Ежесекундно в самолетах, находящихся в воздухе, летят тысячи людей. Эта статистика, котор? ю Торн вычитал в жур­нале «Скайлайнер», заинтересовала е о, и он тут же разло­жил людей на тех, кто пребывает в воздухе, и тех, кто остал­ся на земле. Обычно Торн не занимался подобной ерундой, но именно сейчас он цеплялся за все, лишь бы не думать о том, что может ожидать его на земле. По статистике выхо­дило, что если вдруг земное население по какой-то причине внезапно погибнет, то в живых останется всего сотня тысяч людей, спокойно посасывающих в полете коктейли и смотря­щих кино,—они даже не узнают, что стряслось на земле.

Самолет летел над Римом, и Торн задумался: сколько же тогда останется женщин и мужчин? И как же они, при усло­вии, что смогут благополучно приземлиться, будут восстана­вливать здоровое общество? Ведь очевидно, что большин­ством будут мужчины, причем занимающие в экономике со­лидные посты, а значит, их деятельность на земле будет бес­полезна, поскольку все рабочие погибли. Менеджеры оста­нутся, но руководить-то будет некем! Неплохо было бы на­нять несколько самолетов, которые бы постоянно возили ра­бочих, чтобы после катаклизма была необходимая рабочая сила, чтобы было с чего начинать.

Самолет заложил крутой вираж, и Торн затушил сигаре­ту, рассматривая тусклые огни внизу. Он так часто летал на самолетах в последнее время, что привык к этому зрелищу. Но сегодня оно возбудило его. Торн получил телеграмму в Вашингтоне двенадцать часов назад, и если что-то за это время случилось, то все уже было позади. Катерина нако­нец-то родила и нянчит их ребенка в госпитале или же нахо­дится в состоянии безнадежного отчаяния. Она уже была два раза беременна, но оба раза случались выкидыши, теперь же беременность продлилась целых восемь месяцев. Он знал, ес­ли и сейчас что-то случится, он навсегда потеряет Катерину.

Они были знакомы с детства, и он все время замечал ка­кое-то беспокойство в ее поведении. Испуганные глаза, ищу­щие покровителя, преследовали его, но роль покровителя вполне удовлетворяла. Именно это и лежало в основе их от­ношений. Только в последнее время, когда Торн значительно продвинулся по службе, у него стало столько неотложных дел, что Катерина осталась одна, совсем одна, и никак не мог­ла свыкнуться с ролью жены видного политического деятеля.

Первый сигнал о душевном смятении жены прошел неза­метно: Торн только рассердился, вместо того чтобы проявить внимание и заботу, когда Катерина ни с того ни сего взяла ножницы и состригла свои роскошные волосы. Она носила парик с прической «Сессун», пока не отросли, а через год за­чем-то забралась в ванну и начала бритвой разрезать себе кон­чики пальцев, а потом с ужасом вспомнила, зачем она все это делала. Вот тогда-то они и пригласили психиатра, который сидел, тупо уставившись в стену, и ничего не понимал. Через месяц Катерина перестала его посещать и решила, что ей ну­жен ребенок.

Она забеременела сразу же, и эти три месяца беременно­сти были лучшими в их супружеской жизни. Катерина чув­ствовала себя прекрасно и выглядела настоящей красавицей. В довершение всего она даже отправилась с мужем в путе­шествие по Ближнему Востоку. Но беременность прервалась в самолете, прямо в туалете, и все ее надежды, заглушаемые рыданием, унеслись в никуда.

Вторая беременность наступила только через два года, но она расстроила всю сексуальную жизнь, которая была верши­ной их отношений. Явился специалист по системе зачатий и назначил им день и час, исходя из менструального цикла жены, но это время было чертовски неудобно для Торна, он чувствовал себя дураком, сбегая со службы раз в месяц, что-бы проделать свою чисто механическую работу. Ему даже предложили заняться мастурбацией, чтобы потом его семя можно было ввести, когда понадобится, но здесь его терпе­нию пришел конец. Если ей так нужен ребенок, пускай усы­новит чужого. Но теперь уже не соглашалась она. Катерине был нужен только СОБСТВЕННЫЙ ребенок.

