Человек по имени Габер Дженнингс родился под созвез­дием Водолея. По гороскопам выходило, что во время его рождения произошло сближение двух небесных тел — Урана и прибывающей Луны. Он всегда отличался отвратительной прической и настойчивостью, доходящей до умопомрачения. Дженнингс был фанатиком в своей работе — работе фоторе­портера. Как кошка, выслеживающая мышь, он мог днями лежать в засаде и ждать момента ради одной-единственной фотографии. Его и держали на работе как мастера «ориги­нального жанра». Он знал, где и когда надо быть, чтобы полу­чить такие фото, какие никто из его коллег не добудет. Ре­портер жил в однокомнатной квартире в Челси и редко по­

зволял себе роскошь носить дома носки. Но относительно своих фотографий он был так же щепетилен, как Солк в по­исках лекарства от полиомиелита.

В последнее время его внимание привлек американский посол в Лондоне. Это была достойная цель, хотя бы из-за его идеального лица. Занимается ли он сексом со своей женой, и если да, то как именно! Дженнингс заявил, что хочет пока­зать их, как он говорил, «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ КАЧЕСТВА», хо­тя на самом деле ему мечталось нарисовать всех в наихудшем свете. Чем же они лучше его? Может быть, посол покупает неприличные журналы, а может, у него есть девочка на сто­роне? Вот эти-то вопросы и интересовали Дженнингса. Хотя ответов на них пока что не было, оставалась надежда, и был смысл ждать и наблюдать.

Сегодня он должен был идти в Пирфорд. Возможно, фо­тографий не будет, потому что там и без него будет хватать фотографов и гостей, но он сможет пронюхать все ходы и определить, кого из слуг можно купить за пару фунтов.

Дженнингс встал рано утром, проверил фотоаппараты, протер линзы салфеткой, а потом ею же выдавил прыщ на лице. Ему было уже тридцать восемь, но прыщи на коже до сих пор преследовали его. Видимо, это было следствием ра­боты — репортер постоянно прижимает камеру к лицу. Он вытащил одежду из-под кровати и облачил в нее свое худое тело.

Перед самым отъездом он порылся в бумагах, отыскивая листок с приглашением. В Пирфорде должно было состоять­ся празднество в честь дня рождения: сыну Торна исполня­лось четыре года, из всех районов гетто в сторону Пирфорда уже направились автобусы, переполненные сиротами и деть­ми-калеками.

Вести машину по пригороду было легко, и Дженнингс решил покурить опиума, чтобы немного расслабиться. Через некоторое время ему показалось, что дорога сама катится под колеса, а машина стоит на месте, и он позабыл о действитель­ности, полностью отдав себя закоулкам своего подсознания. Его воображение походило на картинки в красочном комик­се, где главным действующим лицом был он сам.

За милю до поместья Торнов стояли полицейские, наблю­давшие за машинами и проверявшие пригласительные кар­точки. Дженнингс тупо глядел вперед, пока они изучали его приглашение. Он уже привык к этому и знал, что не надо придавать себе чересчур уж достойный вид, будто его карточ­ка не может быть поддельной.

В конце концов он оказался перед большими коваными воротами и постарался стряхнуть с себя опиумный дурман. Во всем поместье бушевал великолепный карнавал: лужайки были разукрашены и кипели жизнью, детишки шныряли между цирковыми палатками и каруселями, а мимо вышаги­вали лоточники, предлагая всем сладости и фрукты. Их голо­са заглушала органная музыка, под которую дети поднима­лись и опускались на качелях, оседлав розовых лошадок и ле­бедей. Здесь же была палатка предсказательницы будущего, и многие известные в Лондоне люди уже заняли к ней оче­редь. Маленькие шотландские пони бегали без привязи по поместью, и был здесь даже маленький слоненок, разрисо­ванный красными яблоками и охотно принимающий орехи из рук веселых ребятишек. Повсюду шныряли, обезумев от удачной вечеринки, фотографы, но Дженнингсу здесь фото­графировать было нечего. Разве что фасад здания. Кирпич­ную стену, которая для всех остальных казалась настоящей.

— Что с тобой, коллега? Кончилась пленка?

