К июлю в сельской местности Англии все расцвело. Не­обычно долгий дожливый сезон привел к тому, что все при­токи Темзы разлились и вызвали к жизни даже засохшие се­мена. Откликнулись на это и земли Пирфорда: они густо зазеленели и ожили; леса, начинавшиеся сразу за садами, ста­ли непроходимыми от трав и скрывали множество живот­ных. Гортон, боясь, что дикие кролики скоро начнут выхо­дить из леса и грызть тюльпаны, поставил на них ловушки: пронзительные крики попавших в капканы зверьков можно было слышать по ночам. Но скоро все кончилось, и не только потому, что Катерина настояла на этом, но также из-за того, что Гортону самому было неприятно ходить в лес и собирать останки несчастных кроликов. Кроме того, он чувствовал на себе чей-то взгляд, будто следящий за ним из зарослей. Ко­гда он признался в этом своей жене, та рассмеялась и сказа­ла, что то скорее всего призрак короля Генриха Пятого. Но Гортону было не до шуток, он отказался ходить в лес, будучи очень озабочен тем, что новая няня, миссис Бэйлок, часто брала туда Дэмьена и находила там Бог знает какие вещи, ко­торые развлекали его часами. Гортон также заметил, помогая жене стирать, что на одежде мальчика было много черных волос, будто он возился с каким-то животным. Но он не смог обнаружить связи между волосками и путешествиями в Пир- фордский лес и решил считать это еще одной неприятной за­гадкой дома Пирфорд, которых становилось все больше.

Катерина стала уделять все меньше и меньше времени ре­бенку, ее заменила новая няня. Миссис Бэйлок и в самом де­ле была прекрасной гувернанткой, и ребенок полюбил ее. Одно только тревожило и казалось даже неестественным: мальчик предпочитал ее общество обществу своей собствен­ной матери. Все слуги замечали и обсуждали это, им было обидно за хозяйку, которую новая няня вытеснила из сердца сына. Им хотелось, чтобы миссис Бэйлок уехала. Но вместо этого ее положение укреплялось с каждым днем, а влияние на хозяев дома усиливалось.

Катерина чувствовала то же самое, но не могла что-либо изменить. Она не хотела показывать ревность к человеку, ко­торого любил ее ребенок. Она чувствовала себя виноватой в том, что однажды лишила Дэмьена любимого друга, и не хотела, чтобы это повторилось. Когда в конце второй недели миссис Бэйлок попросила перевести ее в комнату напротив спальни Дэмьена, Катерина согласилась. Наверное, у богатых так бывает всегда. Сама Катерина воспитывалась в более скромной семье, и только мать была ее единственным дру­гом и защитником. Но здесь жизнь иная. Она была хозяйкой огромного дома, и, возможно, пришло время для подобных поступков.

Вновь обретенная свобода использовалась Катериной в полной мере: по утрам она занималась благотворительно­стью, днем посещала чаепития, на которых велись беседы о политике. Муж одобрял ее занятия. Катерина перестала быть хрупким цветком — она стала львицей, обладающей та­кими энергией и уверенностью, которых он раньше никогда в ней не замечал. Именно такую жену он мечтал иметь, и, хотя подобная резкая перемена ее характера слегка обеспо­коила его, он никоим образом не мешал ей. Даже в постели она стала другой — более возбужденной и страстной. Торн не понимал, что это было скорее выражение отчаяния, чем же­лания.

Работа Торна занимала все его время, с назначением в Лондон он стал центральной фигурой по вопросам нефтя­ного импорта. Президент США очень рассчитывал на резуль­таты его встречи с нефтяными шейхами. Через несколько не­дель Торн должен был лететь в Саудовскую Аравию, но один, потому что арабы считали присутствие женщин в дело­вой поездке проявлением мужской слабости.

— Я не могу понять этого,—сказала Катерина, когда он ей все объяснил.

— Это часть их культуры,—ответил Торн.—Я еду в их страну и должен считаться с национальными обычаями.

— А они не должны считаться с тобой?

— Конечно, должны.

— Но я ведь тоже часть культуры!

— Катерина!

— Я видела этих шейхов. Я видела женщин, которых они покупают. Куда бы они ни шли, вокруг них всегда вер­тятся проститутки. Может быть, они и от тебя ждут того же?

— Честно говоря, я не знаю.

Они разговаривали в спальне, было уже поздно —не са­мое лучшее время для споров.

— Что ты имеешь в виду? —тихо спросила Катерина.

— Это очень важная поездка, Кэти.

— И если они захотят, чтобы ты спал с проституткой...

— Если они захотят, чтобы я спал с их евнухом, я буду спать с их евнухом! Ты знаешь, ЧТО поставлено на карту?

Катерина с трудом нашла в себе силы ответить.

— А какова моя роль в этом? —тихо спросила она.

— Ты будешь здесь. То, что делаешь ты, не менее важно.

— Мне не нужен твой покровительственный тон!

— Я просто хочу, чтобы ты поняла...

— Что ты спасешь мир, если будешь делать то, что они захотят?

— Можно сказать, что и так.

Она взглянула на него так, как никогда раньше не смотре­ла. Пристально. С неприязнью. Ему стало неприятно.

— Наверное, все мы проститутки, Джереми,—сказала она.—Ты —для них, а я —для тебя. Поэтому пошли в по­стель.

