— Госпиталь Женераль,—повторил шофер.

— Е differente[19],—настаивал на своем Торн.

— Fuoco[20],—ответил шофер.—Tre anni pin о meno[21].

— Что он говорит? — спросил Дженнингс.

— Пожар,—ответил Торн.— «Фуоко» значит «пожар».

— Si,—добавил водитель.—Tre anni.

— Что там насчет пожара? — спросил Дженнингс.

— Очевидно, старый госпиталь сгорел. А теперь его пе­рестроили.

— Tre anni pin omeno. Multo morte.

Торн посмотрел на Дженнингса.

— Три года назад. Многие умерли.

Они заплатили таксисту и попросили его подождать. Тот начал отказываться, но разглядев, сколько ему дали, охотно согласился. На ломаном итальянском Торн объяснил ему, что они хотели бы пользоваться его услугами, пока не уедут из Рима.

В госпитале их ждало разочарование. Было поздно, на­чальство отсутствовало. Дженнингс решил разыскать хоть ко­го-нибудь, а Торн в это время встретил монашку, говорив­шую по-английски, которая подтвердила, что пожар три года назад разрушил госпиталь до основания.

— Но он же не мог уничтожить все,—настаивал Торн.— Записи... Они должны были сохраниться...

— Меня в то время здесь не было, — объяснила она на ло­маном английском.—Но люди говорят, что огонь спалил все.

— Но, возможно, какие-то бумаги хранились в другом месте?

— Я не знаю.

Торн был в отчаянии, а монашка пожала плечами, пока­зав, что ей больше нечего сообщить.

— Послушайте, — сказал Торн.—Для меня это очень важ­но. Я здесь усыновил ребенка, и мне нужны сведения о его рождении.

— Здесь не было усыновлений.

— ОДНО здесь было. То есть это было не совсем усыно­вление...

— Вы ошибаетесь. У нас все усыновления проходят в Агентстве по делам освобождения от ответственности и оказания помощи.

— У вас сохранились записи о рождении? Вы храните до­кументы о детях, которые здесь рождаются?

— Да, конечно.

— Может быть, если я назову число...

— Бесполезно,—прервал его Дженнингс. Он подошел к Торну, и тот увидел на его лице выражение крайнего ра­зочарования.

— Пожар начался именно в зале документации. В подва­ле, где лежали все бумаги. Потом огонь распространился вверх по лестнице и третий этаж превратился в ад.

— Третий этаж?..

— Родильное отделение,—кивнул Дженнингс.—Остался один пепел.

Торн поник и прислонился к стене.

— Извините меня...—сказала монашка.

— Подождите,—попросил ее Торн.—А служащие? На­верняка ведь КТО-ТО выжил.

— Да. Немногие.

— Здесь был один высокий мужчина. Священник. Насто­ящий великан.

— Его звали Спиллетто?

— Да,—возбужденно ответил Торн.—Спиллетто.

— Он был здесь главным.

— Да, главным. Он...

— Он выжил.

В сердце Торна вспыхнула надежда.

— Он здесь?

- Нет.

— А где же?

— В монастыре в Субьяко. Многих пострадавших отпра­вили туда. Многие умерли там, но он выжил. Я помню, гово­рили, что это просто чудо, ведь во время пожара он был на третьем этаже.

— Субьяко? — переспросил Дженнингс.

Монашка кивнула:

— Монастырь Сан Бенедетто.

Кинувшись к машине, они сразу же начали рыться в кар­тах. Городок Субьяко находился на южной границе Италии, и чтобы попасть туда, пришлось бы ехать на машине всю ночь. Таксисту нарисовали маршрут на карте красным каран­дашом, чтобы он мог спокойно ехать, пока они будут спать.

Монастырь Сан Бенедетто был наполовину разрушен, но огромная крепость сохранила свою мощь и величие. Она ве­ками стояла здесь, на юге Италии, и выдержала не одну оса­ду. Во время второй мировой войны немцы, занявшие мона­стырь под штаб, казнили в нем всех монахов. В 1946 году сами итальянцы обстреляли его из минометов, как бы в от­местку за зло, происходившее в его стенах.

Несмотря на все испытания, Сан Бенедетто оставался свя­щенным местом, величественно возвышаясь на холме, и эхо молитв в течение веков пропитало его стены.

Маленькое, забрызганное грязью такси подъехало к сте­нам монастыря. Шоферу пришлось расталкивать уснувших пассажиров.