Это был Гоби, неизменно представляющий «Геральд Ньюс». Он судорожно заправлял новую пленку, опершись о столбик с горячими сосисками, когда Дженнингс подошел к нему и небрежно загреб изрядное количество еды.

— Жду канонизации,—-ответил Дженнингс, набив пол­ный рот.

— Как тебя понимать?

— Не знаю, кого здесь приветствуют: наследника мил­лионов Торна или же самого Иисуса Христа.

— Дурак, ты же все пропустишь! Не так уж часто прихо­дится нам бывать в подобных местах.

— Ну и что? В случае чего я куплю эти фотографии у тебя.

— А, опять ждешь чего-нибудь необычного?

— А мне другого и не надо.

— Ну ладно, желаю удачи. Хотя вряд ли она тебе улыб­нется: Торны —самая лучшая семья по эту сторону Монако.

Исключительное фото. Вот что нужно было Дженнингсу. Вторгнуться во что-то интимное и недоступное. Он выслежи­вал свои жертвы, но каждый раз не мог быть уверен, что из этого что-нибудь выйдет. Если бы только можно было про­браться ВОВНУТРЬ...

— Эй! Нянюшка! Нянюшка! — закричал вдруг Гоби.— Посмотрите-ка сюда! — И все устремили взгляды на огром­ный торт, который вывезли из дома.Няня ребенка была наряжена клоуном, лицо ее было по­крыто белой пудрой, а на губах толстым слоем лежала крас­ная помада, изображающая широкую улыбку. Фотографы за­плясали и забегали вокруг нее, а она, довольная, кривлялась, обнимала Дэмьена и размазывала по ребенку свой грим.

Дженнингс обежал взглядом толпу и заметил Катерину Торн, стоящую далеко от всех. По ее выражению репортер понял, что она не одобряет происходящего. Через секунду Катерина сняла свою полумаску, и Дженнингс инстинктивно поднял камеру и щелкнул затвором. При виде праздничного торта послышались радостные аплодисменты, Катерина шаг­нула вперед.

— Пусть ему предскажут судьбу! — выкрикнул один из репортеров.—Давайте сводим его к предсказательнице! — И как единое целое, толпа понеслась вперед, к палатке предсказательницы, увлекая за собой нянюшку вместе с ее любимым чадом.

— Я понесу его,—сказала Катерина, подходя к Чессе.

— Я могу все сделать сама, мэм,—ответила няня.

— Нет, я сама это сделаю,—холодно улыбнулась Кате­рина.

Через секунду их глаза встретились, и няня молча переда­ла ребенка матери. Никто не обратил на это внимания, толпа понесла их дальше, и только Дженнингс видел все через ви­доискатель своей камеры. Толпа прошла мимо, няня осталась одна, позади нее высилась башня поместья, и костюм клоуна еще сильнее подчеркивал ее одиночество. Дженнингс успел сделать два снимка, прежде чем Чесса повернулась и медлен­но пошла в дом.

Возле палатки предсказательницы Катерина попросила всех репортеров оставаться снаружи, вошла внутрь и вздохну­ла с облегчением, окунувшись в покой и полумрак.

— Здравствуй, малышка.

Голос доносился из-под капюшона, предсказательница си­дела за маленьким зеленым столиком и старалась, чтобы го­лос казался таинственным. Лицо ее было вымазано зеленым гримом. Дэмьен посмотрел на нее, напрягся и вцепился в плечо матери.

— Не бойся, Дэмьен,—засмеялась Катерина.—Это доб­рая фея. Правда же, вы добрая фея?

— Конечно,—-ответила предсказательница,—я не сделаю тебе больно.

— Она расскажет, что ждет тебя впереди,—пыталась уговорить сына Катерина.

— Иди ко мне,—подозвала его предсказательница,—и дай мне свою ручку.

Но Дэмьен только сильнее прижался к матери. Тогда предсказательница сняла резиновую маску, под которой скрывалось милое девичье лицо.

— Посмотри на меня. Я такая же, как все. Это совсем не больно.

Дэмьен успокоился и протянул руку. Катерина оперлась о карточный столик.

— О, какая мягкая, премиленькая ручка! У тебя будет хо­рошее, очень хорошее будущее.