Он нарочно пробыл в ванне долгое время, надеясь, что, когда вернется, жена уже будет спать. Но она не спала. Она ждала его, и Торн ощутил в воздухе запах духов. Он сел на кровать и долго смотрел на нее. Наконец она улыбнулась и сказала:

— Извини меня. Я все понимаю.

Она взяла его за голову ть притянула к себе. Потом они стали заниматься любовью, но совершенно по-новому. Кате­рина отказалась двигаться, но не отпускала мужа, прося, за­ставляя его довести все до конца. Когда все было закончено, она расслабила руки, и он посмотрел на нее с болью и смяте­нием.

— Иди и спасай мир,—прошептала Катерина.—И делай все, что они тебе прикажут.

В эту ночь Торн не мог заснуть, он сидел у застекленной балконной двери и любовался лунной ночью. Он видел лес, онемевший и застывший, словно некое сонное существо.

Но лес не спал, и Торну вдруг почудилось, будто кто-то смотрит на него. Торн подошел к порогу, взял бинокль и приставил его к глазам. Сначала он не видел ничего, кроме темноты. И вдруг заметил глаза! Два темных светящихся уголька, отражающих свет луны, близко поставленные, тем­но-желтые. Они были направлены в сторону дома. Торн со­дрогнулся, опустил бинокль и отступил назад. Он оставался некоторое время в комнате, потрясенный увиденным, а по­том заставил себя выйти, босиком спустился по лестнице к входной двери и медленно вышел на улицу. Было совсем тихо, даже сверчки замолчали. Торн снова двинулся вперед, как будто его что-то влекло к лесу. В чаще он остановился. Никого не было. Два светящихся уголька исчезли. Он повер­нулся и угодил ногой во что-то теплое и мокрое. У Торна пе­рехватило дыхание, он отступил в сторону и склонился над землей. Это был мертвый кролик, только что убитый. Голо­вы у зверька не было...

На следующее утро Торн встал пораньше и спросил Гор­тона, продолжает ли тот ставить ловушки на кроликов. Гор­тон ответил отрицательно, и тогда Торн привел его в лес, к тому месту, где лежали останки животного. Над тельцем кружились мухи, Гортон веткой отогнал их, а потом нагнул­ся и исследовал трупик.

— Что вы думаете? — спросил Торн. — У нас завелся хищ­ник?

— Не могу понять, сэр. Но сомневаюсь.

Он поднял окоченевшую тушку и с отвращением показал ее Торну.

— Хищники обычно оставляют голову, а не съеда - ют. Тот, кто убил его, сделал это для развлечения.

Торн велел Гортону убрать труп и никому не говорить об этом. Они двинулись вперед, но Гортон вдруг остановился.

— Мне очень не нравится этот лес, сэр. И не нравится, что миссис Бэйлок водит сюда вашего мальчика.

— Скажите ей, чтобы она больше этого не делала,—от­ветил Торн.—На лужайке тоже много интересного.

Гортон исполнил приказание, и Торн впервые заметил, что в доме не все ладно. Миссис Бэйлок отыскала его вече­ром в кабинете и выразила свое негодование по поводу того, что приказания ей передают через слуг.

— Конечно, я все сделаю,—сказала она презрительно,— но считаю, что приказания мне должен давать непосредствен­но хозяин.

— Не вижу никакой разницы,—ответил Торн. Его уди­вила ярость, сверкнувшая в глазах женщины.

— Это разница между большим домом и маленьким до­мишком, мистер Торн. У меня появляется чувство, что здесь нет главного человека.

Она повернулась на каблуках и вышла, а Торн так и не понял, что она имела в виду. Если она намекала на слуг, то ими командовала Катерина. Кроме того, он часто отсутство­вал. Возможно, миссис Бэйлок хотела сказать, что в доме не все так хорошо, как кажется. Что поведение Катерины, воз­можно, вышло из-под контроля...

* * *

В Челси на третьем этаже своего убогого жилища не спал репортер Габер Дженнингс. Он смотрел на растущую галерею фотографий Торнов, украшавшую стену в темной комнате. Фотографии похорон, темные и унылые: крупным планом собака среди надгробий, крупным планом мальчик. Здесь же фотографии, сделанные на дне рождения: Катери­на смотрит на няню, няня в клоунском костюме совершенно одна. Последняя фотография особенно заинтересовала его, потому что над головой няни темнело пятно. Обычный фото­дефект, но сейчас он смотрелся как некое знамение несча­стья. Видимо, была повреждена эмульсия, и над головой ня­ни в виде легкого тумана образовался обруч, заходящий на шею. При других обстоятельствах такая испорченная фото­графия была бы выкинута, но эту стоило оставить. Конечно, при условии, что были известны дальнейшие события, это пятнышко носило символический характер — будто бы над несчастной Чессой нависла тень судьбы. На последней фото­графии было запечатлено ее тело, висевшее на веревке,— страшная реальность, которой заканчивалась подборка. Вся эта галерея создавала некую фотозапись кошмара. И это нра­вилось Дженнингсу. Он изучал Торнов по всем доступным источникам и нашел в их семье нечто необычное, что никто до него еще не находил. Он принялся копаться в истории се­мьи, для чего завел контакты с американцами.