В конце концов одна-единственная клеточка разыскала ту, которая была ей нужна, и в течение пяти с половиной ме­сяцев надежда снова стала хозяйкой в их доме. Ранние схват­ки застали Катерину в супермаркете, но она продолжала де­лать покупки и игнорировать боль, пока та не стала невыно­симой. Врачи говорили, что ей сильно повезло, поскольку зародыш был очень слабым, но депрессия ее продолжалась целых полгода. Теперь Катерина была беременна в третий раз, и Торн знал, что это их последняя надежда. Если и на этот раз что-нибудь произойдет, рассудок жены не выдер­жит.

Самолет коснулся взлетной дорожки. «Зачем мы вообще летаем? — подумал Торн.—Неужели жизнь такая дешевая штука?» Он оставался на месте, пока другие пассажиры, тол­каясь, пробирались к выходу. Его обслужат быстро в отделе для особо важных персон, и машина уже ждет. Торн был со­ветником президента по вопросам экономики и председате­лем Всемирной Конференции по экономике, которая недав­но перенесла свою штаб-квартиру из Цюриха в Рим. Четы­рехнедельная программа растянулась на шесть месяцев, и в это время его начали замечать видные люди. Скоро по­шел слушок, что через несколько лет он станет главной надеждой и опорой президента США.

В свои сорок два года Торн уже вращался в верхах, и ка­рьера сама шла ему в руки. Йзбрание Председателем и Пре­зидентом Всемирной Конференции повысило его в глазах общественности и стало вехой на пути к посту посла, затем к кабинету министра, а там, возможно, он смог бы баллоти­роваться и на высший пост в стране.

Семейные заводы Торнов процветали во время войны, и Джереми смог получить самое лучшее и самое дорогое об­разование, не думая о том, как заработаны эти деньги. Но ко­гда умер отец, Джереми Торн закрыл все заводы и объявил, что никогда не будет поощрять разрушения. Каждая вой­на—это братоубийство. Но и в интересах мира состояние Торна продолжало приумножаться. Он начал развивать стро­ительство в своих поместьях, улучшал районы гетто, давал займы нуждающимся и перспективным дельцам. В нем соединились дар накапливания денег и чувство ответственности перед теми, у кого их не было. По подсчетам, выходило, что личное состояние Торна исчисляется сотней миллионов дол­ларов, хотя проверить это было трудно, даже сам Торн не знал точных данных. Подсчитывать — значит делать пусть ко­роткую, но остановку, а Торн находился в постоянном дви­жении...

Такси остановилось у темного здания госпиталя Жене- раль. Отец Спиллетто выглянул из своего кабинета на тре­тьем этаже и сразу же понял, что человек, идущий к ним,— не кто иной, как Джереми Торн. Волевой подбородок и седе­ющие виски были знакомы из газетных фотографий, походка и манера держаться тоже были знакомы. Торн выглядел именно так, как подобает выглядеть человеку в его положе­нии. Выбор сделан правильно, отметил про себя отец Спил­летто. Священник встал, подбирая полы одежды. Стол пока­зался совсем крошечным по сравнению с его могучей фигу­рой. Безо всякого выражения на лице он двинулся к двери. Шаги Торна уже слышались в коридоре, они гулко звучали в темном здании.

— Мистер Торн?

Торн, уже поднявшийся на первую ступень лестницы, по­вернулся и поднял глаза кверху, пытаясь разглядеть человека в темноте.

— Да, это я.

— Меня зовут отец Спиллетто. Я послал вам...

— Да. Я получил вашу телеграмму. Я выехал сразу, как только стало возможным.

Священник передвинулся в круг света и навис над лест­ничной клеткой. Что-то в его движениях, в зловещей тиши­не, окружающей его, подсказывало, что здесь не все в по­рядке.

— Ребенок... родился? — спросил Торн.

- Да.

— А моя жена?..

— Отдыхает.

Священник спустился вниз, и глаза его встретились с гла­зами Торна, как бы пытаясь подготовить его, смягчить удар.

— Что-нибудь произошло? — спросил Торн.

— Ребенок умер.

Наступила страшная тишина, казалось, что пустые ка­фельные коридоры зазвенели от нее. Торн стоял как громом пораженный.

— Он дышал только одно мгновение,—прошептал свя­щенник,—а потом дыхание оборвалось.