Но вдруг она запнулась, вглядываясь с недоумением в ла­донь.

— Ну-ка, дай мне вторую ручку.

Дэмьен протянул вторую, и гадалка поразилась еще больше.

— Я никогда такого не видела,—сказала девушка.—Вот уже три года, как я гадаю на детских праздниках, но такое вижу впервые.

— Что вы видите?

— Посмотрите сами. У него нет линий на руках! Одни только складки.

- Что?

Катерина посмотрела на ладони сына.

— Он не обжигался?

— Разумеется, нет.

— Тогда посмотрите на свою руку. Посмотрите на эти мелкие черточки. Они делают каждого из нас неповто­римым. Это —линии вашей судьбы.

Наступила напряженная тишина, ребенок с удивлением смотрел на свои руки, не понимая, что в них было плохого.

— Посмотрите, какие гладкие у него кончики пальцев,— сказала девушка.—По-моему, у него даже не будет отпечат­ков!

Катерина присмотрелась и поняла, что это действитель­но так.

— Ну и хорошо,—рассмеялась девушка.—Если он огра­бит банк, то его никогда не найдут.

— Не могли бы вы предсказать его будущее? За этим мы и пришли к вам,—голос Катерины дрожал, беспокойство ни­как не покидало ее.

— Конечно.

Когда девушка взяла ребенка за руку, снаружи раздался громкий крик. Няня Чесса звала мальчика:

— Дэмьен! Дэмьен! Выходи! У меня есть для тебя сюр­приз!

Предсказательница замолчала. В голосе Чессы чувствова­лось отчаяние.

— Дэмьен, иди сюда и посмотри, что я сейчас сделаю ра­ди тебя!

Катерина вышла из палатки, держа Дэмьена на руках, и посмотрела на крышу дома. Там, наверху, стояла Чесса, держа в руках прочный канат. Она подняла его, показав, что один конец надет на шею. Толпа внизу начала оглядываться, а маленький клоун наверху встал на край крыши и сложил руки, будто собираясь прыгнуть в бассейн.

— Смотри, Дэмьен!— закричала Чесса.—Это все для те­бя!—И шагнула вперед с крыши.

Ее тело тяжело полетело вниз, остановилось, удерживае­мое канатом, а потом безвольно повисло. Чесса была мертва.

Люди на лужайке ошеломленно глядели, как маленькое тело раскачивается в такт карусельной музыке. И тут раздал­ся крик ужаса. Кричала Катерина, и четыре человека рвану­лись к ней, успокаивая и помогая войти в дом.

Дэмьен остался один в своей комнате. Он глядел на пу­стую лужайку, где стояли только рабочие и продавцы, уста­вившись наверх, куда поднялся по лестнице мрачный поли­цейский, чтобы перерезать веревку. Тело упало вниз, задев головой кирпичную кладку. Разбитое, оно лежало на траве, глаза Чессы глядели в небо, а на лице продолжала сиять на­рисованная клоунская улыбка.

* * *

Дни перед похоронами Чессы были мрачными. Небо над Пирфордом стало серым и постоянно содрогалось от далеко­го грома. Катерина проводила все время в одиночестве в тем­ной гостиной, уставившись в никуда. Из письменного сооб­щения следователя выходило, что у Чессы в крови перед сме­ртью был высокий уровень бенадрила, лекарства против ал­лергии, но это только добавило неясности. Все вокруг только и говорили о самоубийстве няни. Чтобы не давать репорте­рам пищи для всяческих домыслов по поводу происшедшего, Торн оставался дома, посвящая все время жене. Он очень бо­ялся, что она впадет в то состояние, которое мучило Катери­ну несколько лет назад.

— Ты вся извелась, дорогая,—сказал он однажды, войдя в гостиную.—Она же не была членом нашей семьи.

— Была,—тихо ответила Катерина.—Она говорила мне, что хотела бы всегда жить с нами.

Торн покачал головой.

— Видимо, она передумала,—он не хотел, чтобы его сло­ва прозвучали бездушно, и боялся встретиться с Катериной взглядом в темноте.

— Извини,—добавил он.—Но мне не нравится, что ты в таком состоянии.

— Я во всем виновата, Джереми.