Выяснилось, что Катерина происходила из семьи русских эмигрантов и ее родной отец покончил жизнь самоубий­ством: статья в «Миннеаполис Таймс» рассказывала, что он бросился с крыши своей конторы в Миннеаполисе. Катерина родилась через месяц после самоубийства, а ее мать вторично вышла змуж и переехала с мужем в Нью-Гэмпшир. Катерина носила его фамилию, и в скудных интервью, данных ею за все эти годы, она никогда не упоминала об отчиме. У репор­тера росла уверенность в том, что он попал в нужную струю.

Ему не хватало только фотографии самого посла, и Дженнингс надеялся получить ее на следующий день. В церкви Всех Святых должно было состояться венчание знатных особ, и семья Торнов скорее всего будет на нем при­сутствовать. Конечно, такое событие было не в стиле Джен­нингса, но пока что ему везло и, может быть, повезет снова.

...За день до венчания Торн оставил свои обычные суббот­ние дела в посольстве и поехал с Катериной за город. Его очень беспокоили их спор и странная близость, которая по­следовала за ним, поэтому он хотел побыть с ней наедине и выяснить, что с ней происходит. Впервые за последние не­сколько месяцев Катерина повеселела, наслаждалась поезд­кой и держала его за руку, пока они бродили на лоне приро­ды. В полдень они очутились в Стрэтфорде-на-Эвон и пошли на любительский спектакль «Король Лир». Катерина была поглощена пьесой и даже прослезилась. Монолог короля Ли­ра «Зачем собака, крыса дышит... коль у тебя дыханья нет...» растрогал ее до глубины души, она заплакала уже открыто, и Торн долго успокаивал ее в пустом театре, когда пьеса уже закончилась и зрители разошлись.

Они вернулись в машину и поехали дальше, Катерина продолжала легонько сжимать руку мужа, и всплеск эмоций вернул близость, которая давно исчезла в их отношениях. Те­перь она была чувствительна ко всему, и когда они остано­вились у реки, Катерина снова расплакалась. Она рассказала о своих страхах, о боязни потерять Дэмьена, она не пережи­вет, если с ним что-нибудь случится.

— Ты не потеряешь его, Кэти,—нежно успокаивал ее Торн.—Жизнь не может быть настолько жестокой.

Он давно уже не называл ее Кэти, и это слово как бы на­помнило о расстоянии, увеличивающемся между ними в по­следние месяцы. Они сели на траву под огромным дубом, и голос Катерины упал до шепота.

— Я так боюсь,—сказала она.

— Бояться совершенно нечего.

Огромный майский жук полз мимо неб, и она смотрела, как он пробирается между травинок.

— Что ты боишься, Катерина?

— А чего мне не бояться?

Он смотрел на нее, ожидая продолжения.

— Я боюсь хорошего, потому что оно уйдет... Я боюсь плохого, потому что я очень слабая... Я боюсь твоих успехов и неудач. И я боюсь, что не имею никакого отношения к ним. Я боюсь, что ты станешь Президентом Соединенных Штатов, Джереми... и тебе придется терпеть жену, которая тебя недостойна.

— Ты все делаешь прекрасно,—попытался успокоить ее Торн.

— Но мне это не нравится!

Признание было таким простым и как-то успокоило их, кое-что прояснив.

— Тебя это шокирует? — спросила Катерина.

— Немного,—ответил Джереми.

— Ты знаешь, чего я хочу больше всего?

Он покачал головой.

— Я хочу, чтобы мы вернулись домой.

Он лег на траву, уставившись на зеленые листья дуба.

— Больше всего, Джереми. Уехать туда, где мы будем в безопасности. Туда, где мы родились.

Последовала долгая пауза. Она легла рядом, и Торн об­нял ее.

— Здесь тоже безопасно. В твоих объятиях.

~ Да.

Катерина закрыла глаза, и на ее лице появилась мечта­тельная улыбка.

— Это Нью-Джерси, правда? — прошептала она.—А там, на том холме, не наша ли маленькая ферма? Та самая, на ко­торой мы работаем?

— Это очень большой холм, Кэти.

— Я знаю. Знаю. Нам никогда через него не перейти. Поднялся легкий ветерок и зашевелил листву под ними. Торн и Катерина молча наблюдали, как солнечные зайчики бегают по их лицам.

— Может, Дэмьен сумеет,—прошептал Джереми.—Мо­жет быть, он станет процветающим фермером.

— Вряд ли. Он весь в тебя.

Торн не ответил.

— Это правда,—продолжала Катерина.—Как будто я во­обще не имею с ним ничего общего.

Торн приподнялся и посмотрел на ее погрустневшее лицо.

— Почему ты так говоришь?

Она пожала плечами, не зная, как это объяснить.

— Он очень самостоятельный. Похоже, ему вообще ни­кто не нужен.

— Так только кажется.

— Он не привязан ко мне, как обычно ребенок привязы­вается к матери. А ты любил свою мать?

- Да.

— А свою жену?

Их глаза встретились, и он погладил ее по лицу. Катери­на поцеловала его руку.

— Я не хочу отсюда уходить,—прошептала она.—Я хочу лежать так всю жизнь.

— Знаешь, Кэти,—произнес Торн после долгого молча­ния,—когда я увидел тебя в первый раз, я подумал, что ты самая красивая женщина на свете.

