине и Брадхите, о нападении на Вороновом холме, где крестьяне Кер Велла забросали камнями всадников из Ан Бега. Ризи не вернулся назад; может, он никогда уже не вернется, хотя все молчали об этом.

Зато вернулся Донал, но он совсем изменился – он был бледен и изможден, и, казалось, мир стал слишком тяжел для него. Сначала они боялись, что он умрет; но с хутора Гера приехала его мать, чтобы ухаживать за ним. Он лежал дни напролет в лихорадке, и она сидела рядом с ним, как и Мурна, хлопотавшая не меньше. Теперь, по крайней мере, Донал вставал и ходил, но выглядел он сильно постаревшим. Конечно, он был героем, все в Кер Велле знали это и шепотом рассказывали, что все кости у него в теле были сломаны, но Ши вылечила его.

– Отчего же он тогда не поправится? – спросил как-то Келли у отца, когда Донала не было поблизости и они стояли у стены близ ворот. – Неужто Ши не могла вылечить его до конца?

– Нет, – резко ответил отец и добавил чуть мягче, глядя на детей: – Если бы у нее было время, она сделала бы это. Так что я думаю, она не успела. – И он потрепал волосы Келли, чем занимался и ветер, дувший на них так сильно, что Мев приходилось сжимать в кулаке разлетавшиеся юбки. И снова у их отца был тот скрытный вид, который не давал им ничего узнать. – Он поправляется, наш Донал. Вот только сможет ли он стать прежним после того, что узнал в Кер Донне, понимаете, Мев, Келли?

– Да, – откликнулась Мев, и Келли серьезно кивнул.

– Действительно? Тогда посадите-ка его снова в седло, – вдруг произнес их отец, глядя на них с необычной пристальностью.

– Мы?

– Не ездите в лес или далеко по дороге, но лишь вдоль стен. Скажите, что я позволил вам прогулку верхом, а ему велел наблюдать за вами.

Мев взглянула на замок, вспомнив о матери, но ей не хотелось спрашивать, знает ли та об этой прогулке. Келли сжал ее руку, и они побежали искать Донала, выводить своих пони и лошадь.

Это был лучший день после возвращения их отца домой, даже езда тихим шагом вдоль гребней холмов на виду Кер Велла была хороша, ибо глаза Донала вновь загорелись, и он болтал об урожае, о новых жеребятах и телятах и смеялся, глядя на резвящихся ягнят. Тогда Мев и Келли тоже захотелось смеяться, ибо они поняли, что сделали что-то доброе и мир наконец вернулся в свою колею и что они были не правы, усомнившись в нем.

Но, когда они добрались до границы своего путешествия – до конца изгороди, Донал остановил свою лошадь и замер, уставившись на северо-запад. Там лежали пределы их владений. Там был Кер Донн. Он сидел и сидел, и лошадь его стала спокойно щипать траву, и молчание затягивалось, становясь мучительным.

Келли заставил Фланна подойти ближе и взглянул на Донала.

– Когда мы потерялись, мы встретили речную лошадь, – осторожно промолвил Келли, – но Чертополох прогнала ее прочь.

– Чертополох.

– Мы слишком молоды, – так сказала она, – чтоб нам знать ее настоящее имя. Когда тебе известно имя, ты можешь совершать с ним волшебство. Но думаю – с ней это не пройдет. А речная лошадь – она сказала нам ее имя.

Теперь Донал смотрел на детей. Он был мужчиной и взрослым воином, и морщины лежали на его челе, и шрам пересекал его, но он смотрел им в глаза, словно желая говорить с ними, словно что-то кипело внутри него.

– Я видел ее, – сказал Донал, хотя хотел сказать гораздо большее, чем это.

Мев взяла мешочек, висевший у нее на шее, и протянула его Доналу, хотя это было то же, что отдать кому-нибудь своего пони или дать порыться в своих сокровищах.

– Это ее подарок мне, – промолвила она. – Ты можешь взять поносить его. «На память», – сказала Чертополох. Ради надежды, когда ее не остается.

– Надежды на что? – спросил он.

Мев стало страшно – таким хриплым был его голос. Но она упрямо решила идти до конца и скрыла свое смущение тем, что достала из мешочка листик и осторожно сжала его в руке, чтобы его не унесло ветром. Она понюхала его и снова протянула Доналу.

– Посмотри. Понюхай. Он все еще свежий, спустя столько времени. Он напоминает мне запах леса после дождя.

Он взял листик и медленно двинулся прочь от них, туда, куда они не могли уже за ним последовать, потом остановился и сел спиной к ним посредине пастбища.

Она догадалась, что это было, и увидела, что Келли тоже понял, потому что он не сказал ни слова, а просто замер на своем пони в ожидании.