- Ты?

— На дне рождения был один момент...

Торн пересек комнату и сел рядом.

— На нее все обращали внимание,—продолжала Катери­на,—и я начала ревновать. Я забрала у нее Дэмьена, потому что сама хотела быть центральной фигурой.

— По-моему, ты к себе слишком строга. У девушки была расстроенная психика.

— И у меня тоже,—проговорила Катерина.—Если для меня так важно быть в центре внимания.

Она замолчала. Все уже было сказано. Торн обнял ее и подождал, пока она не заснула. Сон ее был похож на тот, который он наблюдал во времена, когда она принимала либ­риум, и Торн подумал, что, может быть, смерть Чессы ее так потрясла, что она опять стала его принимать. Он просидел так около часа, а потом аккуратно взял жену на руки и отнес в спальню.

На следующий день Катерина пошла на похороны Чессы и взяла с собой Дэмьена. Народу было очень мало, только се­мья девушки и Катерина с Дэмьеном. Все происходило на маленьком кладбище в пригороде. При обряде присутствовал лысеющий священник, который читал отрывки из Священно­го писания и держал при этом над головой сложенную газе­ту, спасаясь от моросящего дождя. Торн отказался присут­ствовать на похоронах, опасаясь общественного мнения, и предупредил Катерину, чтобы та тоже не ходила. Но она не послушалась, так как любила девушку и хотела проводить ее в последний раз.

За оградой кладбища толклись репортеры, сдерживаемые двумя морскими пехотинцами-американцами, которых в по­следнюю минуту прислал из посольства Торн. Среди газетчи­ков был и Дженнингс. Закутанный в черный непромокаемый плащ, обутый в высокие сапоги, он основательно устроился в дальних деревьях, наблюдая оттуда за церемонией с помо­щью длиннофокусного объектива. Это был даже не объек­тив, а некое чудовищное сооружение, установленное на шта­тиве. С такой штукой можно было запросто сфотографиро­вать спаривающихся мух на Луне. Репортер аккуратно пере­водил объектив с одного лица на другое: семья в слезах, Катерина в состоянии прострации, рядом с ней ребенок, бес­покойный, возбужденный, с горящими, воспаленными глазами.

Именно ребенок заинтересовал Дженнингса, и он стал терпеливо поджидать момента, когда можно будет щелкнуть затвором. Такой случай представился. Блеск в глазах и выра­жение лица Дэмьена изменилось, как будто что-то испугало мальчика, но через минуту он опять был спокоен, как будто что-то согревало его под холодным моросящим дождем. Гла­за Дэмьена были обращены в сторону дальнего угла кладби­ща. Дженнингс перевел в ту же сторону свой телескопиче­ский объектив, но ничего, кроме надгробных плит, не уви­дел. Затем вдали что-то шевельнулось. Темный, расплывча­тый предмет возник в объективе, и Дженнингс навел рез­кость. Это был зверь. Собака. Огромная и черная, с глубоко посаженными на узкой морде глазами. Нижняя челюсть пса выступала вперед, обнажая зубы. Никто больше на заметил ее. Собака замерла, как статуя, и уставилась перед собой. Дженнингс проклинал себя за то, что зарядил черно-белую пленку: желтые собачьи глаза делали всю сцену страшной и таинственной. Он поставил диафрагму так, чтобы на фото­графии они казались совсем белыми, затем перевел объектив на мальчика и щелкнул затвором.

Для подобной сцены стоило потратить утро, и, упаковы­вая аппарат, Дженнингс почувствовал себя вполне удовлетво­ренным, но не совсем спокойным. Он поглядел на вершину холма — гроб уже опускали в могилу. Собака и ребёнок каза­лись издали крохотными, но их бессловесная связь была оче­видной.

На следующий день произошли два события: дождь по­шел сильнее, и появилась миссис Бэйлок, энергичная ирланд­ка, которая подошла к воротам и объявила, что она — новая няня. Охранник хотел было задержать ее, но миссис Бэйлок протаранила себе путь, вызвав таким бурным натиском и ува­жение, и страх.

