Торн провел бессонную ночь. Он сидел на террасе спаль­ни и курил, вкус сигарет был ему уже отвратителен. Из ком­наты доносились стоны Катерины, и он задумался над тем, с каким демоном борется она во сне. Не вернулся ли это ста­рый демон депрессии, который снова начинает преследовать ее? Или ей снились кошмары пережитого дня?

Чтобы не думать о действительности, Торн начал раз­мышлять и погрузился в свои фантазии, позабыв о реальных заботах и тревогах. В мечтах Торн провел всю ночь напролет.

Когда Катерина проснулась, раненый глаз распух еще сильнее и совсем закрылся. Уходя, Торн посоветовал ей все же обратиться к врачу. Больше они ни о чем не говорили. Ка­терина молчала, а Торн был занят проблемами нового дня. Оставалось собрать кое-какие мелочи для поездки в Саудов­скую Аравию, но предчувствие, что ему не следует уезжать, угнетало Торна. Он боялся. За Катерину, за Дэмьена, за само­го себя, и не мог понять почему. В воздухе ощущалось напря­жение, казалось, что жизнь висит на волоске. Торн раньше никогда не задумывался о смерти, прежде она витала где-то очень далеко. Но сейчас сознание, что его жизнь каким-то об­разом находилась в опасности, занимало все его мысли.

В лимузине по дороге в посольство он небрежно запол­нил бланки страховых полисов и набросал кое-какие указа­ния, которые необходимо было соблюсти в случае его смер­ти. Торн делал это автоматически, не замечая, что подобное происходит впервые в его жизни. И только теперь, закончив писать, Торн вдруг ощутил страх; оцепенев, он просидел в напряженной тишине до тех пор, пока автомобиль не подъ­ехал к посольству. Предчувствие чего-то страшного не поки­дало Джереми.

Лимузин остановился, и Торн вышел из него, дождав­шись, пока машина уедет. Он увидел, как к нему стремитель­но приближаются двое мужчин. Один щелкнул фотоаппара­том, а другой принялся сыпать вопросами. Торн направился к посольству, но они встали у него на дороге.

— Вы читали сегодняшний «Репортер», мистер Торн?

—• Нет, не читал...

— Там есть статья о вашей няне, о той, которая спрыг­нула...

— Я не видел.

— В ней пишут, что та няня оставила после себя записку.

— Чепуха.

— Посмотрите в эту сторону, пожалуйста.—Это сказал Дженнингс, он быстро передвигался и щелкал фотоаппа­ратом.

— Дайте мне пройти,—попросил Торн, когда Джен­нингс преградил ему дорогу.

— Это правда, что она принимала наркотики? — спросил второй репортер.

— Конечно, нет.

— После вскрытия в крови было обнаружено лекарство.

— Это было лекарство против аллергии,—ответил Торн, стиснув зубы.—У нее была аллергия...

— Говорят, там была передозировка...

— Не двигайтесь секундочку,—попросил Дженнингс.

— Уйдите же с дороги! — зарычал Торн.

— Это наша работа, сэр.

Торн шагнул в сторону, но они продолжали его пресле­довать и снова преградили путь.

— Она принимала наркотики, мистер Торн?

— Я уже сказал вам.

— В этой статье говорится...

— Мне наплевать, что говорится в этой статье!

— Прекрасно! — воскликнул Дженнингс.—Еще секун­дочку не шевелитесь!

Он слишком быстро придвинул фотоаппарат, Торн резко толкнул его и вышиб из рук Дженнингса. Фотоаппарат с гро­хотом разбился о тротуар, и на какое-то мгновение все засты­ли, пораженные резкой вспышкой гнева.

— Неужели у вас нет никакого уважения? — выдагил Торн.

Дженнингс опустился на колени и снизу вверх взглянул на него.

— Извините,—удрученно произнес Торн. Голос у него дрожал.—Пришлите мне счет за убытки.

Дженнингс поднял разбитый аппарат, медленно встал и пожал плечами, глядя в глаза Торну.

— Все в порядке, мистер посол,—сказал он.—Давайте считать... что вы мне «должны».