– Я думаю, нам пора домой, – наконец промолвила Мев, – а потом, может, и Донал вернется.

И тогда она подумала о Донне, как Донал возвращался из него один. И все равно она развернула своего Флойна домой, а Келли не пришлось своего даже понукать.

– У него мой подарок, – промолвила она, хотя расставание со своим листиком тревожило ее, – а он волшебный, не так ли? Он обладает способностью отыскивать путь. Значит, он вернется назад, верно?

Келли лишь покачал головой с тревожным видом, волнуясь не то за Донала, не то за дар, – может, и то и другое.

Но вскоре они услышали за собой стук лошадиных копыт и обернулись, когда Донал нагнал их.

– Как же так, – ухмыльнулся он, – вы не должны уезжать одни, разве не так велел ваш отец? Поехали.

Их пони сравнялись с его длинноногой лошадью, и некоторое время они скакали молча. «Он бы пошутил, если бы мы были мужчинами, или побранил нас, если бы мы были его друзьями, – подумала Мев, – ему надо было найти какую-нибудь нашу оплошность, ему больше ничего не оставалось делать».

– Смотри, – воскликнула она, цепляясь за удобный повод, – жеребенок лежит.

– Устал, – помолчав, ответил Донал, – и солнце припекает. – Он протянул Мев обратно ее подарок. – Действительно вкусно пахнет.

Ей были приятны его последние слова – он счел ее достаточно зрелой, чтобы принять ее любезность, словно она неожиданно выросла. Но вся ее радость была испорчена краской, залившей ей щеки. Мев почувствовала, как они пышут жаром, и сделала вид, что полностью поглощена тем, чтобы спрятать свой листок обратно.

И все равно она знала, что ей удалось исправить настроение Донала. Он чувствовал себя свободно и даже улыбался – может, в этом помог дар Ши. Мев смотрела на Донала, как никогда не смотрела на своих ровесников, и сердце ее наполнялось отчаянием и безнадежностью. Он был уже мужчиной. По нему вздыхали девушки – от дочери кузнеца до кухонных служанок; даже Мурна, обычно привязанная только к ним с братом, даже Мурна взяла в привычку ухаживать за ним, и, хоть она была старше Донала, после этого она изменилась, сделалась счастливее и моложе. Так Мев считала себя дважды ограбленной; и впервые в жизни ей стало страшно, что Келли может все узнать и посмеяться над ней.

Потом, вздохнув, она привела в порядок свои мысли и немедленно отказалась от Донала, едва почувствовав свою сердечную привязанность. Мев решила быть его верным другом, каким он был отцу, каким были Барк и Ризи – о Ризи! – и ездить с ним кататься на лошадях летними деньками, пока не кончилось лето.

«Кер Велла не будет здесь», – внезапно мелькнула у нее мысль, как видение, возникающее ночью в мгновение ока; и лист наполнил болью ее горло. Она увидела сгоревшую и изменившуюся землю и дым, поднимающийся с почерневших полей.

– Келли…

Он видел его тоже – этот призрак страшного сна. Мев узнала это по внезапно побледневшему лицу брата и взгляду, устремленному на нее.

– В чем дело? – спросил Донал не так, как спрашивают детей, но озабоченно и тревожно.

– Ко мне пришло видение, – ответила она. – Как будто Кер Велл исчез.

– Там высился холм, – добавил Келли, пока лошади продолжали тихо и неумолимо нести их к дому. – Под ним лежали кости.

– Этого я не видела, – сказала Мев.

– Кер Донн, – хрипло произнес Донал. – Вы видели Кер Донн. – И он взял в руки поводья. – Скорее. – И лошади пошли быстрее, как будто Донал мог уберечь детей, вернув их поскорее под защиту стен и ворот.

– Незачем им было ездить, – сказала их мать, стоя возле очага. Мев рассеянно смотрела на нее, словно та сошла с ума. После того как они мчались в замок сообщить о своем видении и Донал весь вспотел и был бледен от их бега по лестнице, при отце, все еще погруженном в свои мысли, она говорит такое. – Брадхит распустился, и Кер Дав бурлит, и они совершают набеги, словно ничего не боятся.

– Я видела сожженный Кер Велл! – вскричала Мев.

– Тихо! – оборвал ее отец. – Подойдите сюда. Как он был сожжен?

Мев тряхнула головой и опустилась на колени рядом с креслом отца, и Келли подошел к нему с другой стороны.

– Может, – предположил Донал, – когда она отдала мне свой подарок, все смешалось для нее. Может, то было другое место.

– А Кер Донн? – спросил Келли. – Я видел Донн, не так ли?

– Может быть, – сказал Донал, – ты это воспринял от меня – то, что видел или представлял себе я.