— Синьоры?

Торн зашевелился. Дженнингс опустил стекло и вдох­нул утренний воздух, озираясь по сторонам.

— Сан Бенедетто,—пробурчал усталый шофер.

Торн протер глаза и увидел величественный силуэт мона­стыря на фоне красноватого утреннего неба.

— Посмотрите-ка туда...—прошептал Дженнингс в бла­гоговейном страхе.

— Поближе нельзя ли подъехать? — спросил Торн.

Шофер отрицательно мотнул головой.

Предложив ему выспаться, Торн и Дженнингс побрели дальше пешком и скоро оказались по пояс в траве, вымочив­шей их до нитки. Идти стало трудно, одежда не соответство­вала такой прогулке: она постоянно липла к телу, пока они пробивались вперед через поле. Тяжело дыша, Дженнингс на секунду остановился, взял камеру и отснял полпленки кад­ров.

— Невероятно,—прошептал он.—Невероятно, черт возьми.

Торн нетерпеливо оглянулся, и Дженнингс поспешно до­гнал его, они пошли вместе, прислушиваясь к собственному дыханию и к далеким звукам пения, как стон, доносящимся изнутри монастыря.

— Как много здесь грусти,—сказал Дженнингс, когда они подошли к входу.—Прислушайся.

Звук внушал трепет, монотонное пение исходило, каза­лось, от самих стен, в каменных коридорах и арках. Они мед­ленно продвигались вперед, оглядывая окружающее про­странство и пытаясь обнаружить источник звука.

— Я думаю, сюда,—сказал Дженнингс, указывая в сторо­ну длинного коридора.—Посмотри, какая грязь.

Впереди виднелась коричневая тропинка. Люди, ходив­шие здесь многие столетия подряд, ногами протерли в камне ложбинку, и во время ливней сюда стекала вода. Тропинка вела к огромной каменной ротонде с закрытой деревянной дверью. Они подошли поближе, и пение стало громче. При­открыв дверь, Торн и Дженнингс с благоговением уставились на происходящее внутри ротонды. Казалось, они неожиданно перенеслись в средневековье, так сильно ощущалось при­сутствие Бога и духовной святости. Они увидели просторный древний зал. Каменные ступени вели к алтарю, на котором возвышался деревянный крест с фигурой распятого Христа, высеченной из камня. Сама ротонда была сложена из камен­ных блоков, которые были украшены виноградными лозами и сходились в центре купола. Теперь с вершины купола про­бивался солнечный свет и освещал фигуру Христа.

— Священное место,—прошептал Дженнингс.

Торн кивнул и продолжал осматривать помещение. Взгляд его упал на группу монахов в капюшонах, стоящих на коленях и произносящих молитву. Пение их было очень эмо­циональным, оно то затихало, то усиливалось. Дженнингс до­стал экспонометр и в полутьме попытался разобрать его по­казания.

— Убери,—прошептал Торн.

— Надо было захватить вспышку.

— Я сказал, убери это.

Дженнингс взглянул на Торна с удивлением, но повино­вался. Торн выглядел чрезвычайно расстроенным, у него дро­жали колени, будто тело приказывало опуститься на них и принять участие в молитве.

— С тобой все в порядке? — шепнул Дженнингс.

— ...Я католик,—тихо ответил Торн.

Вдруг взгляд его застыл, уставившись куда-то в темноту. Дженнингс увидел инвалидное кресло-коляску и сидящего в нем неуклюжего человека. В отличие от остальных, сто­ящих на коленях с опущенными головами, этот в коляске си­дел прямо, голова его словно окаменела, руки были выгнуты, как у парализованного.

— Это он? —шепнул Дженнингс.

Торн кивнул, глаза его широко раскрылись, как от дурно­го предчувствия. Они подошли ближе, и Дженнингс помор­щился, когда увидел лицо инвалида. Половина его была как будто расплавлена, мутные глаза слепо смотрели вверх. Вме­сто правой руки из широкого рукава торчала изуродованная культя.

— Мы не знаем, может ли он видеть и слышать,—сказал монах, стоящий рядом со Спиллетто во внутреннем дворике монастыря.—После пожара он не произнес ни слова.

Они находились в заросшем саду, который был завален осколками статуй. После окончания службы монах вывез ко­ляску Спиллетто из ротонды, и оба путешественника после­довали за ними.