После неловкого кивка Торн повернулся и пошел к по­сольству, в то же время на улицу выбежал солдат морской пехоты. Но было слишком поздно, и он увидел лишь по­следствия столкновения.

— Он разбил мою камеру,—сказал Дженнингс солда­ту,—Посол разбил мою камеру.

Они постояли немного в замешательстве, а потом разо­шлись, каждый в свою сторону.

В кабинете Торна царил переполох. Поездка в Саудов­скую Аравию была в опасности, потому что Торн отказывался ехать, не давая никаких объяснений. Разработка планов по­ездки заняла почти две недели, и теперь помощники требова­ли от него объяснений, считая, что их разыграли и весь труд пропал даром.

— Вы не можете отменить ее,—убеждал один из по­мощников.—После всей подготовки вы не можете просто так взять и сказать...

— Она не отменяется,—возразил ТорЬ,—она откладыва­ется.

— Они воспримут это как оскорбление.

— Пусть будет так.

— Но почему?

— Я не могу сейчас уезжать,—сказал Торн.—Сейчас не­подходящее время.

— Вы понимаете, что поставлено на карту? — спросил другой помощник.

— Дипломатия,—ответил Торн.

— Гораздо больше.

— Я пошлю кого-нибудь другого.

— Президент хотел, чтобы поехали вы.

— Я поговорю с ним. Я все объясню.

— Боже мой, Джереми! Мы планировали две недели!

— Тогда перепланируйте!— закричал Торн.

Такая внезапная вспышка гнева заставила всех умолкнуть. Зазвонил селектор, и Торн протянул к нему руку.

- Да?

— Вас хочет видеть отец Тассоне,—раздался голос секре­таря.

- Кто?

— Отец Тассоне из Рима. Он говорит, что у него срочное личное дело.

— Я никогда о нем не слышал,—ответил Торн.

— Он говорит, что займет всего минуту. Что-то насчет госпиталя.

— Наверное, попросит пожертвований,—пробормотал один из помощников Торна.

— Или передачи даров,—добавил второй.

— Хорошо,—вздохнул Торн.—Пустите его.

— Я и не знал, что вас так легко растрогать,—заметил один из помощников.

— Общественные дела,—пробормотал Торн.

— Не принимайте окончательного решения насчет Сау­довской Аравии. Хорошо? У вас сегодня плохое настроение. Давайте подождем.

— Решение уже принято,—устало ответил Торн.—Или едет кто-то другой, или мы откладываем поездку.

— Откладываем на какой срок?

— На потом,—ответил Торн.—Когда я почувствую, что смогу ехать.

Двери распахнулись, и в огромном проеме возник ма­ленький человечек. Это был священник. Одежда на нем бы­ла в полном беспорядке, и весь вид его говорил о неотлож­ном деле. Помощники обменялись настороженными взгляда­ми, не будучи уверены, могут ли они оставить комнату.

— Можете ли... попросить,—сказал священник с силь­ным итальянским акцентом,—...поговорить с вами наедине?

— Это насчет госпиталя? — спросил Торн.

- Si.

Торн кивнул, и помощники неохотно двинулись к выхо­ду. Когда они вышли, священник закрыл за ними дверь, за­тем повернулся с выражением боли на лице.

— Да?--с участием спросил Торн.

— У нас мало времени.

- Что?

— Вы должны меня выслушать.

Священник не двигался, прижавшись спиной к двери.

— И о чем же вы будете говорить? — спросил Торн.

— Вы должны уверовать в Христа, вашего Спасителя. Вы должны уверовать прямо сейчас.

На секунду воцарилось молчание.

— Пожалуйста, синьор...

— Извините меня,—перебил его Торн.—Если я вас пра­вильно понял, у вас ко мне срочное личное дело?

— Вы должны уверовать,—продолжал священник,—вы­пейте крови Христовой и съешьте его тела, потому что толь­ко тогда он будет внутри вас, вы сможете победить сына дьявола.

Атмосфера в кабинете накалялась. Торн протянул руку к селектору.

— Он уже убил один раз,—прошептал священник,— и убьет еще. Он будет убиватьдо тех пор, пока все ваше иму­щество не перейдет к нему.