– Несомненно, так, – объявила их мать, проходя мимо Мурны, сжавшейся у очага, смотревшей на них огромными испуганными глазами. – Я держала камень. Это ощущалось так же. Приходят воспоминания.

Их мать хотела, чтоб все было так. Мев взглянула на нее и поняла, она сама захотела того же: чтобы ее видение оказалось чем-то давно минувшим или воспоминаниями Донала, чем-то, чему не суждено осуществиться.

– Мев, – сказал ей отец, – дай мне руку, и ты, Келли.

Она протянула руку, подумав, что он хочет сказать им что-то; но он закрыл глаза, и мир наполнился серым туманом.

– Киран! – вскричала их мать.

Замок был сожжен, и земля опустошена, дым вился над холмами, уходящими к лесу; и высилась гора костей, и на дне мелкого озера лежала свернувшаяся мгла, и впадины разверзлись, словно разбитая скорлупа, зияя пустотой.

«Нет!» – послышался голос отца. Он оттолкнул их руки, и на мгновение Мев потерялась во мгле. Но она сразу же ощутила руки матери и ее юбки на своем лице, благоухающие лилиями и травами, и та что-то кричала их отцу.

– Все так и будет, – сказала Мев, – все так и свершится.

– Они же дети! – закричала мать.

– Да, – ответил их отец. Мев различала его все яснее, на его щеках были слезы. Это заставило ее молчать. Она пыталась отвести от него взор, но взгляд словно приковался к его лицу. Отец спокойно протянул руку и потрепал ей волосы, как он это делал, когда она была совсем ребенком, потом взъерошил волосы Келли. – Донал.

– Да, господин, – еле слышно отозвался тот.

– Зрение может обманывать. Иногда все не совсем так, как может показаться. И все же – Брадхит поднялся, и все наши враги объединились, и Ризи нет – у меня нет родных, Донал; Барк всюду следует за мной. Родня моей госпожи – что ж, что-то задержало их, иначе Ризи был бы здесь. Был бы родственной защитой для нее, и Мев, и Келли, и при необходимости постоял бы за них. Замени его.

– Клянусь жизнью, господин, – прошептал Донал. И Мев почувствовала, как сжали ее руки матери, когда она поднялась, – та разгладила ей волосы, взъерошенные отцом. «Отпусти меня», – хотелось крикнуть Мев, но вместо этого она повернулась и обняла свою мать, решив, что кто-то должен это сделать.

– Кер Велл никогда не падет, – промолвила Бранвин без тени сомнения в голосе. – Вся эта чепуха от якшания с дарами Ши – вот и все. И от подслушивания под дверями, когда их не пускают.

Никто не проронил ни звука. Отец сидел и смотрел на них всех тем взглядом, который появлялся у него, когда он был далеко, потом он поднялся из кресла.

– Донал, ступай отдохни. Мурна, проследи, чтоб ему принесли холодного эля – рискну сказать, он пойдет ему во благо. А можно немного и Мев с Келли, если они захотят.

– Совсем немного, – промолвила их мать, показывая сложенными пальцами сколько, и, нахмурившись, взглянула на Мурну. Потом она руками расчесала волосы Мев и, подняв к себе лицо дочери, заглянула ей в глаза. – Ты уже слишком выросла, чтобы кататься по округе, слышишь? Чтоб больше этого не повторялось.

Это уязвило бы Мев, даже если бы она сочла это обычной пустой угрозой, но сейчас в голосе матери звучал окончательный приговор, гораздо более страшный, чем сами слова. «Никогда, никогда, никогда». Она сделала вид, что не расслышала, – стоит что-нибудь ответить, и все будет запечатано, как магия произнесения истинных имен.

– Можно идти? – спросила она вместо этого.

– Ступай. И расчеши свои волосы. – Мать была рассеянна. Она сказала о волосах, не думая. Мев направилась прочь с Мурной рядом с Келли, и Донал шел за ними следом, но, перед тем как выйти, Мев оглянулась на отца и мать: мать стояла, обхватив себя руками, отец смотрел в никуда, но у его рта залегла такая суровая складка, что можно было догадаться о его грядущих словах.

«Чтоб больше этого не повторялось», – вспомнила Мев, и руки ее похолодели. Все изменится теперь для нее: не будет солнца и зеленых полей, не будет играющих жеребят и смеха с Доналом за стенами Кер Велла. Она сжала свой подарок, пытаясь увидеть, что будет дальше, следуя за Мурной, но даже Флойн был не виден ей, одна мгла, серая мгла и туман, и лишь камни стен истинного Кер Велла напоминали, где она и какое нынче время.

«Келли, – подумала она, – о Келли».

– Я скоро уеду, – негромко сказал Киран, обращаясь к Бранвин.

– Киран.

– Тихо. Я знаю. – Он поцеловал ее в лоб и сжал на мгновение в своих объятиях. – Прости меня.