— Братья за ним ухаживают,—продолжал монах,—и мы будем молиться за его выздоровление, когда кончится епи­тимья.

— Епитимья? — спросил Торн.

Монах кивнул.

— «Горе пастуху, который покидает своих овец. Пускай же правая рука его иссохнет, а правый глаз его ослепнет».

— Он согрешил? — спросил Торн.

- Да.

— Можно спросить, как именно?

— Он покинул Христа.

Торн и Дженнингс удивленно переглянулись.

— Откуда вам известно, что он покинул Христа? — спро­сил Торн у монаха.

— Исповедь.

— Но он не разговаривает.

— Это была письменная исповедь. Он может шевелить левой рукой.

— И что это было за признание? — не отступал Торн.

— Можно мне узнать причину ваших расспросов?

— Это жизненно важно,—искренне признался Торн.— Я умоляю вас о помощи. На карту поставлена жизнь.

Монах внимательно посмотрел на Торна и кивнул.

— Пойдемте со мной.

Келья Спиллетто была совсем пуста: только соломенный матрас и каменный стол. От вчерашнего ливня йа полу оста­лась лужа воды. Торн заметил, что и матрас был влажным. Неужели, подумал он, все они терпят подобные лишения, или же это было частью епитимьи Спиллетто?

— Рисунок на столе,—сказал монах, когда они прошли внутрь.—Он нарисовал его углем.

Коляска скрипела, передвигаясь по неровным камням. Они окружили небольшой столик, рассматривая странный символ, начертанный священником.

— Он сделал это, когда впервые оказался здесь,—про­должал монах,—мы оставили уголек на столе, но больше он ничего не рисовал.

На столе была коряво нацарапана неуклюжая фигурка. Она была согнута и искажена, голова обведена кругом. Вни­мание Дженнингса сразу же привлекли три цифры, начер­танные над головой согнувшейся фигуры. Это были шестер­ки. Их было три. Как отметка на ноге Тассоне.

— Видите эту линию над головой? — сказал монах.—Она означает капюшон монаха.

— Это автопортрет? — спросил Дженнингс.

— Мы так считаем.

— А что это за шестерки?

— Шесть —это знак дьявола,—ответил мо­нах.—Семь—идеальное число, число Христа. А шесть —чис­ло Сатаны.

— А почему их три? —спросил Дженнингс.

— Мы считаем, что это означает дьявольскую Троицу. Дьявол, Антихрист и Лжепророк.

— Отец, Сын и Святой дух,—заметил Торн.

Монах кивнул.

— Для всего святого есть свое нечистое. В этом сущность искушения.

— Но почему вы считаете, что это исповедь? — спросил Дженнингс.

— Вы назвали рисунок автопортретом, или что-то в этом роде. Он символически окружен Троицей ада.

— Но ведь вы не знаете конкретно, что он хотел рас­сказать?

— Детали не так важны,—сказал монах.—Самое глав­ное, что он раскаивается.

Дженнингс и Торн пристально взглянули друг на друга. Торном овладело отчаяние.

— Можно мне поговорить с ним? —спросил он.

— Это вам не поможет.

Торн посмотрел на Спиллетто и содрогнулся при виде его застывшего, обезображенного лица.

— Отец Спиллетто,—твердо сказал он.—Меня зовут Торн.

Священник смотрел вверх. Он не шевелился и не слы­шал Джереми.

— Бесполезно,—сказал монах.

Но остановить Торна было уже невозможно.

— Отец Спиллетто,—повторил Торн.—Помните того РЕБЕНКА? Я хочу знать, откуда он.

— Я прошу вас, синьор,—предупредительно произнес монах.

— Вы сознались ИМ,—закричал Торн,—теперь сознай­тесь МНЕ! Я хочу знать, откуда тот ребенок!

— Мне придется попросить вас...

Монах хотел взяться за кресло Спиллетто, но Дженнингс преградил ему путь.

— Отец Спиллетто!— заорал Торн в немое, неподвиж­ное лицо.—Я умоляю вас! ГДЕ ОНА? КТО она?! Пожалуй­ста! Отвечайте же!

Вдруг все загудело. В церкви начали звонить колокола. Звук был невыносимый, Торн и Дженнингс содрогнулись при страшном звоне, отражающемся от каменных мона­стырских стен. Торн взглянул вниз и увидел, как рука свя­щенника начала подниматься.