— Если вы подождете немного в коридоре...

Священник стал приближаться, в голосе его росло волне­ние.

I — Только с помощью Христа вы сможете бороться с ним,—угрожающе произнес он.—Уверуйте в* Христа. Вы­пейте его крови.

Торн нащупал кнопку селектора и нажал ее.

— Я запер дверь, мистер Торн,—сказал священник.

Торн напрягся, его испугал тон священника.

— Да? —раздался в селекторе голос секретаря.

— Пришлите охрану,—ответил Торн.

— Что случилось, сэр?

— Я умоляю вас, синьор,—воскликнул священник,—по­слушайте, что я вам скажу.

— Сэр? — повторила секретарша.

— Я был в госпитале, мистер Торн,—сказал священ­ник,— в ту ночь, когда родился ваш сын.

Торн застыл. Он не мог отвести взгляда от отца Тассоне.

— Я был... акушером,—сказал священник запинающимся голосом.—Я... был... свидетелем рождения.

Опять послышался голос секретаря, на этот раз в нем зву­чало беспокойство.

— Мистер Торн? — спросила она.—Извините, я не рас­слышала вас.

— Ничего,—ответил Торн.—Просто... будьте на месте. Он отпустил кнопку, с ужасом глядя на священника.

— Я умоляю вас...—произнес Тассоне, едва сдерживая слезы.

— Что вам угодно?

— Спасти вас, мистер Торн. Чтобы Христос простил меня.

— Что вам известно о моем сыне?

— Все.

— Что вам известно? — строго переспросил Торн.

Священник задрожал, в голосе его чувствовалось крайнее волнение.

— Я видел его мать,—ответил он.

— Вы видели мою жену?

— Его МАТЬ, мистер Торн!

Лицо Торна стало жестким.

— Это шантаж? —тихо спросил он.

— Нет, сэр.

— Тогда что вы хотите?

— РАССКАЗАТЬ вам, сэр.

— Что рассказать?

— Его мать, сэр...

— Продолжайте, что там насчет его матери?

— Его матерью, сэр... была самка шакала! — Священ­ник застонал.—Он родился от шакала. Я сам это видел!

Послышался треск, и дверь распахнулась. В кабинет вор­вался солдат, за ним помощники Торна и секретарь. Торн си­дел, не шевелясь, мертвенно-бледный. По лицу священника катились слезы.

— Здесь что-нибудь произошло, сэр? —спросил солдат.

— У вас был странный голос,—добавила секретарь.—А дверь оказалась запертой.

— Я хочу, чтобы этого человека выпроводили отсюда,— сказал Торн.—А если он когда-нибудь снова появится... поса­дите его в тюрьму.

Никто не шевельнулся. Солдат не знал, что ему делать со священником. Тассоне медленно повернулся и пошел к две­ри. Здесь он оглянулся на Торна.

— Уверуйте в Христа. Каждый день пейте кровь Христо­ву,—грустно прошептал он и вышел.

— Что он хотел? — спросил один из помощников.

— Не знаю,—тихо ответил Торн, глядя вслед священни­ку.—Он сумасшедший.

На улице рядом с посольством Габер Дженнингс присло­нился к автомобилю и проверил запасной фотоаппарат, отло­жив разбитый в сторону. Он увидел, как солдат сопровожда­ет священника из посольства, и сделал пару снимков. Солдат заметил Дженнингса и подошел поближе, недовольно глядя на него.

— Вам не достаточно хлопот с этой штукой? — спросил он, указывая на аппарат.

— Хлопот? Их никогда не бывает достаточно,—улыбнул­ся Дженнингс, еще раз сфотографировав маленького священ­ника, прежде чем тот исчез вдали...

Поздно вечером Дженнингс сидел в своей темной ком­натке и разглядывал фотографии. Чтобы убедиться в исправ­ности запасной камеры, он сделал тридцать шесть снимков с разной диафрагмой и выдержкой, и три из них вышли неудачными. Это был тот же дефект, что и несколько месяцев назад, когда он снимал няню на дне рождения в поместье Торнов. Теперь нечто похожее было на снимках со священ­ником. Опять создавалось впечатление, что была испорчена эмульсия, но теперь это было не на одном снимке. Брак заде­вал два негатива, потом шли два хороших кадра, потом опять точно такой же брак. Самым поразительным, однако, было то, что брак, казалось, преследовал определенного человека: странное мутное пятно зависло над головой священника.

