Пятница, двадцать девятое апреля. Пока Крис ждала в холле, доктор Кляйн и известный психиатр осматривали Регану.

Врачи уже полчаса наблюдали за ней. Девочка время от времени корчила гримасы и прижимала к ушам руки, как будто ее мучили оглушительные звуки. Она изрыгала руга­тельства. Орала от боли. Потом упала лицом в подушку и, подтолкнув на живот ноги, замычала что-то нечленораз­дельное.

Психиатр отозвал Кляйна от кровати.

— Давайте введем ей транквилизатор,—прошептал он.— Может быть, мне удастся с ней поговорить.

Терапевт кивнул и приготовил шприц с пятьюдесятью миллиграммами торазина. Почувствовав приближение вра­чей, Регана быстро повернулась, а когда психиатр попытался ее удержать, закричала от ярости. Она ударила его, а потом, укусив, отпихнула прочь. Позвали на помощь Карла, и только тогда Кляйну удалось сделать укол. Однако одной дозы ока­залось недостаточно. Сделали второй укол и стали дожидать­ся результатов.

Регана успокоилась. Она изумленно уставилась на врачей и заплакала:

— Где мама? Я хочу маму!

Психиатр кивнул Кляйну, и тот пошел за Крис.

— Твоя мама сейчас придет, крошка,—успокаивал Регану психиатр. Он присел на кровать и погладил девочку по голове.

— Успокойся, маленькая. Все хорошо. Я доктор.

— Я хочу маму! — не унималась Регана.

— Она уже идет. Тебе больно, малышка?

Регана кивнула. Слезы ручьями лились по ее щекам.

- Где?

— Везде! — всхлипнула Регана.—Все болит!

— О моя малышка!

— Мамочка!

Крис подбежала к кровати и крепко обняла дочь. Потом расцеловала ее и попыталась успокоить. После этого распла­калась сама.

— Рэге! Ты опять с нами! Теперь это действительно ты!

— Мама, он мне делает больно! — сквозь слезы прогово­рила Регана. — Пусть он перестанет бить меня. Ладно? Ну, по­жалуйста!

Крис непонимающе взглянула на дочь, потом на врачей. В глазах ее была мольба.

— Ей ввели большую дозу успокоительного,—спокойно объяснил психиатр.

— Вы хотите сказать...

Он перебил ее:

— Посмотрим.

Затем повернулся к Регане.

— Ты можешь сказать, что с тобой случилось, малютка?

— Я не знаю,—ответила девочка.—Я не знаю, почему он так со мной обращается.—Слезы покатились из ее глаз.— Ведь мы с ним всегда дружили!

— С кем?

— С капитаном Гауди! И еще мне кажется, будто во мне кто-то сидит! И заставляет меня безобразничать!

— Капитан Гауди?

— Я не знаю!

— Человек?

Регана кивнула.

- Кто?

— Яне знаю!

— Ну ладно, не волнуйся. Давай сыграем в одну игру.

Психиатр достал из кармана блестящий маленький диск на серебряной цепочке.

— Ты видела когда-нибудь в кино, как людей гипнотизи­руют?

Девочка кивнула.

— Ну вот, я и есть гипнотизер. Да, я все время гипноти­зирую людей. Конечно, если они мне сами разрешают делать это. Если я тебя сейчас загипнотизирую, то человек, который внутри тебя, выйдет наружу. Ты хочешь, чтобы я тебя загип­нотизировал? Посмотри, твоя мама здесь, она рядом с тобой.

Регана вопросительно взглянула на мать.

— Давай попробуем, крошка,—подбодрила ее Крис.— Не бойся.

Регана повернулась к психиатру и кивнула.

— Ладно,—прошептала она.—Только не очень долго.

Психиатр улыбнулся и вдруг услышал звук бьющегося стекла. Хрупкая фарфоровая ваза упала на пол с письменного стола, о который опирался локтями доктор Кляйн. Врач изу­мленно взглянул на свой локоть, а потом на разбитую вазу. Он нагнулся и начал подбирать осколки.

— Ничего-ничего, Уилли все уберет,—запротестовала Крис.

— Сэм, закрой, пожалуйста, ставни,—попросил психи­атр.— И задерни занавески.

Когда в комнате стало темно, психиатр взял в руку цепоч­ку и начал легонько раскачивать блестящий диск. Он поймал светящийся блик и приступил к гипнозу.

— Смотри сюда, Регана, смотри сюда, и ты скоро по­чувствуешь, как твои веки становятся все тяжелей и тяже­лей...