– Что они видели?

– Разорение. Успокой их. Они будут нуждаться в этом.

Она ухватилась за него руками и прижала к себе.

– Киран, Киран, если бы вернулся Ризи… Он ведь вернется. Он слишком умен, чтобы ему смог кто-нибудь помешать.

– Всякое может случиться: если за дорогой следят, он мог отпустить свою лошадь и пойти пешком – а это займет гораздо больше времени.

– Если б что-нибудь случилось, если б они заметили… Киран, мы были бы уже уничтожены и сожжены, а мы все еще здесь. Владей мы Видением до прихода короля в Кер Велл, мы бы отчаялись и потеряли всякую надежду. То были темные дни. Но они не стали концом для нас.

– Так и скажи им. Им нужна надежда.

– Мне нужна надежда. Киран, не оставляй меня! Не смей никуда отправляться, пока не снимешь эту вещь и не возьмешь с собой меч, слышишь? Что думают люди, когда ты ходишь с пустыми руками и отсутствующим взглядом… прости меня, но послушай. Какое от него было добро? Никакого. Любовь, любовь моя, тебе надо было всех собрать у Лиэслина, о боги, пойти и научить своего брата, как надо обращаться с гостями.

– Неужто твой отец так поступил бы?

– Так поступила бы я, будь у меня в руках меч.

Он проглотил неожиданный упрек, глядя на нее в недоумении, потом его руки бессильно упали, и он повернулся к двери, терпеливо, ибо больше ничего не оставалось делать.

– Киран! – Надрыв звучал в голосе Бранвин. Он остановился и с надеждой посмотрел на нее.

– Так поступил бы и я, – тихо промолвил он, – будь у меня в руках меч.

– Сними камень. Неужто ты хочешь всех нас погубить вместе с детьми?

Он прикоснулся к камню и почувствовал, что тот холоден, как был холоден все эти дни. Увы, Кирану было нечего сказать Бранвин, что не напугало бы ее больше, чем она уже боялась: лучше гнев, чем боль.

– Ответь мне.

– Нет, Бранвин.

– О боги!

Он снял свой плащ с гвоздя.

– Я недалеко.

– Возьми меня с собой.

Он покачал головой.

– Нет.

– В Элд. Значит, в Элд?

Он надел плащ, делая вид, что не слышит.

– Может стать холодно.

– О боги, Киран, не уходи.

Он с трудом раздвинул губы в улыбке.

– Вернусь к ужину, – промолвил Киран, словно собираясь прокатиться вдоль изгороди.

И он начал таять – не часть его, как бывало раньше, а целиком, сжав камень в руке, пока сырой серый туман не обступил его.

– Арафель! – вскричал он. – Арафель! – Но в третий раз не осмелился позвать. Киран долго прислушивался в надежде на малейший звук, сердцем пытаясь отыскать хоть какой-нибудь след. – Я здесь, – закричал он в серую мглу, в зелень деревьев. – Ты сказала, чтоб я не звал тебя, что ты сама будешь знать, чем я занят. Ты сказала, чтоб я не приходил сюда, но здесь теперь не опаснее, чем в любом другом месте, ибо опасность всюду. И ты мне нужна.

Тишина была ему ответом, глубокая тишина – ни ветер не пролетал, ни лист не шелохнулся.

– Что же мне делать? – вскричал Киран еще громче, пытаясь разорвать тишину. – Можешь ли ты помочь мне… хотя бы советом? Я знаю, что ошибся, послав Донала туда. Боюсь, я сделал слишком много ошибок. Я могу отправиться к королю в Дун-на-Хейвин, но тогда в Кер Велле останется слишком мало сил для защиты, или мне придется брать с собой слишком малую свиту в путь. Что мне делать – оставаться здесь и ждать? Ты этого хотела? Что мне суждено?

И снова тишина. Он осторожно двинулся вперед, вспоминая дорогу и не сбиваясь с нее, несмотря на туман и черные призрачные деревья; но потом он задумался над тем, что делает, и сомнения начали наваливаться на него – стали сгущаться тени с обеих сторон, и что-то забормотало и зашуршало в них. Киран потерял уверенность в силе Ши, поддерживающей его, усомнился в ее существовании, во всей мудрости, полученной от нее, даже в правильности пути, который он знал.

– Помоги мне! – вскричал он в густеющей мгле. – Помоги, если можешь! Ты мне нужна! Помоги!

И с западного края мира послышался цокот копыт, и что-то знакомое коснулось его сердца. Ветер овеял его, разгоняя мглу, ветер с моря. Он услышал крики чаек и вздрогнул в тоске, что пожирала и жизнь, и любовь, и смысл.

Грохот копыт все приближался, и камень припомнил белизну и скорость, и ярость.