Она благодарно улыбнулась.

— Я до сих пор так думаю, Кэти,—прошептал он. —До сих пор.

— Я люблю тебя,—сказала Катерина.

— Я очень люблю тебя,—ответил Джереми.

Она сжала губы, в глазах заблестели слезы.

— Я даже хочу, чтобы мы с тобой больше ни о чем не говорили. Я хочу запомнить сказанное только что.

Когда она снова открыла глаза, было уже темно.

Они вернулись в Пирфорд поздно, в доме все уже спали. Супруги разожгли огонь в камине, налили себе вина и сели рядом на мягкую, обитую кожей кушетку.

— А чем мы будем заниматься в Белом доме? — спросила Катерина.

— Он очень далеко.

— А любовью там можно заниматься?

— Почему бы и нет?

— А не будет ли это противно в спальне Линкольна?

— Противно?

— Что мы такие низменные.

— В спальне Линкольна?

— Прямо на его кровати!

— Ну, он, наверное, подвинется.

— О, он может к нам присоединиться.

Торн засмеялся и прижал ее к себе.

— Придется еще как-то привыкать к туристам,—доба­вила Катерина.—Они проходят через спальню Линкольна три раза в день.

— А мы запрем дверь.

— Нет, так не пойдет. Вот что: будем брать с них допол­нительную плату!

Он опять засмеялся, довольный ее хорошим настроеним.

— Взгляните сюда,—продолжала дурачиться Катери­на.—Посмотрите, как президент трахает свою жену.

— Кэти!

— Кэти и Джерри вместе. Старик Линкольн переворачи­вается в гробу.

— Что это на тебя нашло? — попытался урезонить жену Торн.

— Ты.

Она засмеялась, и Торн присоединился к ней. И этот день, и эта ночь были именно такими, о которых она мечтала всегда.

Следующий день начался прекрасно. К девяти часам утра Торн был уже одет для посещения венчания и весело спу­скался в гостиную.

— Кэти! —позвал он.

— Еще не готова,—раздался из ванной ее голос.

— Мы опоздаем.

— Наверняка.

— Они будут ждать нас, поэтому поторопись.

— Я стараюсь.

— Дэмьен уже одет?

— Надеюсь, что да.

— Я не могу опаздывать.

— Попроси миссис Гортон приготовить тосты.

— Я не хочу завтракать.

— Я хочу.

— Лучше поторопись.

Гортон уже подал лимузин к подъезду. Торн вышел на улицу и жестом попросил его подождать еще немного, по­том быстро вернулся на кухню.

Катерина вышла из комнаты, на ходу завязывая пояс на белом платье, и направилась в комнату Дэмьена, громко говоря:

— Пошли, Дэмьен! Все уже готовы!

В комнате мальчика не было. Она услышала плеск воды в ванной, быстро прошла туда и вскрикнула от негодования:

Дэмьен все еще сидел в ванной, а миссис Бэйлок продолжала его мыть.

— Миссис Бэйлок,—грозно сказала Катерина,—я проси­ла вас, чтобы мальчик был одет не позднее...

— Если вы не против, мэм, я думаю, что ему лучше пой­ти погулять в парк.

— Я сказала, что мы собираемся взять его с собой в цер­ковь!

— Церковь — неподходящее место для маленького маль­чика в такой солнечный день.

Женщина улыбалась. Очевидно, она не понимала всей серьезности положения.

— Уж вы простите,—Катерина старалась говорить спо­койно,—но нам очень важно быть в церкви.

— Он еще очень мал для церкви. Он там будет ша­лить,— настаивала на своем миссис Бэйлок.

— Вы, кажется, не понимаете меня? — твердо сказала Ка­терина.—Я хочу, чтобы он поехал с нами в церковь.

Миссис Бэйлок напряглась, оскорбленная тоном Катери­ны. Ребенок тоже почувствовал неладное и придвинулся по­ближе к няне, а та, сидя на полу, смотрела снизу вверх на его мать.

— Он раньше бывал в церкви? — спросила миссис Бэй­лок.

— Я не понимаю, какое это имеет значение...

— Кэтти!!— закричал Торн.

— Иду! — отозвалась она и строго посмотрела на женщи­ну, но та ответила точно таким же взглядом:

— Извините, что я высказываю свое мнение, но неужели вы думаете, что четырехлетний ребенок поймет церковный обряд церемонии католического венчания?

У Катерины перехватило дыхание.

— Я католичка, миссис Бэйлок, и мой муж —тоже!

— Кому-то надо быть католиками,—отпарировала жен­щина.

Катерина стояла, окаменев от внезапного нападения.

— Вам придется одеть моего сына,—произнесла она как можно спокойней,—и привести к машине в течение пяти минут. Или же подыскивайте себе работу в другом месте.

— Возможно, я так и поступлю.

— Это ваше дело.

— Я подумаю об этом.

Надеюсь.

Наступила напряженная тишина, потом Катерина повер­нулась и собралась уходить.

— Кстати, насчет церкви...—сказала миссис Бэйлок.

~ Да?

— Вы пожалеете, что взяли его.

Катерина вышла. Не прошло и пяти минут, как Дэмьен, чистый и одетый, стоял у машины.

Они поехали через Шеппертон, где строилось новое шос­се, и попали в большую пробку. От этого напряжение, и без того царившее в машине, усилилось.