— Уголь! — закричал Торн.—Дайте ему уголь!

Дженнингс моментально кинулся вперед, схватил кусок угля со стола и сунул его в трясущуюся руку. Колокола про­должали звонить, рука священника, дергаясь, чертила на сто­ле корявые буквы, каждый раз вздрагивая при звуке коло­кола.

— Это какое-то слово,—возбужденно вскричал Джен­нингс.—Ч... Е... Р...

Священник затрясся всем телом, пытаясь чертить дальше, боль и напряжение переполняли его, он раскрыл рот, и отту­да послышался какой-то звериный стон.

— Продолжайте же! — настаивал Торн.

— В...—читал Дженнингс.—Е... Т...

Неожиданно колокольный звон оборвался. Священник выронил уголь из судорожно сжатых -пальцев, и голова его упала на спинку кресла. Измученные глаза уставились в небо, лицо было покрыто потом.

Все стояли в тишине, вглядываясь в слово, нацарапанное на столе.

— Червет?..—спросил Торн.

— Червет,—отозвался Дженнингс.

— Это по-итальянски?

Они обернулись к монаху, который тоже смотрел на сло­во, а потом к Спиллетто.

— Вам это слово о чем-нибудь говорит? — спросил Торн.

— Черветери,—ответил монах.—Я думаю, что это Чер- ветери.

— Что это? —спросил Дженнингс.

— Это старое кладбище. Этрусское. Кладбище ди Сан­танджело.

Тело священника снова задрожало, он застонал, пытаясь что-то сказать, но потом внезапно затих.

Торн и Дженнингс посмотрели на монаха, тот покачал головой и произнес с отвращением:

— Черветери — это сплошные развалины. Остатки гроб­ницы Течалка.

— Течалка? — переспросил Дженнингс.

— Этрусский дьяволобог. Они сами были почитателями дьявола. Место его захоронения считалось священным.

— Почему он написал его? —спросил Торн.

— Я не знаю.

— Где оно находится? — спросил Дженнингс.

— Там ничего нет, синьор, кроме могил и... одичавших собак.

— Где оно? — нетерпеливо переспросил Дженнингс.

— Ваш шофер должен знать. Километров пятьдесят к се­веру от Рима.

Гроза из Рима перенеслась за город, сильный дождь за­медлял их движение, особенно после того, как они свернули с главного шоссе на более старую дорогу, грязную и всю в рытвинах. Один раз машина застряла, въехав задним левым колесом в канаву, им всем пришлось выходить и толкать ее.

Приближалось утро, небо светлело. Дженнингс заморгал, пытаясь разглядеть, куда же они заехали. Постепенно до него дошло, что это уже Черветери. Перед ним возвышался же­лезный забор, а за ним на фоне светлеющего неба виднелись силуэты надгробий.

Дженнингс вернулся к машине, подошел к передней дверце, вынул ключ из зажигания, открыл багажник, отыскал свой аппарат и зарядил новую пленку. Взгляд его упал на же­лезный ломик, валявшийся в углу багажника среди промас­ленных тряпок. Дженнингс достал его, оглядел и заткнул за пояс, потом осторожно закрыл багажник и пошел в сторону ржавого железного забора. Земля была сырая, Дженнингс за­мерз и дрожал, двигаясь вдоль забора в поисках ворот. Но их не было. Проверив еще раз фотоаппарат, он влез с помощью дерева на забор, на секунду потерял равновесйе и порвал пальто, неудачно приземлившись с другой стороны. Попра­вив камеру и поднявшись, Дженнингс направился в глубь кладбища. Небо становилось все светлей, и теперь он мог разглядеть вокруг могилы и разбитые статуи. Они были сде­ланы довольно искусно, хотя и подверглись сильному разру­шению. Изуродованные каменные лица холодно и отрешен­но взирали на снующих внизу грызунов.

Несмотря на заморозки, Дженнингс почувствовал, что вспотел. Он нервно оглядывался, продолжая идти дальше, Дженнингса не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Пустые глаза статуй, казалось, следили за ним, когда он про­ходил мимо. Дженнингс остановился, чтобы успокоиться, и посмотрел вверх. Прямо перед ним высилась огромная фи­гура идола, уставившегося на Дженнингса сверху вниз, лицо истукана застыло в гневе. У Дженнингса перехватило дыха­ние, выпученные глаза идола как будто требовали, чтобы он убирался отсюда. Заросший волосами лоб, мясистый нос, яростно открытый рот с толстыми губами. Дженнингс побо­рол в себе чувство страха, поднял аппарат и сделал три сним­ка со вспышкой, молнией осветившей каменное лицо идола...