Дженнингс вынул из проявителя пять фотографий и при­нялся рассматривать их вблизи. Два снимка священника с солдатом, два снимка солдата крупным планом и еще один, с удаляющимся священником. На последнем снимке пятно стало меньше, в соответствии с размерами самого священни­ка. Как и раньше, этот брак напоминал какое-то свечение, но в отличие от пятна на снимке с няней оно было продолгова­той формы и зависло над священником. Пятно походило на призрачное копье, готовое вот-вот пригвоздить священника к земле.

Дженнингс достал опиум и погрузился в размышления. В свое время он вычитал, что эмульсия фотопленки очень чувствительна к сильному теплу, так же, как и к свету.

— Возможно, тепло, которое вырабатывается при чрез­мерном волнении, прорывается через человеческое тело, и его можно заснять на пленку рядом с человеком, находя­щимся'в состоянии сильного стресса.

Все это взволновало Дженнингса, и он стал рыться в справочниках, отыскивая самый чувствительный в мире об­разец фотопленки — номер Три-Х-600. Пленку начали выпу­скать только недавно. Чувствительность ее была настолько высока, что позволяла запечатлеть предметы, освещенные пламенем свечи. Видимо, она была также чувствительна к теплу.

На следующее утро Дженнингс купил двадцать четыре кассеты пленки Три-Х-600 и набор сопутствующих фильтров, чтобы испытать пленку на улице. Фильтры будут закрывать часть света, но пропускать при этом тепло, и он таким обра­зом скорее обнаружит то, что ищет. Ему надо было найти людей в состоянии сильного стресса, поэтому он направился в больницу и скрытой камерой снимал обреченных на смерть больных. Результаты разочаровали его —из десяти использо­ванных пленок ни на одном кадре не появилось пятна. Теперь стало ясно: что бы ни означали эти пятна, они не связа­ны с предчувствием смерти.

Результаты этой съемки несколько разрушили теорию Дженнингса, но он не упал духом, интуитивно чувствуя, что находится на верном пути. Вернувшись в свою темную ком­нату, он отпечатал еще несколько снимков с няней и священ­ником на разной фотобумаге и исследовал каждое зерно этих отпечатков. При большом увеличении было очевидно, что там на самом деле присутствовало нечто. Это было неза­метно невооруженным взглядом, но нитрат среагировал.

Всю последующую неделю мысли и время Дженнингса были заняты этим таинственным явлением. А потом он ре­шил еще раз выйти на Торна.

Торн выступал на территории местного университета, на деловых завтраках, даже на фабриках, и все могли прийти послушать его. Посол был очень красноречив, говорил страстно и неизменно овладевал аудиторией, где бы ни вы­ступал.

— У нас так много разделений! — выкрикивал по­сол.—Старые и молодые, богатые и бедные... но самое глав­ное деление — на тех, кто имеет возможность, и на тех, у ко­го ее нет! Демократия — это равные возможности! А без рав­ных возможностей слово «демократия» превращается в ложь!

Торн отвечал на вопросы и контактировал с публикой во время таких выступлений, но самым ценным являлось то, что он мог заставить людей поверить.

Эта страстность, на которую так охотно откликались лю­ди, рождалась от отчаяния. Торн убегал от самого себя, пыта­ясь заполнить свою жизнь общественными делами, ибо расту­щее предчувствие чего-то ужасного стало преследовать его. Два раза в толпе, которая собиралась на его выступления, он замечал знакомую черную одежду священника. Торн боялся рассказать об этом кому-нибудь, ведь все могло оказаться плодом его пошатнувшегося воображения. На каждом вы­ступлении Торн шарил глазами в толпе, боясь отыскать зна­комую фигуру. Он не придал серьезного значения словам Тассоне: просто человек, религиозный фанатик, преследу­ющий политического деятеля, сошел с ума, а то, что он упо­мянул ребенка Торна, могло быть простым совпадением. И тем не менее слова священника врезались в его память. Ему пришла мысль, что священник, возможно, потенциаль­ный убийца, но Торн отринул и это предположение. Разве смог бы он куда-нибудь выходить, если бы все время думал, что в толпе его может ожидать смерть? И все же Тассоне был хищником, а Торн — жертвой. Он чувствовал себя, как полевая мышь, постоянно опасающаяся ястреба, кружащегося над ней высоко в небе.