— Что-нибудь случилось? — спросил Торн, посмотрев на жену.

— Ничего особенного.

— Ты очень сердита.

- Ерунда.

— Что случилось.

— Да так.

— Ну, ладно. Рассказывай.

— Миссис Бэйлок, — сказала со вздохом Катерина.

— Что там у нее?

— Мы поговорили.

— О чем?

— Она хотела погулять с Дэмьеном в парке.

— Разве это плохо?

— Вместо церкви.

— Не могу сказать, что я был бы против этого.

— Она делала все, чтобы он с нами не поехал.

— Наверное, ей без него скучно.

— Я не знаю, хорошо ли это.

Торн пожал плечами и невидящим взглядом уставился вперед, в то время как они продвигались в рычащей верени­це автомобилей.

— Объехать никак нельзя, Гортон? —спросил он.

— Нет, сэр,—ответил Гортон,—но если вы не против, я хотел бы сказать кое-что о миссис Бэйлок.

Торн и Катерина переглянулись, удивившись такому за­явлению.

— Говорите,—сказал Торн.

— Я не хочу говорить в присутствии малыша.

Катерина посмотрела на Дэмьена. Он играл шнурками новых ботинок и, очевидно, не прислушивался к разговору.

— Все в порядке,—сказала Катерина.

— Мне кажется, она плохо на него влияет,—продолжал Гортон.—Она не уважает правила, заведенные в доме.

— Какие правила? — спросил Торн.

— Я не хотел бы вдаваться в подробности, сэр.

— Пожалуйста.

— Ну, вот хотя бы: у нас принято, чтобы слуги ели вме­сте, а посуду мыли по очереди.

Торн посмотрел на Катерину. Очевидно, ничего страшно­го в этом не было.

— Она с нами никогда не ест, — продолжал Гортон. — На­верное, она спускается после того, как все поедят, и берет еду для себя.

— Понимаю,—сказал Торн с напускной озабоченностью

— И потом оставляет свои тарелки.

— Я думаю, можно попросить ее больше так не делать.

— Также у нас принято не выходить на улицу после то­го, как в доме погасили свет,—продолжал Гортон,—а я не раз видел, как она среди ночи шла в лес. И шла очень тихо, явно надеясь, что ее никто не услышит.

Торны задумались, сказанное очень удивило их.

— Это как-то странно...—пробормотал Джереми.

— И еще одно деликатное дело. Вы уж меня извините,— сказал Гортон,—но мы заметили, что она не пользуется туа­летной бумагой. Мы не меняли рулон в ее кабинке с тех пор, как она появилась.

На заднем сиденье Торны переглянулись. История стано­вилась непонятной.

— Я думаю, что она делает это в лесу, что совсем не по­хоже на поведение цивилизованного человека.

Наступило молчание. Торны были ошеломлены.

— И еще одно, сэр. Еще одно плохо.

— Что еще, Гортон? —со страхом спросил Торн.

— Она заказывает по телефону международные разгово­ры с Римом.

Закончив свою речь, Гортон отыскал свободное место между машинами и быстро выехал из пробки. Пейзаж за­мелькал перед глазами, Катерина и Торн тихо переговарива­лись, изредка поглядывая друг на друга.

— Сегодня она вела себя вызывающе,—сказала Кате­рина.

— Ты хочешь ее уволить?

— Не знаю. А ты?

Торн пожал плечами.

— Похоже, что Дэмьен к ней привык.

— Я знаю.

— С этим надо считаться.

— Да,—вздохнула Катерина.—Конечно.

— Но ты можешь ее уволить, если хочешь.

Катерина помолчала немного.

— Я думаю, она сама уйдет.

Дэмьен сидел между ними, уставившись в пол. Машина въезжала в город.

Церковь Всех Святых была гигантским строением. Здесь слились воедино элементы архитектуры XVII, XVIII, XIX и XX веков. Огромные входные двери были всегда открыты, внутри днем и ночью горел свет. Сегодня лестница, ведущая к дверям, была покрыта ковром цветов, и по обе ее стороны стояли торжественно одетые шафера. На торжество собра­лось множество людей, и охранники с трудом сдерживали толпу. Это отнимало много времени, и лимузинам пришлось выстроиться в цепочку в ожидании своей очереди. Они подъезжали к дверям церкви и высаживали пассажиров.

Лимузин Торнов из-за опоздания оказался позади осталь­ных машин. Здесь охраны не было, и люди окружили маши­ну, бесцеремонно заглядывая внутрь. Автомобиль медленно продвигался вперед, а толпа все сгущалась. Задремавший Дэ­мьен очнулся, и его испугали люди, заглядывающие в окна. Катерина прижала мальчика к себе и посмотрела вперед. Людей становилось все больше, они уже начали толкать ма­шину. Уродливая голова гидроцефала приблизилась к окош­ку, и он начал стучать по стеклу, как будто просился в ма­шину.

Катерина отвернулась, ей стало нехорошо, а урод расхо­хотался и понес какую-то чушь.

— Боже мой,—сказала Катерина поборов тошно­ту.—Что здесь происходит?

— Затор на целый квартал,—ответил Гортон.

— Объехать никак нельзя?

— Машины стоят бампер к бамперу и сзади, и спереди.