Торн открыл глаза и обнаружил, что Дженнингс исчез. Он вышел из машины и разглядел перед собой кладбище, разбитые статуи были освещены первыми лучами солнца.

— Дженнингс?!.

Ответа не последовало. Торн подошел к забору и снова позвал Дженнингса. Вдали послышался звук. Торн схватился за скользкие прутья и с трудом перелез через забор.

—- Дженнингс?..

Звуки затихли. Торн искал Дженнингса в лабиринте по­луразрушенных статуй. Он медленно брел вперед. Ботинки хлюпали в *• грязи. Полуразрушенная скульптура горгульи вдруг выросла перед Торном, и ему стало не по себе. Кладби­щенская тишина давила. Все вокруг, казалось, внезапно засты­ло. То же ощущение Торн испытывал и раньше. Тогда, в Пирфорде, он заметил два сверкающих глаза, следящих за домом. Торн остановился, решив, что и на этот раз за ним могут следить. Он осмотрел статую и заметил рядом боль­шой крест, врытый в землю. Джереми замер. Откуда-то из-за куста послышался шум. Звук шагов быстро приближался. Торн бросился бежать, но ноги не слушались, и он остано­вился, как вкопанный, с расширившимися от ужаса глазами.

— Торн!

Это был Дженнингс. Задыхаясь, с диким взглядом, он прорвался сквозь кусты и быстро подошел к Торну, сжимая в руках железный ломик.

— Я нашел! — выпалил он.—Я нашел!

— Что нашел?

— Пошли! Пошли со мной!

Они двинулись вперед. Дженнингс легко прыгал через надгробья, Торн из последних сил пытался не отставать от него.

— Вот! Посмотри сюда! Это те самые!— воскликнул Дженнингс и остановился на пустой площадке около двух могил, вырытых рядом. В отличие от всех остальных эти мо­гилы были выкопаны сравнительно недавно, одна из них бы­ла обычных размеров, другая — маленькая. Надгробья выгля­дели скромно: на них упоминались только даты и имена.

— Видите число? — возбужденно спросил Дженнингс.— Шестое июня. Шестое июня! Четыре года назад. Мать и ребенок...

Торн медленно подошел к могилам и встал, глядя на хол­мики.

— Эти — единственно свежие на всем кладбище,—гордо заявил Дженнингс.—Другие настолько древние, что даже надписи не разберешь.

Торн не отвечал. Он встал на колени и стряхнул с камней присохшую грязь, чтобы прочитать надписи.

— ...Мария Аведичи Сантроа... Младенец Сантойя... Ин Морте э ин Нате Амплексаранур Генерационес.

— Что это значит?

— Латынь.

— Что там написано?

— ...В смерти... и рождении... поколения объединяются.

— Вот так находка!

Дженнингс опустился на колени рядом с Торном и уди­вленно обнаружил, что его товарищ плачет. Торн, склонив­ши голову, рыдал. Дженнингс подождал, пока тот успоко­ится.

— Вот он,—простонал Торн.—Теперь я знаю. Здесь по­хоронен мой ребенок.

— И возможно, женщина, родившая ребенка, которого вы сейчас воспитываете.

Торн посмотрел на Дженнингса.

— Мария Сантойя,— сказал Дженнингс, указывая на над­гробья.—Здесь мать и ребенок.

Торн покачал головой, пытаясь вникнуть в смысл слов.

— Послушай,—сказал Дженнингс.—Мы ведь требовали, чтобы Спиллетто рассказал, где мать. Вот мать. А это, воз­можно, ваш ребенок.

— Но почему здесь? Почему в таком месте?

— Я не знаю.

— Почему в этом ужасном месте?!

Дженнингс посмотрел на Торна. Он сам ничего не по­нимал.

— Есть только один способ узнать. Главное, мы нашли их, теперь можно разузнать и остальное.

Он поднял лом и воткнул его глубоко в землю. Лом во­шел по рукоятку и с глухим звуком остановился.

— Это не так сложно Они всего где-то на фут под землей.

Он разрыхлил ломиком землю, а потом взялся разгребать ее руками.