В Пирфорде все казалось спокойным. Но за внешним спокойствием скрывалось волнение. Торн и Катерина виде­лись редко: из-за своих выступлений он был постоянно в разъездах. Когда же они встречались, то говорили лишь о мелочах, избегая тем, которые могли бы их расстроить. Ка­терина стала уделять Дэмьену больше времени. Но это толь­ко подчеркивало их отчуждение: в ее присутствии ребенок был замкнут и молчалив, долгие часы томясь в ожидании возвращения миссис Бэйлок.

С няней Дэмьен играл и смеялся, а Катерина неизменно вызывала в нем оцепенение. Чего только не пробовала Кате­рина в поисках способа пробить, наконец, его замкнутость! Она покупала детские книжки и альбом для раскрашивания, конструкторы и заводные игрушки, но он принимал все это с неизменным равнодушием. Правда, один раз ребенок про­явил интерес к альбому с рисунками зверей, и вот тогда она решила поехать с ним в зоопарк.

Собираясь на прогулку, Катерина вдруг подумала о том, как резко отличается их жизнь от жизни обычных людей. Ее сыну было уже четыре с половиной года, а он ни разу не был в зоопарке. Семье посла все подавалось на блюдечке, и они редко искали развлечений вне дома. Возможно, именно от­сутствие путешествий и переживаний лишило Дэмьена спо­собности веселиться. Но сегодня глаза у него были веселые, и когда он сел рядом с ней в машину, Катерина почувствова­ла, что наконец-то сделала правильный выбор. Он даже заго­ворил с ней: пытался произнести слово «гиппопотам», и ко­гда оно получилось правильно, рассмеялся. Этой мелочи бы­ло достаточно, чтобы Катерина почувствовала себя счастли­вой. По дороге в город она без умолку болтала, и Дэмьен внимательно слушал ее... Тигры похожи на больших котов, а гориллы — это просто большие мартышки, белки все равно что мыши, а лошади —как ослики. Ребенок был восхищен, старался все запомнить, и Катерина даже придумала что-то вроде стихотворения, повторяя его по дороге. «Тигры — буд­то бы коты, а лошадки — как ослы. Белки словно мышки, го­риллы—как мартышки». Она быстро повторила его, и Дэ­мьен рассмеялся, потом она пересказала его еще быстрей, и он рассмеялся громче. Они хохотали всю дорогу до зоо­парка.

В тот зимний воскресный день в Лондоне было солнечно, и зоопарк был заполнен посетителями до отказа. Звери тоже наслаждались солнцем, их голоса были слышны повсюду, да­же у входных ворот, где Катерина взяла напрокат прогулоч­ную коляску для Дэмьена.

Они остановились около лебедей и наблюдали, как ребя­тишки кормят этих красивых птиц. Катерина с Дэмьеном по­дошли поближе, но в эту минуту лебеди вдруг прекратили есть и, величественно развернувшись, медленно отплыли к середине пруда. Там они остановились и с царской надмен­ностью смотрели на ребятишек, кидающих им хлеб и зову­щих вернуться. Но лебеди не трогались с места. Когда Кате­рина с Дэмьеном отошли, лебеди снова подплыли к детям.

Подходило время обеда, и людей становилось все боль­ше. Катерина пыталась отыскать клетку, у которой стояло бы поменьше зрителей. Справа висел плакат «луговые собаки», и они направились туда. По пути она рассказала Дэмьену все, что знала о луговых собачках. Когда они подошли к вольеру, Катерина увидела, что и здесь народу не меньше.