Священник наблюдал, как Торн, ничего не видя перед со­бой, подошел к скамейке и сел на нее, а потом склонил голо­ву и заплакал. Рыдание эхом пронеслось по коридорам, свя­щенник же заговорил снова:

— Ваша жена в безопасности, но она больше не сможет рожать.

— Это конец,—прошептал Торн.

— Вы можете усыновить ребенка.

— Она хотела иметь собственного...

На мгновение установилась тишина, и священник шагнул вперед. У него были грубые, но совершенно правильные чер­ты лица, в глазах светилось сочувствие. Только выступивший пот выдавал его волнение.

— Вы очень сильно любите ее,—сказал он.

Торн кивнул. Он был не в силах отвечать.

— Тогда вы должны согласиться с Божьей волей.

Из темноты коридора возникла пожилая монахиня, глаза­ми она отозвала священника в сторону. Они отошли и начали о чем-то шептаться по-итальянски, потом женщина ушла, и священник снова повернулся к Торну. Что-то необычное было в его взгляде, Торн напрягся.

— Пути господа неисповедимы, мистер Торн.—Священ­ник протянул вперед руку, Торн невольно поднялся и дви­нулся за ним.

Палаты для рожениц находились тремя этажами выше, и они пошли туда по запасной лестнице, потом по узкому ко­ридору, освещенному редкими электрическими лампочками. Больничные запахи усилили чувство потери, которое билось во всем теле Торна. Они остановились у стеклянной перего­родки, и священник проследил взглядом, как Торн, колеб­лясь, подошел поближе и взглянул на то, что находилось с другой стороны. Там был ребенок. Новорожденный, похо­жий на маленького ангелочка. У него были взъерошенные черные волосы и глубоко посаженные голубые глаза, кото­рые инстинктивно тут же отыскали Торна.

— У него никого нет,—сказал священник.—Его мать умерла. Так же как и ваш ребенок... в один и тот же час.—Торн резко повернулся к нему.—Вашей жене нужен ребенок,—продолжал священник,—а этому ребенку нужна мать.

Торн медленно покачал головой.

— Мы хотели иметь собственного,—сказал он.

— Осмелюсь сказать... он очень сильно похож...

Торн снова взглянул на ребенка и не мог не согласиться с этим. Волосы младенца были такого же цвета, как у Кате­рины, а черты лица походили на его собственные. Тот же во­левой подбородок и даже маленькая ямочка на нем.

— Синьора никогда об этом не узнает,—сказал священ­ник.

Торн внезапно закрыл глаза. Руки у него задрожали, и священник взял их в свои.

— А ребенок... здоровый?

— Абсолютно здоров.

— Остались родственники?

— Никого.

Торна и священника обволакивала полная тишина. Это было до того необычно, что безмолвие словно давило на ба­рабанные перепонки.

— Я здесь главный,—сказал священник.—Никаких запи­сей не останется. Никто об этом не узнает.

Торн отвел взгляд, все еще сомневаясь.

— Можно мне... посмотреть на МОЕГО ребенка? — спро­сил он.

— Что это изменит? — ответил священник.—Отдайте любовь живым.

За стеклянной перегородкой ребенок поднял обе ручки и вытянул их в сторону Торна, как бы желая обнять его.

— Ради вашей жены, синьор, Бог простит вам этот об­ман. И ради этого ребенка, у которого иначе никогда не бу­дет дома...

Он замолчал, потому что добавить было уже нечего.

— В эту ночь, мистер Торн... Бог подарил вам сына.

Высоко в небе пульсирующая звезда достигла зенита и за­дрожала, как от неожиданного удара молнией. А в больнич­ной кровати очнулась Катерина, думая, что просыпается сама. Она ничего не знала об уколе, который ей сделали несколько минут назад. Она рожала в течение десяти часов и помнила все до последних схваток, но потом потеряла сознание и не видела ребенка. Придя в себя, она начала волноваться и по­пыталась успокоиться, услышав приближающиеся шаги в ко­ридоре. Дверь распахнулась, и Катерина увидела своего му­жа. В руках Джереми держал ребенка.

— Наш ребенок,—сказал Торн, и голос его задрожал от радости.—У нас есть сын!

Она протянула руки, взяла ребенка и зарыдала от нахлы­нувшего счастья. Слезы застилали глаза Торну, и он благода­рил Бога за то, что ему подсказали верный путь.