— Я знаю, вам сейчас нелегко,—сказала она Торнам, сни­мая пальто в вестибюле,—поэтому я не буду напоминать о вашем горе. Но, между нами говоря, каждый, кто нанимает няней такую молоденькую девочку, сам напрашивается на не­приятности.

Она передвигалась быстро, и, казалось, даже воздух заше­велился от движений ее грузного тела. Торн и Катерина мол­чали, пораженные ее уверенностью.

— А знаете, как определить хорошую няню? —Она рас­смеялась.—По размеру груди. Эти маленькие девочки с пу­пырышками могут сменяться каждую неделю. А с таким раз­мером, как у меня, остаются надолго. Сходите в Гайд-парк и увидите, что я права.

Она на секунду замолчала и подняла чемодан.

— Ну, хорошо. А где же мальчик?

— Я покажу,—сказала Катерина, поднимаясь по лест­нице.

— Оставьте нас пока вдвоем, ладно? Мы сами познако­мимся,—предложила миссис Бейл ок.

— Дэмьен стесняется незнакомых людей.

— Ну, уж только не меня, поверьте.

— Нет, право же...

— Чепуха. Я попробую.

В ту же секунду она двинулась, и ее массивное тело скры­лось из виду. В тишине, наступившей после ее ухода, Торны переглянулись, потом Джереми неопределенно кивнул.

— Мне она нравится,—сказал он.

— И мне тоже.

— Где ты ее нашла?

— Где я ее нашла? — переспросила Катерина.

- Ну да.

— Я ее не находила. Я подумала, что это ты ее нашел.

В ту же секунду Торн позвал новую няню:

— Миссис Бэйлок!

Она вышла на площадку второго этажа и взглянула на Торнов сверху:

- Да?

— Извините... мы не совсем понимаем.

— В чем дело?

— Нам непонятно, как вы сюда попали.

— На такси. Но я его уже отпустила.

— Нет, я имею в виду... кто вас прислал?

— Контора.

— Контора?

— Из газет они узнали, что вы потеряли няню, и присла­ли другую. Меня.

Торн знал, как трудно сейчас в Лондоне найти работу, и объяснение показалось правдоподобным.

— Они весьма предприимчивы,—сказал он.

— Может быть, я позвоню, чтобы они все это подтверди­ли? — предложила Катерина.

— Конечно,—холодно ответила женщина.—А мне пока подождать на улице?

— Нет-нет...—постарался сгладить неловкость положе­ния Торн.

— Я похожа на иностранного шпиона? — довольно гроз­но спросила миссис Бэйлок.

— Да нет, не очень,—натянуто улыбнулся Торн.

— Не будьте так самоуверенны,—ответила большегрудая няня.—Может быть, у меня за корсажем полно магнитофо­нов. Можно вызвать молоденького солдата — пусть меня обы­щет.

Все облегченно рассмеялись, и громче всех сама миссис Бэйлок.

— Ладно, идите,—сказал Торн.—Мы потом проверим.

Торны прошли в кабинет, но Катерина все же позвонила в контору. Ей сказали, что у миссис Бэйлок большая практи­ка и хорошие рекомендации. Единственная загвоздка в том, что она числится работающей в Риме. Но, видимо, у нее из­менились обстоятельства, и это просто не успели занести в бумаги. Они все выяснят, как только вернется из четырех­недельного отпуска менеджер конторы, направивший ее к Торнам.

Катерина повесила трубку и посмотрела на мужа. Он по­жал плечами, но был доволен, что все прояснилось. Миссис Бэйлок казалась несколько эксцентричной, но зато полной жизни, что сейчас было самым необходимым в их доме...

Наверху миссис Бэйлок без улыбки глядела на мальчика, дремавшего в кровати. Он, наверное, смотрел на дождь, опершись подбородком о карниз, да так и заснул, рука его еще держалась за оконную раму. Женщина смотрела на него, и губы у нее затряслись, будто она созерцала произведение неповторимой красоты. Ребенок услышал неровное дыхание, открыл глаза и встретился с ней взглядом. Он напрягся и сел в кровати, прижавшись к спинке.

— Не бойся, крошка,—прошептала новая няня срыва­ющимся голосом.—Я пришла, чтобы защитить тебя.

С небес раздался неожиданный раскат грома. Дождь уси­ливался.