Неожиданно животные попрятались в свои норы, а толпа разочарованно зашумела и начала расходиться. Когда Дэмьен вытянул шею, чтобы посмотреть на них, он увидел только ку­чи грязи и разочарованно взглянул на мать.

— Наверное, они тоже пошли обедать,—сказала Катери­на, пожимая плечами.

Они пошли дальше, купили сосиски и булочки и съели их на скамейке.

— Мы пойдем смотреть обезьян,—сказала Катери­на.—Ты хочешь посмотреть на обезьян?

Путь до вольера с обезьянами сопровождали таблички с названиями животных, и они подошли к целому ряду кле­ток. Глаза у Дэмьена засветились от нетерпения, когда он увидел первое животное. Это был медведь, уныло передвига­ющийся взад-вперед по клетке, равнодушный к галдящей толпе. Но стоило Катерине с Дэмьеном подойти поближе, медведь встрепенулся. Он остановился, посмотрел на них и сразу же удалился в свое логово. В соседней клетке сидела большая дикая кошка; она застыла, не сводя с них своих жел­тых глаз. Дальше жил бабуин, который неожиданно оскалил­ся, выделив их из толпы проходящих мимо людей. Катерина ощутила действие, которое они производили на зверей, и, проходя мимо клеток, внимательно наблюдала за животны­ми. Они не сводили глаз с Дэмьена. Он тоже почувствовал это.

— Наверное, ты им кажешься вкусным,—улыбнулась Ка­терина.—По-моему, это верно.

Она подтолкнула коляску на соседнюю дорожку. Из па­вильона доносились крики, веселый смех, и Катерина поня­ла, что впереди вольер с обезьянами. Она оставила коляску у входа и взяла Дэмьена на руки.

Внутри было жарко и противно пахло, ребячьи голоса звенели повсюду, и звук этот усиливался, эхом отражаясь от стен. Они стояли у дверей и ничего не видели, но по возгла­сам посетителей Катерина поняла, что обезьяны играют в са­мой дальней клетке. Она протолкнулась вперед и увидела на­конец, что происходило в клетке. Это были паукообразные обезьяны, находившиеся в прекрасном расположении духа: они раскачивались на шинах, бегали по клетке, развлекая пу­блику акробатическими трюками. Дэмьену это понравилось, и он рассмеялся. Катерина продолжала проталкиваться, ей хотелось встать в первом ряду. Обезьяны не обращали внима­ния на людей, но, когда Катерина и Дэмьен подошли побли­же, настроение их резко изменилось. Игра сразу же закончи­лась, животные нервно начали выискивать кого-то в толпе. Люди тоже замолчали, удивляясь, почему замерли живот­ные. Все, улыбаясь, ждали, что они так же внезапно разыгра­ются снова. Вдруг внутри клетки раздался вой — сигнал опас­ности и тревоги. К нему присоединились крики других обе­зьян. Звери заметались по клетке, пытаясь выскочить наружу. Они бросались во все стороны, разламывали проволочную сетку, в безумии царапали друг друга, пуская в ход зубы и когти, на их раненых телах выступила кровь. Толпа в ужасе притихла, а Дэмьен хохотал, указывая на обезьян, и с удо­вольствием наблюдал за кровавой сценой. Страх внутри клет­ки разрастался, и одна большая обезьяна кинулась вверх к проволочной сетке на потолке, зацепилась шеей за прово­локу, тело ее задергалось, а потом бессильно повисло. Люди в ужасе закричали, многие бросились к двери, но их крики тонули в визге животных. С вытаращенными глазами и оска­ленными пастями обезьяны метались от стены к стене. Одна из них начала биться о бетонный пол и упала, дергаясь в су­дорогах, остальные прыгали рядом и кричали в стране. Лю­ди, расталкивая друг друга, рванулись к выходу. Вместо того, чтобы убежать от вольеров, Катерина продолжала стоять, будто окаменев. Ее ребенок смеялся. Он указывал на истека­ющих кровью обезьян и заливался смехом. Это именно ЕГО они испугались. Это ОН все сделал. И когда бойня в клетке усилилась, Катерина пронзительно закричала.