Стук по стеклу продолжался, и Катерина закрыла глаза, пытаясь не слышать все усиливающийся неприятный звук.

— Неужели никак нельзя отсюда выбраться? — взмоли­лась она.

Дэмьен тоже разделял тревогу матери, в его глазах по­явилось беспокойство.

— Все хорошо... все в порядке,—успокаивал малыша Торн, заметив его тревогу.—Эти люди нас не обидят, они только хотят посмотреть, кто сидит в машине.

Но глаза ребенка начали расширяться от ужаса, только смотрели они не на толпу, а выше,—на поднимающийся сов­сем рядом шпиль церкви.

— Не надо бояться, Дэмьен,—сказал Торн.—Мы едем смотреть свадьбу.

Страх ребенка усиливался, лицо его напряглось. Машина неумолимо приближалась к церкви.

— Дэмьен...

Торн взглянул на Катерину, не спускавшую глаз с ребен­ка. Лицо Дэмьена стало совсем каменным, он весь сжался, хотя толпа давно отступила и перед йими предстал величест­венный собор.

— Все в порядке, Дэмьен,—шепнула Катерина.—Люди уже ушли...

Но взгляд ребенка был по-прежнему устремлен на цер­ковь, а в глазах застыл страх.

— Что с ним случилось? — резко спросил Торн.

— Не знаю.

— Что с тобой, Дэмьен?

— Он перепуган до смерти.

Катерина протянула мальчику руку, и он вцепился в нее, с отчаянием заглядывая в глаза то ей, то Торну.

— Это всего лишь церковь, дорогой,—напряженно выго­ворила Катерина.

Мальчик резко отвернулся. Губы у него пересохли, он на­чал впадать в панику: дыхание стало прерывистым, кровь от­хлынула от лица.

— Боже мой! — ахнула Катерина.

— Ему нехорошо?

— Он весь, как лед. Холодный, как лед!

Лимузин резко затормозил у церкви, дверца распахну­лась: один из шаферов протянул руку Дэмьену, и тот забился в ужасе, вцепившись в платье Катерины.

— Дэмьен! — закричала Катерина.—Дэмьен!

Она пыталась разжать его пальцы, но он держался за пла­тье со все большим отчаянием.

— Джереми!— Катерина теряла самообладание.

— Дэмьен! — крикнул на него Торн.

— Он рвет мое платье!

Торн наклонился к ребенку, но мальчик еще сильнее вце­пился в мать, царапая ее по лицу, хватаясь за волосы, отчаян­но пытаясь удержаться.

— Помогите! Боже! — взвизгнула Катерина.

— Дэмьен!— заорал Торн, тщетно пытаясь оторвать ре­бенка. — Дэмьен! Отпусти!

Дэмьен от ужаса пронзительно закричал. Собралась тол­па, с любопытством наблюдающая за схваткой. Гортон, пыта­ясь как-то помочь, повернулся с переднего сиденья и попы­тался подтолкнуть его, чтобы вытащить на улицу. Но ребенок превратился в настоящего зверя, он орал, а его пальцы с острыми ногтями вонзились в лицо и голову Катерины. Ему удалось даже вырвать изрядный клок ее волос.

— Уберите его!— закричала Катерина.

В ужасе она начала бить Дэмьена, пытаясь вывернуть ру­ку, вцепившуюся ей в лицо. Резким движением Торн оторвал ребенка, схватил его в охапку и прижал к себе.

— Поехали! —крикнул он, задыхаясь, Гортону.—Поеха­ли отсюда!

Ребенок продолжал биться. Гортон захлопнул двери, ли­музин рванулся вперед.

— Боже мой,—всхлипывала Катерина, обхватив голову руками.—Боже... мой...

Лимузин двигался вперед, и судороги ребенка постепен­но стихали, его голова запрокинулась в полном изнеможе­нии. Гортон выехал на шоссе, и через несколько минут в ма­шине наступила тишина. Глаза у Дэмьена горели, на лице проступили капельки пота. Торн все еще не отпускал его ру­ки. Рядом сидела потрясенная Катерина, с растрепанными во­лосами, один ее глаз совсем закрылся. Ехали молча, никто не осмеливался заговорить.

Приехав в Пирфорд, они отвели Дэмьена в его комнату и немного посидели с ним. Лоб ребенка был холодный, и врача вызывать не пришлось. Дэмьен старался не смотреть на них: он, похоже, и сам испугался того, что натворил.

— Я позабочусь о нем,—спокойно сказала миссис Бэй­лок, войдя в комнату.

Увидев ее, Дэмьен немного успокоился.

— Он очень перепуган,—сказала Катерина.

— Он не любит церковь,—ответила служанка.—Я же хотела повести его в парк.

— Он стал... совсем диким,—произнес Торн.

— Он просто рассердился.—Миссис Бэйлок прошла впе­ред и взяла Дэмьена на руки. Он прижался к ней, а Торны молча наблюдали. Затем медленно вышли из комнаты...

— Здесь что-то не так,—сказал ночью Гортон своей жене.

Она молча выслушала его рассказ о том, что произошло днем.

— Что-то не так с этой миссис Бэйлок,—продолжал он,— и что-то не то с этим мальчиком, и что-то не то во всем этом доме.

— Ты слишком серьезно все воспринимаешь,—ответила она.