«Аодан!» – возникло имя в голове Кирана, как ответ на давно забытый вопрос, – имя, скрытое в буре и громе.

Аодан. Скакун был его, всегда было так, и пришел бы раньше, если бы он решил позвать, если бы он ступил на эти туманные пути, ведущие сквозь Элд, которыми ходил Аодан.

– Аодан! – вскричал Киран. – О Аодан!

Ветер подул сильнее с моря, и в камне блеснуло воспоминание.

– Человек… – прошептал голос, полный боли. – Человек, это ты? Что они сделали?

– Лиэслиа, помоги мне…

– Я не могу прийти. Мгла… Человек, мгла…

И ветер резко утих, словно кто-то закрыл распахнутую дверь. Но пришел другой ветер, тяжелый и душный, пахнущий сыростью и грязью, и дул он в ином направлении.

– Лиэслиа, я все еще здесь! Лиэслиа!

Но Кирана окружала лишь мгла, и голос исчез, как волшебство, оставив его обделенным, недоумевающим – слышал ли он его наяву или представил себе и соленый ветер, и грохот копыт?

И кусты зашевелились рядом, и кто-то рассмеялся, глядя на его отчаяние. Он где-то ошибся. Это место было ему незнакомо. Мгла переплела все своими ветвями – Киран то отчетливо видел и деревья, и тень, что лежала под ними, то терял все ориентиры и всякую уверенность. Он искал Аргиад, но найденная им речушка была грязной и мутной, и в стоячей воде плавали листья. Вонь поднималась от нее, затопляя душу.

И мужество оставило Кирана, когда он увидел, что из-под мутной воды на него смотрят два бледных глаза, исчезавших, лишь когда их заслоняли проплывавшие листья, как черненое серебро. Глаза приблизились к поверхности, сияя, как двойное отражение луны.

Киран попятился и наткнулся на остов дерева, чьи ветви впились в него, словно пальцы. Он обошел его, отступая шаг за шагом.

– Человек, – послышался голос.

Он остановился и взглянул во тьму, что была чернее неба.

– Госпожа Смерть, – промолвил Киран, и сердце его забилось, словно он долго бежал. Рука заныла от старой раны. – Где она, не знаешь ли ты? Или куда я попал?

– Она бежала, – резким и напряженным голосом промолвила Смерть. – Человек, я хочу проводить тебя.

– К ней? – догадался он. – К ней – ты это хочешь сказать?

– Она отправила меня, человек, узнать имя, но ей не осилить его. – Мрак приблизился, закрыв собой тот слабый свет, что сочился меж ветвей, и воздух стал пронзительно холодным. – Если сможешь добраться до нее, доберись. У меня же другие дела.

– Она встретила что-то в Кер Донне. Ты должна это знать. Ты была там.

– Встретила, да. Воспользуйся своим камнем и позови ее.

– Я пытался. Камень приносит лишь море. Деревья стоят там, где их не было… а Аргиад… если то болото – Аргиад…

– Море, – прошептала Смерть. – Элд покинут. Человек, человек, если она сделает это, мы все погибли. Позови ее. Позови по имени. Ты имеешь эту власть. И уже доказал это однажды.

– Я не могу.

– Ты не хочешь. – Мрак подполз ближе. И с твердой жестокостью в него вцепилась костлявая рука. – Человек, послушай меня. Дроу поднялись. Знакомо ли тебе это имя? Это Ши без камней. Они потеряли их, выбросили прочь – Ши превращается в дроу, когда оставляет камень и все, что камень воплощает.

Холод поселился в душе Кирана, и камень жег сердце, как кусок льда. Он вспомнил дерево, сияющее, как луна, как тысячи лун, светящееся самоцветами и плодами эльфийских рук.

– Нет, не всегда, – ответил он. И снова нахлынуло тепло, а с ним и уверенность, и он стряхнул руку Смерти, как паутину. Камень потеплел. – Я уверен в этом. Это то, что Ши по собственной воле делает со своим камнем, – в этом вся разница. Я помню, госпожа Смерть.

В камне нарастала сила горькая, как слезы, как крик, рвущийся сквозь лес, и снова все отхлынуло, оставляя его холодным. Киран обернулся в поисках исчезнувшего прикосновения, долетевшего до него, словно снова открыли дверь и впустили тепло, добро и все остальное, о чем давно позабыло это место. Но Смерть вновь опустила ему на плечо свою руку и застлала собою все.