Скоро девочка вошла в состояние транса.

— Очень похоже,—прошептал психиатр. Затем он обра­тился к девочке: —Тебе удобно, Регана?

— Да.—Голос был тихий и спокойный.

— Регана, сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Внутри тебя кто-нибудь есть?

— Иногда.

— Когда?

— Когда как.

— Этот «кто-то» живой?

- Да.

— Кто это?

— Я не знаю.

— Капитан Гауди?

— Я не знаю.

— Человек?

— Я не знаю.

— Но он находится в тебе?

— Да, иногда.

— А сейчас?

— Не знаю.

— Если я попрошу его поговорить со мной, ты разре­шишь ему отвечать?

- Нет!

— Почему нет?

— Я боюсь.

— Чего?

— Не знаю!

— Если он поговорит со мной, Регана, я думаю, он вый­дет из тебя. Ведь ты хочешь, чтобы он вышел из тебя?

- Да.

— Тогда разреши ему поговорить. Ты разрешаешь ему говорить?

- Да.

— Сейчас я говорю с тем, кто находится внутри Рега­ны,— уверенно начал психиатр.—Если ты здесь, то ты тоже загипнотизирован и должен отвечать на все мои вопросы.

На секунду он замер, чтобы дать возможность словам дойти до ее сознания. Потом повторил еще раз:

— Если ты здесь, то ты тоже загипнотизирован и дол­жен отвечать на все мои вопросы. Теперь отвечай: ты здесь?

Молчание. И тут произошло что-то невероятное: дыхание Реганы вдруг стало смрадным. Его можно было почувство­вать на расстоянии нескольких шагов. Блик от диска застыл на лице девочки.

Крис в ужасе затаила дыхание. Черты девочкиного лица исказились, превращаясь в отвратительную маску: губы растя­нулись в разные стороны, распухший язык вывалился изо рта.

— Боже мой! — выдохнула Крис.

— Ты и есть существо, живущее в Регане? — продолжал выспрашивать психиатр.

Девочка кивнула.

— Кто ты?

— Откъиньая,—пробасила она грудным голосом.

— Это твое имя?

Регана кивнула.

— Ты человек?

Она прорычала:

— Ад!

— Это твой ответ?

- Ад!

— Если это «да», то кивни головой.

Она кивнула.

— Ты говоришь на иностранном языке?

- Ад.

— Откуда ты? Кто тебя прислал?

- Гоб.

— Ты из пустыни Гоби?

— Агобтаайтэнь,—возразила Регана.

Психиатр на секунду задумался, а потом решил сделать еще одну попытку:

— Когда я буду задавать тебе вопросы, отвечай движени­ем головы: кивок, если «да», и покачивание в стороны, если «нет». Ты понимаешь меня?

Регана кивнула.

— Твои ответы имеют смысл? — спросил он.—Да.

— Тебя Регана знала раньше? — Нет.

— Ты ее собственное изобретение? — Н е т.

— Ты существуешь на самом деле? —Да.

— Как часть Реганы? — Нет.

— Ты ее любишь? — Нет.

— Не любишь? —Да.

— Ты ее ненавидишь? — Д а.

— За какой-то ее проступок? — Д а.

— Ты винишь ее за развод родителей? — Нет.

— Это имеет отношение к ее родителям? — Нет.

— К ее друзьям? — Нет.

— Но ты ненавидишь ее? —Да.

— Ты наказываешь ее? —Да.

— Ты хочешь причинить ей боль? —Да.

— Убить ее? —Да.

— Если она умрет, ты тоже умрешь? — Нет.

Этот ответ обеспокоил психиатра, и он в раздумье опу­стил глаза. Врач поудобнее устроился на кровати, и пружины противно заскрипели. В тишине слышалось только тяжелое дыхание Реганы, от которого за версту несло зловонием.

Психиатр снова глянул на искаженное злобой лицо. Он лихорадочно пытался что-нибудь придумать.

— Может ли девочка сделать так, чтоб ты из нее вы­шел?—Да.

— Ты можешь мне сказать, что для этого надо сде­лать? — Да.

— Ты мне скажешь? — Н е т.

- Но...

Вдруг он вскочил с кровати, задохнувшись от нечеловече­ской боли. Психиатр с ужасом почувствовал, как Регана стальной хваткой вцепилась в него. Выпучив глаза, он попы­тался высвободиться из этих страшных когтей, но без­успешно.

— Сэм! Сэм, помоги мне! —в ужасе закричал он.