— Ты не хочешь мне помочь? — спросил он Торна, и тот без особого желания принялся помогать онемевшими от хо­лода пальцами.

Через полчаса, грязные, мокрые от пота, они очищали по­следний слой земли с бетонных плит. Закончив разгребать, Торн и Дженнингс уставились на гробовые плиты.

— Чувствуете запах? — спросил Дженнингс.

- Да.

— Наверное, все делалось в спешке, правила не соблюда­лись.

Торн не ответил, переживая страшные мучения.

— Какую сначала? — спросил Дженнингс.

— Может быть, не надо этого делать?

— Надо.

— Но это как-то не по-человечески.

— Если хотите, я позову шофера.

Торн стиснул зубы и покачал головой.

— Тогда начнем,—сказал Дженнингс.—Сначала боль­шую.

Дженнингс подсунул домкрат под плиту. Потом, исполь­зуя его в качестве рычага, отодвинул крышку гроба ровно на­столько, чтобы под нее можно было просунуть пальцы.

— Ну, давай, черт возьми! — закричал он, и Торн пришел на помощь. Руки его тряслись от напряжения, когда он вме­сте с Дженнингсом поднимал тяжелую крышку.

— Весит не меньше тонны!..—промычал Дженнингс. На­валившись на плиту всем телом, им удалось приподнять ее и удерживать, пока глаза изучали темную яму.

— Боже мой! — вырвалось у Дженнингса.

В гробу лежал труп шакала.

Личинки и насекомые облепили его со всех сторон, пол­зая по останкам плоти и шкуры, каким-то образом еще со­хранившейся на скелете.

Торн вздрогнул и отпрянул назад. Плита выскользнула из рук и с грохотом упала в склеп, разбившись на куски. Туча мух взмыла вверх. Дженнингс в ужасе кинулся к Торну, по­скользнулся в грязи и, схватив его, попытался увести подаль­ше от склепа.

— Нет!!!— заорал Торн.

— Пошли!

— Нет! — продолжал орать Торн.—ВТОРУЮ!

— Для чего? Мы видели все, что нам было нужно.

— Нет, другую,—в отчаянии простонал Торн.—Может, там тоже зверь!

— Ну и что?

— Тогда, может быть, мой ребенок где-нибудь живет!

Дженнингс остановился под обезумевшим взглядом Тор­на. Подняв лом, он просунул его под маленькую крышку. Торн подошел к нему, просунул пальцы под плиту. Через се­кунду она слетела, и лицо Торна исказилось от горя. В ма­леньком склепе лежали останки ребенка, его крошечный че­реп был разбит на кусочки.

— Голова... —всхлипывал Торн.

— ...Боже...

— Они убили его!

— Пошли отсюда.

— Они убили моего сына! — закричал Торн изо всех сил. Крышка упала, и оба посмотрели на нее в диком ужасе.

— Они убили его! —рыдал Торн.—Они убили моего сына!

Дженнингс поднял Торна на ноги и силой потащил его прочь. Но неожиданно он остановился, вздрогнув от страха.

— Торн, смотри.

Торн глянул туда, куда указывал Дженнинп и увидел впереди голову черной немецкой овчарки. У нее были близ­ко посаженные светящиеся глаза, из полуоткрытой пасти те­кла слюна. Где-то рядом послышался злобный рык. Торн и Дженнингс не двигались, зверь медленно вышел из-за ку­стов и наконец стал виден полностью. Он был тощий, весь в шрамах, на боку виднелась свежая рана. Соседние кусты за­шевелились, и показалась еще одна собачья морда, серая и изуродованная. Потом появилась еще, и еще одна, все клад­бище пришло в движение. Отовсюду возникали темные си­луэты, теперь их было не меньше десятка — бешеных голод­ных псов. С морд стекала слюна.

Дженнингс и Торн замерли на месте, боясь даже взгля­нуть друг на друга. Воющая стая держалась пока на рассто­янии.

— Они чуют... трупы...—прошептал Дженнингс.—Надо идти... назад.

Сдерживая дыхание, они начали медленно отступать, в тот же момент собаки двинулись на них, низко пригнув го­ловы и как бы выслеживая добычу. Торн споткнулся и не­вольно вскрикнул, Дженнингс тут же вцепился в него и, пы­таясь сохранить спокойствие, прошептал:

— Не бежать... им нужны... только трупы...