– Безумный и слуга безумной! Используй власть, которую имеешь. Если есть оружие, доставай его. Тебе потребуется все, что есть. Нет, не отворачивайся от меня. Это все твоих рук дело, ты освободил эту чуму. А купил ты за нее тысячу с лишним человеческих жизней и среди них свою. Кер Велл мог пасть, да, мог пасть в тот день; но представь – нет, ты выслушаешь меня, не поворачивайся ко мне спиной – представь, что ты не поднял весь Элд на помощь и Кер Велл пал. Король уже шел к вам и рано или поздно добрался бы, если б вы достаточно обменяли своих жизней на воинов Ан Бега. Он бы напал на врага, разрозненного, при дележе добычи, за сломанными воротами. Тогда бы король Лаоклан был бы королем по праву, он добился бы этого собственными руками и не правил бы в страхе перед тобой, полукровкой, женатым на его родне. Но нет, ты не захотел умирать там, ты спас свою жизнь и тысчонку других душ, разбудив все это зло, – вот цена спасенных тобою жизней. Ты обрек мир на погибель, человек, и все, что могло в нем родиться, ради спасения собственной жизни!

Киран рванулся в сторону, но колючки вцепились в его плащ, одежду, руки, и Смерть так и осталась стоять перед ним.

– Ты разбудил силы, человек, и не хочешь использовать их, ты погубил мир, короля, мать и отца, скончавшихся от горя, и брата, что боится тебя. Стоило протянуть руку, и ты стал бы господином Донна. Ты мог бы убедить своего отца и брата, сняв с себя овечью шкуру, но ты предпочел ждать от них гонцов. Ты мог бы поехать в Дун-на-Хейвин и предстать перед Лаокланом: кто мог помешать тебе, если бы у тебя тогда был камень и ты пользовался им? Твой король боялся тебя. Сплетники рядом с ним рассеялись бы, как олени. Ты держал бы его в своих руках на благо и на зло – у тебя было время для жалости. Ты мог сделать его великим, таким, каким захотел бы, мог вписать его имя в века, завоевать ему королевство, больше, чем у всех предшествовавших королей. Но страх перед тобой уничтожил в нем даже то малое, что было, сделал его воском в чужих руках, но не твоих. Ты отмел его прочь, как и все остальное. Ты остался дома выращивать лошадей и капусту. Эта твоя обитель, ты сделал ее такой славной, не правда ли? Но какой ценой?

– В королевстве царил мир благодаря мне.

– Ах, ты так добродетелен. Но ты мог бы убить отца, брата, короля и гостя и после этого все равно принес бы больше добра, нежели его принес твой мир. Лучше бы ты громоздил горы трупов, сжигал замки, мучил и грабил, чем твой мир.

– Так где же тогда была ты? Почему ты не протягивала ко мне свою руку? – Во рту у Кирана застыл вкус пепла и слез. Тернии не давали ему вырваться. – Было время, когда я не имел ничего. Я был такой незначительной персоной. Я поджидал тебя в лесу и в схватках с Ан Бегом, где-нибудь на лестнице… Где же ты была, что ж не могла сделать такую мелочь, если судьба мира зависела от этого?

Смерть молчала, она отпрянула назад и начала таять.

– Вы не одни здесь безумцы и глупцы. Я связала себя обещанием, старый приятель. Она попросила. И я обещала.

– А мой брат? Он тоже был вне твоей власти? Или король? Любого из нас было бы достаточно, не так ли?

– Но на них я не претендовала. Я просила ее – я! – «убей этого Донкада». Один удар, и мир спасен. Но она не хотела. Ши безумны и непредсказуемы. Твое отречение – это, верно, в крови. – Смерть придвинулась вновь. – Послушай. Ночь назад твой брат вышел из Кер Донна, направляясь в Дун-на-Хейвин, где умирает король – давно умирает, поверь мне. Всех удивляет, что один человек может снести столько смертельных ядов. Но эти методы более не по ним – у них кончилось терпение. Ты понимаешь меня, человек? Лаоклан был дурным королем. Они отделили его от тебя, от единственного, кто мог бы спасти его, и убили господина Бана, который был лучшим из них. И не просто они. А Донкад. С самого начала – твой отец и Донкад.

Он упрямо потряс головой.

– Мой отец – никогда. Можно ждать такого от брата, но не от отца, нет, не было человека, что вернее служил бы королю.

– Твой отец был полукровкой, как и ты, и проклятие было разбужено в Донне. Ты пробудил его. И оно поджидало, когда он вернется домой, хоронясь в камнях, земле, в самом фундаменте Кер Донна. Я скажу тебе его имя, я прошепчу его: Далъет. И несомненно, дроу нашептывал ему: «Полу-Ши, полу-Ши, родня, где твой младший сын? Более могущественный, чем король, чем его собственный отец? Что мешает ему прийти сюда? Сила должна бороться с силой, а это место обладает силой. Копай, ищи, укрощай». И сам дроу правил Донном. Конечно, он это мог. Он нашептывал и разрастался без колебаний. Король уже боялся тебя; и когда подданные начали нашептывать ему друг против друга, родня против родни – отчего же, тайнам король Лаоклан легко поверил, ибо никогда не верил в добродетель. «Сила против силы, – говорили они. – Волшебство для победы над Ши, сидящим в Кер Велле. Как нам иначе спастись?» Ты женился на двоюродной сестре короля и родил наследника, когда король твой потерпел неудачу. Эвальд умер, к твоему счастью. «Как он получил Кер Велл? – нашептывали они. – И отчего столь безвременной была кончина Эвальда?»