— Если бы ты это видела, то поняла бы меня.

— Детская вспышка раздражительности.

— Звериная вспышка.

— Он очень горяч, вот и все.

— С каких это пор?

Она покачала головой и не ответила.

— Ты заглядывала когда-нибудь ему в глаза? — спросил Гортон.—Все равно как на зверя смотришь. Эти глаза наблю­дают. Они ждут. Они ведают то, чего не знаешь ты. Они помнят места, в которых мы никогда не бывали.

— Опять ты со своими суеверными страхами.

— Подожди, й увидишь сама,—убеждал ее Гор­тон.—Здесь происходит что-то дурное.

— Что-то дурное происходит везде.

— Мне все это не нравится,—мрачно сказал он.—Я ду­маю, нам надо отсюда уехать.

В это время Торны сидели во внутреннем дворике. Было уже поздно. Дэмьен спал. Они молчали и смотрели в ночь. Лицо у Катерины припухло, виднелись кровоподтеки, и она ритмично прижимала к больному месту салфетку, смачивая ее время от времени теплой водой из кувшина, который сто­ял рядом.

— Ну,—сказала она, наконец,—самое лучшее, что мож­но сделать с плохим днем, это покончить с ним. Я иду спать.

— Я еще немного посижу и приду.

Шаги жены затихли, и Джереми остался наедине со сво­ими мыслями.

Он смотрел на лес, но вместо него видел госпиталь в Ри­ме, себя, стоящим у стеклянной перегородки и давшим согла­сие на усыновление ребенка. Почему он не расспросил о ма­тери Дэмьена? Кто она? Откуда? Кто отец ребенка, и почему он не пришел? За эти годы он делал некоторые предположе­ния, которые усмиряли его страхи. Возможно, настоящая мать Дэмьена была простой крестьянской девушкой, рели­гиозной, и поэтому пришла рожать в католический госпи­таль. Это был дорогой госпиталь, и она, не имея связей, не смогла бы туда попасть. Возможно, она была сиротой, пото­му не осталось родственников, а ребенок родился вне бра­ка,— этим объяснялось и отсутствие отца. Что еще надо было знать? Что еще могло иметь значение? Ребенок родился под­вижный, красивый и «совершенно здоровый».

Торн не привык сомневаться в своих поступках и обви­нять себя, его мозг упорно настаивал на том, что он все сде­лал правильно. Тогда он был в отчаянии. Будучи чересчур ра­нимым и чувствительным, он мог легко поддаться внушению. Возможно, он поступил неправильно. Может быть, следова­ло узнать побольше?

Ответа на эти вопросы Торн так и не получил.

Только маленькая горстка людей знала их, но теперь они были разбросаны по всему земному шару. Сестра Тереза, отец Спиллетто, отец Тассоне. Только они знали. Лишь на их совести лежала эта тайна. Во мраке той далекой ночи они за­нимались своим делом, гордые тем, что избрали именно их. За всю историю Земли проделать подобное пытались лишь дважды, но лишь сейчас все должно было получиться. Их бы­ло трое, дело продвигалось безукоризненно, и ни одна живая пуша не ведала о происходящем здесь. После рождения Дэ­мьена сестра Тереза подготовила его: вывела депилятором шерсть с рук и лба, припудрила его, чтобы дитя выглядело хорошо к тому моменту, когда появился Торн. Волосы на го­лове у новорожденного были очень густые, как они и рассчи­тывали, при помощи фена она распушила их, проверив снача­ла, есть ли на скальпе родинка. Торн никогда не увидит ни сестру Терезу, ни более мелкую фигуру — отца Тассоне, кото­рый тем временем в подвале укладывал в корзины два тела, чтобы увезти их. Первое тело принадлежало ребенку Тор­на — он замолчал прежде, чем успел закричать, второе — ма­тери того, кто выжил. Снаружи ждал грузовик, готовый увез­ти трупы в Черветери, где в тишине кладбища Сент-Андже­ло у гробниц уже ждали могильщики.

План разрабатывался обществом дьяволопоклонников, и Спиллетто был главным. Он выбрал соучастников с боль­шой осторожностью. Сестра Тереза вполне удовлетворяла его, но в последние минуты Спиллетто стал беспокоить отец Тассоне, чья вера рождена была страхом. В последний день он проявил нерешительность, что заставило Спиллетто заду­маться. Тассоне был энергичным, но энергия его направля­лась на себя самого, он делал все на грани отчаяния. Тассоне забыл о важности их миссии и вместо этого полностью от­дался своей роли. Такое самосознание вело к возбуждению, и Спиллетто хотел вывести Тассоне из игры. Если один из них не выдержит, то отвечать придется всем троим. Но са­мое главное, это отложится еще на тысячу лет.

В конце концов Тассоне оправдал себя, преданно и усерд­но выполняя работу, и даже справился со случайностью, ко­торую никто не мог предвидеть. Когда корзину грузили в ма­шину, ребенок не был мертв и издавал звуки. Быстро сняв корзину, Тассоне вернулся с ней в подвал госпиталя и поста­рался, чтобы ребенок больше никогда не произнес ни звука. Содеянное сильно потрясло его. Но он сделал это, а осталь­ное было неважно.