Но, миновав вскрытые могилы, собаки не останавлива­лись, следя глазами только за живыми людьми. Расстояние между людьми и собаками сокращалось, звери подходили все ближе. Торн оступился и ухватился за Дженнингса, обо­их колотила дрожь. Они продолжали отступать, спины их уперлись во что-то твердое. Вздрогнув, Торн оглянулся. Они стояли у подножия каменного идола, это была западня. Соба­ки окружили людей, перекрыв все доступы к побегу. На ка­кое-то мгновение и хищники, и их жертвы, стоящие в кругу оскаленных пастей, застыли. Солнце уже взошло и краснова­тым отблеском освещало надгробья. Собаки замерли, ожидая сигнала броситься вперед. Шли секунды, люди теснее и тес­нее прижимались друг к другу, собаки пригнулись, готовясь к прыжку.

Испустив боевой клич, Дженнингс замахнулся ломиком на вожака стаи, и собаки тут же кинулись на них. Дженнинг­са сбили с ног, звери подбирались к его шее. Репортер катал­ся по земле, ремни фотоаппарата крепко-крепко прилегали к его шее, а звери сновали рядом, пытаясь добраться до его плоти. Беспомощно отбиваясь от них, Дженнингс почувство­вал у подбородка камеру. Захрустели линзы в собачьих зубах, звери рвали ее, пытаясь отодрать от Дженнингса.

Торну удалось отбежать к забору, в этот момент огром­ная собака бросилась на него, и челюсти ее сомкнулись на его спине. Джереми упал на колени, и тут другие собаки кину­лись на него. Щелкали челюсти, брызгала слюна. Торн отби­вался, пытаясь подползти поближе к забору. Он сжался в ко­мок, чувствуя на себе яростные, жалящие укусы. На какую-то долю секунды ему удалось разглядеть Дженнингса, который катался по земле, и собак, пытавшихся в бешенстве добраться до его шеи. Торн не чувствовал боли, в нем кипело одно лишь страстное желание — убежать! Джереми встал на четве­реньки-собачьи клыки впивались ему в спину —и так про­должал подбираться к забору. Рука его нащупала что-то хо­лодное. Это был ломик, брошенный Дженнингсом. Он сжал его и ткнул назад, туда, где были звери. Раздался страшный визг, и он понял, что попал. Кровь хлынула ему на плечи, и, обернувшись, Торн увидел, что у одного пса выбит глаз. Это придало ему храбрости, он начал бить ломом направо и нале­во, и вскоре смог подняться на ноги.

Дженнингс откатился к дереву. Собаки разъяренно про­должали наскакивать на него, разрывая зубами ремни фото­аппарата. Во время схватки внезапно сработала вспышка, и звери в ужасе отскочили. Торн был уже на ногах и яростно размахивал ломом, отступая к заграждению. Дженнингс, пя­тясь, пробирался к забору, выставив перед собой вспышку, и всякий раз, когда собаки оказывались слишком близко, на­жимал на кнопку. В конце концов ему удалось добраться до забора.

Он быстро пошел к Торну, вспышкой сдерживая собак. Торн влез на забор и там, неудачно повернувшись, напоролся подмышкой на один из ржавых прутьев. Вскрикнув от боли, он дернулся, подался вперед и рухнул на землю с другой сто­роны забора. Дженнингс последовал за ним, время от време­ни нажимая на спуск вспышки, а потом, спрыгивая с забора, швырнул камеру в собак. Торн шатался. Дженнингс с трудом дотащил его до машины. Шофер, оцепенев от ужаса, смо­трел на них. Он попытался завести автомобиль, но ключей на месте не оказалось. Тогда он выскочил из машины, помог Дженнингсу усадить Торна на заднее сиденье. Дженнингс подбежал к багажнику, чтобы достать ключ зажигания, и тут его взгляд опять упал на собак. Они кидались на забор и вы­ли от злобы, одна из них пыталась перескочить заграждение и почти преодолела его, но один из прутьев проткнул ей гор­ло, кровь из раны хлынула фонтаном. Остальные собаки, по­чуяв кровь, бросились на нее и заживо разорвали на части

Машина рванула вперед. Захлопала незакрытая дверь, шо­фер со страхом смотрел в зеркальце на своих пассажиров. Их тела составляли в этот момент единое месиво из крови и лохмотьев. Тесно прижавшись друг к другу, Торн и Джен­нингс рыдали, как дети.