– О боги.

– Но что тебе до богов, полукровка. Я не могу слышать твои молитвы. У тебя есть камень. Твой брат в пути. Ты можешь мгновенно оказаться рядом с ним. Против Ши я не имею власти, а жизнь твоего брата теперь охраняется. Дроу завладел им. Через две недели дроу посадит Донкада на трон, и все войска будут ему подчиняться. Ты владеешь силой – используй ее! Призови ее имя, а не мое!

Сомнения обуревали Кирана, они сминали его под собой. Он покачал головой.

– Нет. Звать ее сюда – никогда. Я попробую иное – сам отправлюсь к ней. – Киран не выпускал камень из руки, но тот оставался холодным и безжизненным. – И если я найду ее, я передам ей твое послание.

– Значит, сделай так, – сказала Смерть, и тьма отодвинулась в сторону. – Если это все, чего я могу добиться, – пусть будет так. И веди себя мудро. Опасность грозит не на границе. Я послала сон Барку, сыну Скаги, о его отце. «Возвращайся домой, – просила я его. – Ты нужен своему господину». И помни мои слова – он вернется.

– Держи свои руки подальше от моего люда! Они тебе не посыльные, чтоб гонять их туда и сюда.

– Они принадлежат мне, когда я их призываю, когда приходит их час. Одного я нашла заплутавшим и доставила тебе в руки. А где благодарность за это? – И голос ее замер в порывах ветра, который стучал сухими ветвями и разносил вонь стоячей воды. – Нет. Но ты даже не подозреваешь, как схожи мы в своих желаниях. Прощай и веди дела лучше, человек, чем ты вел их до сих пор.

Киран вздрогнул. Как-то он вышел снова в свои леса, менее жуткие, чем покинутое им место, и солнце здесь сияло сквозь переплетение ветвей и летние листья. Ничто его не держало: колючки здесь не росли, и у ног его тек Керберн.

И вдруг с замиранием сердца он понял, где находится, – он тут уже однажды встречался с госпожой Смертью – это был брод рядом с Вороновым холмом. До дома здесь было полдня пути. По крайней мере, он знал дорогу: этим путем шел, наверно, и Ризи, а когда-то он сам бежал здесь, преследуемый псами Охотницы. Здесь проходила тропа, что вела в самое сердце Элда, в ту рощу, где Киран впервые встретил Ши под деревом, которое вросло корнями и в его землю, и в ее.

«Там должна она быть», – сказал себе Киран; только там оставалась надежда, если она еще оставалась, если он осмелится пойти туда, несмотря на нежелание Арафели. Как все переменилось: когда-то она заботилась о том, чтобы он был невредим. Теперь он был озабочен ею и всем, что зависело от нее. Киран поспешно спустился к берегу, хотя спина его и покрылась мурашками при воспоминании о стрелах и о том, что рядом с этим бродом был Ан Бег.

Опасность. Он вдруг ощутил ее рядом, когда уже погрузился в темный поток, – какая-то дрожь в воздухе и яд ветров. Тогда Киран удвоил скорость и, задыхаясь, рванулся к дальнему берегу, вышел на него весь вымокший, уставший от карабканья вверх, но мыслями он уже был в ином мире.

«Ан Бег, – подумал он. – Стережет брод». И он нырнул в Элд, как в сон, вспоминая иной день, когда он встретил в этом месте зло. «Роща», – повторял Киран, но не мог отыскать путь. Мгла сгустилась. Ветви цеплялись за него. Близость железа пронизывала его, как яд, так что он спотыкался, едва не теряя Элд.

Мрак кружил перед ним холодным и влажным ветром. Он трещал и шушукал, и грязь прилипала к ногам Кирана, засасывая, как ночной кошмар. И твари скакали и цеплялись за его сапоги, стараясь подобраться к рукам, и холод стоял немыслимый. Он метнулся в сторону, отступая, попробовал идти другим путем, но мертвый валежник трещал под его весом, и на этом пути лежал еще более страшный мрак. Воздух был пропитан злом и угрозой – от этого сжимало грудь, и сердце начинало биться быстрее. И все новые и новые твари выходили навстречу Кирану, раздувшиеся от новой силы: одна сидела на мертвом суку и со смехом бросилась вниз, всем телом приникнув к рукам и ногам человека.