В ту ночь все вокруг казалось обычным: доктора и сестры выполняли свои ежедневные обязанности, ничуть не подо­зревая о том, что произошло совсем рядом. Все было сделано с тщательной осторожностью, и никто, в особенности Торн, не смог бы ничего узнать.

Он сидел во внутреннем дворике и смотрел в ночь. Вдруг Торн осознал, что Пирфордский лес больше не вызывает у него дурных предчувствий. Теперь лес казался мирным, а сверчки и лягушки создавали обычный шум, успокаива­ющий и наводящий на размышление о том, что жизнь везде шла своим естественным путем. Джереми перевел взгляд на дом, на комнату Дэмьена. Там горел ночник, и Торн пред­ставил себе лицо спящего мальчика. Сейчас, на исходе этого страшного дня, стоило посмотреть на Дэмьена. Джереми поднялся, погасил лампу и направился в спящий дом.

Внутри было совсем темно, тишина звенела в ушах. Торн на ощупь отыскал лестницу и поднялся наверх. Он тщетно попытался нащупать выключатель и прошел дальше. Все во­круг него навевало сон, и Джереми медленно продвигался вдоль стены, повернул за угол коридора. Впереди находилась комната Дэмьена, слабый отсвет ночника выползал из-под двери. Торн остановился как вкопанный: ему показалось, что он услышал звук. Этот звук походил на вибрацию или глухой рокот, который сразу же прекратился, прежде чем Торн успел в нем разобраться. Снова воцарилась полная тишина. Торн собрался шагнуть вперед, но звук повторился, на этот раз громче, отчего сердце Джереми чуть не взорвалось от собственного стука. Он глянул вниз и увидел глаза. Дыхание перехватило, и Торн, окаменев, прижался к стене; рычание усилилось, и из тьмы возникла собака, как страж, бросивша­яся к двери ребенка. Глаза сверкали, уставившись на него, ры­чание не прекращалось.

— Ну... ну,—выговорил Торн срывающимся голосом, и от звука его зверь сжался, готовясь к прыжку.

— Спокойно,—сказала миссис Бэйлок, выходя из своей комнаты.—Это хозяин дома.

Собака сразу успокоилась, напряжение рассеялось. Мис­сис Бэйлок дотронулась до выключателя, и коридор тут же наполнился светом. Торн, уставившись на собаку, затаил ды­хание.

— Что... это? —выдавил он.

— Сэр? — спокойно спросила миссис Бэйлок.

— Это собака.

— По-моему, овчарка. Красивая? Мы нашли ее в лесу. Собака, неожиданно присмирев, легла у ее ног.

— Кто дал вам разрешение...

— Я подумала, что нам может пригодиться сторожевая собака, и мальчик очень любит ее.

Торна, стоявшего в напряжении у стены, еще трясло, и миссис Бэйлок не смогла сдержать своего любопытства.

— Она вас испугала?

- Да.

— Видите, какая она хорошая. В смысле, как сторож. По­верьте, вы будете мне благодарны за нее, когда уедете.

— Куда я уеду? — спросил Торн.

— Разве вы не собираетесь в Саудовскую Аравию?

— Откуда вам известно про Саудовскую Аравию? Она пожала плечами.

— Я не знала, что это такая тайна.

— Я никому не говорил о поездке.

— Миссис Гортон мне рассказала.

Торн кивнул и снова посмотрел на собаку.

— Она не будет никого беспокоить,—заверила его жен­щина.—Мы будем кормить ее объедками...

— Я не хочу, чтобы она оставалась,—отрезал Торн.

Миссис Бэйлок посмотрела на него с удивлением.

— Вы не любите собак?

— Когда я захочу иметь собаку, я сам ее выберу.

— Но мальчику она очень нравится, сэр, она ему нужна.

— Я сам решу, какая собака ему нужна.

— Дети считают животных своими защитниками, сэр. Остальное их не интересует.

Она посмотрела на него так, будто собиралась сообщить какую-то очень важную вещь.

— Вы... хотите еще что-то сообщить?

— Я не осмеливаюсь, сэр.

Но ее вид обеспокоил Торна.

— Если вы что-то хотите сказать, миссис Бэйлок, я с удо- вольствйем вас выслушаю.

— Нет, сэр. У вас и так много дел...

— Я сказал, что выслушаю вас.

— Мне кажется, что ребенок чувствует себя одиноким.

— Почему он должен быть одиноким?

— Его мать не очень благожелательно относится к нему.

Торн застыл при этом замечании.

— Вот видите? — сказала она.—Мне не надо было го­ворить.

— Не очень благожелательно?

— Мне кажется, она не любит его. И он это чувствует.

Торн промолчал. Он не знал, что сказать.

— Мне иногда кажется, что у Дэмьена никого нет, кроме меня,—добавила женщина.

— Я думаю, что вы ошибаетесь.

— А теперь у него есть собака. Она ему нравится. Ради ребенка не выгоняйте ее.

Торн посмотрел вниз на огромного зверя и покачал головой:

— Мне не нравится эта собака. Завтра же выставите ее.

— .Выставить — куда? — в изумлении спросила она.

— Отдайте собачникам.

— Но они же УБИВАЮТ их!

— Тогда просто вышвырните. Чтобы завтра ее не было.

Лицо миссис Бэйлок окаменело, и Торн отвернулся. Женщина и собака смотрели ему вслед; в их глазах горела ненависть.