От отшвырнул тварь в сторону вместе с суком, но теперь перед ним что-то плыло – черное и не вполне правильное, с длинными белыми волосами, и, как Киран ни старался, ему было не миновать его.

Оно внезапно обернулось, и он увидел бледное эльфийское лицо. «Арафель», – подумал Киран с облегчением, ибо они так похожи; но этот лик был холодным и с каждым мгновением менялся. Оно протянуло руку еще более жуткую в своей красоте, чем все предшествовавшие уродства.

«Далъет», – догадался Киран.

Оно рассмеялось.

– Ты ошибаешься, человек, и ты бессилен назвать меня по имени. – Оно еще больше приблизилось. – Бросай камень. Иначе у тебя нет надежды.

– Нет.

– Значит, ты пропал. – И вынырнули новые твари, воздух задрожал от железа. «Киран, Киран, Киран, вернись к своим началам!»

И все закружилось вокруг. Завертелись черные конечности, и земля обрушилась на него, коричневая влажная земля, и липкие листья льнули к его рукам.

Киран услышал псов. Он вскочил и увидел солнечный свет, игравший сквозь листья на глади Кербернского брода; он услыхал храп лошадей, и движения, рассекающие воздух, и дрожащий полет железа, выпускаемого лучниками из-за деревьев.

Стрелы впивались в него одна за другой. И сердце его разрывалось от боли. После первой же раны все тело Кирана занемело, после второй он упал, ломая впившиеся стрелы, но снова поднялся, ибо ноги его все еще шевелились: он увидел разбойников Ан Бега, их натянутые луки, готовые послать новые стрелы вслед тем, что уже пронзили его тело.

Он бежал. Он повернулся и нырнул в туман, где боль разыгралась не на шутку, не давая ему вздохнуть.

«Киран, – раздался издали отчаянный крик Лиэслиа, – держись за камень и беги, беги, беги!»

И подул ветер, разрывая мглу, и он услышал гром и завывание бури, несущие с собой запах моря и кораблекрушения. И чем сильнее становился гром, тем отчетливее впереди маячил свет, словно звезда во мгле.

«Аодан!» – вспомнив, воскликнул он. И позвал его трижды. И с конца земли явился эльфийский скакун – пришел Аодан.

Гром оглушил Кирана, и ветер чуть не сбил с ног, когда Аодан приблизился – бледное сияние во мгле – и подставил ему свою шею. Он ухватился за гриву, в которой играли молнии, безопасные для него; сила полилась из камня, наполняя его руки, и Киран вскочил на Аодана – сам не зная, как оказался на его спине. И эльфийский скакун побежал над землей ровными шагами, не удаляясь в поля, но все глубже и глубже в Элд.

– О, Аодан, – прошептал Киран, – отнеси меня к ней, отнеси меня к ней скорей.

Конь захрипел, изменил свой шаг, чуть не сбросив Кирана со спины, и заржал, поворачиваясь то туда, то сюда. Они поскакали, и стена тумана расступилась перед ними, обтекая их с обеих сторон. Киран закричал – так жестока была боль от железа, пронзающая его сердце, и во второй раз он издал крик отчаяния, увидев, что они отступают назад.

– Еще раз, Аодан, – вскричал он, – перенеси меня через мглу!

Конь повернулся и снова попытался вступить в туманы.

Ледяная боль пронзила Кирана, но он прильнул к гриве и удержался, чувствуя, как борется лошадь под ним. Попытку за попыткой предпринимал эльфийский скакун, снова бросаясь вперед, а твари кидались на них из нараставшей тьмы. Киран закричал, заржал Аодан и метнулся в сторону.

Затем все погрузилось во мрак, и Аодан скакал на лай гончих, прочь от преграды, ибо боль начала затихать. Рокотал гром. Слышался стук других копыт, и мелькали мечущиеся тени собак и летучих призраков.

Наездник сравнялся с ними, и конь его был черен, как ночь, и при вспышках молний бледно мерцал его череп, ибо тем наездником была госпожа Смерть.

– Нет, – прошептал Киран. – Дай мне еще попытаться. Дай попытаться, госпожа Смерть.

– Тогда поворачивай, – донесся до него ответ, и он воззвал к Аодану, но напрасно. Эльфийский скакун несся вперед, не сбавляя шага. Киран прижался в отчаянии к его шее, зная, что на большее не способен, и вдруг под ними расстелилась залитая солнцем дорога.

Смерть не покинула его, оставшись тенью. Они выбрались из Элда и теперь скакали прибрежной дорогой, что вела к дому. Эльфийский скакун, как и сам Киран, потерпел поражение, и теперь, набирая скорость, летел вперед, потряхивая гривой в мареве освещенной солнцем пыли.