Крис бросилась к выключателю. Кляйн рванулся вперед.

Регана, запрокинув голову назад, дьявольски расхохота­лась, а потом по-волчьи завыла.

Крис щелкнула выключателем. Она повернулась и увиде­ла жуткую картину, похожую на замедленное кино: Регана и оба доктора возились на кровати. Мелькали ноги и руки, гримасы сменяли одна другую, слышались неровное дыхание и отдельные выкрики, хохот, переходящий в вой, и потом снова —дикий смех. Регана хрюкала, ржала, и это странное кино крутилось все быстрее и быстрее, кровать двигалась взад-вперед со скоростью, которую трудно было себе пред­ставить. Мать беспомощно наблюдала, как Регана снова зака­тила глаза и испустила такой отчаянный вопль, что у Крис кровь застыла в жилах.

Регана рухнала на постель и потеряла сознание. Наважде­ние исчезло.

Все затаили дыхание и замерли на месте. Потом, посте­пенно приходя в себя, врачи осторожно встали. Оба не спу­скали глаз с девочки. Кляйн подошел к постели и, не обра­щая ни на кого внимания, нащупал пульс. Пульс был нор­мальный, и Кляйн, накрыв Регану одеялом, кивком указал на дверь. Все тотчас покинули комнату и спустились в кабинет.

Некоторое время врачи и Крис молчали. Женщина сиде­ла на диване. Кляйн и психиатр устроились на стульях друг против друга. Психиатр о чем-то думал: он вперился взгля­дом в журнальный столик и пощипывал себя за губу. Потом, вздохнув, взглянул на Крис. Она уставилась на него невидя­щим взглядом.

— Что же это такое, черт возьми!— воскликнула Крис с болью в голосе.

— Вы не поняли, на каком языке она говорила? — поин­тересовался психиатр.

Крис отрицательно покачала головой

— Вы верите в Бога?

— Нет.

— А ваша дочь?

— Нет.

Потом психиатр расспросил ее о подробностях течения болезни. Рассказ Крис обеспокоил его.

— Что это? —пытала его Крис, нервно сжимая побелев­шими пальцами скомканный платок.—Что это за болезнь?

— Это что-то не совсем понятное,—уклончиво объяснил психиатр.—И если говорить начистоту, то ставить диагноз после такого кратковременного осмотра было бы с моей сто­роны крайне неразумно.

— Но какие-нибудь мысли у вас должны быть,—наста­ивала Крис.

— Я понимаю, вам не терпится узнать хоть что-нибудь, поэтому я выскажу кое-какие предположения.

Крис напряженно кивнула и подалась вперед. Пальцы су­дорожно цеплялись за платок.

Она перебирала пальцами кружевную кайму, как будто у нее в руках были тряпичные четки.

— Прежде всего могу сказать,—начал врач,—весьма не­похоже, что она симулирует.

Кляйн одобрительно закивал головой.

— Для этого у нас есть несколько признаков,—продол­жал психиатр.—Например, ее болезненные и ненормальные движения, а главным признаком я считаю изменение черт лица при разговоре с так называемым человеком внутри ее. Видите ли, подобные действия могут происходить лишь то­гда, когда она сама верит, что это существо находится у нее внутри. Вы меня понимаете?

— По-моему, да.—От удивления Крис прищурила гла­за.—Но я только никак не пойму, откуда это существо взя­лось! Я, конечно, часто слышала о раздвоении личности, но никаких объяснений мне при этом не давали.

— И никто не даст, миссис Макнейл. Мы используем раз­ные термины: «сознание», «разум», «личность», но на самом деле мы не очень четко представляем себе, что каждое из них означает.—Врач покачал головой.—Не знаем. Совсем ничего не знаем. Поэтому когда я начинаю говорить о раздво­ении личности, то прекрасно понимаю, что все объяснения вызывают только еще большее количество вопросов. Фрейд считал, что некоторые мысли и чувства каким-то образом подавляются сознанием, но могут проявиться в бессознатель­ном состоянии. Они активно проявляются в различных пси­хических отклонениях. Эти подавленные чувства и эмоции давайте назовем «диссоциирующими», так как слово «диссо­циация» означает отклонение от основного потока сознания. Так вот, когда «диссоциирующее» становится самостоятель­ным или когда личность больного слабеет и дезорганизуется, может возникнуть психоз шизофрении. Он отличается от раздвоения личности,—предупредил психиатр.—Шизофре­ния означает расшатывание личности. Если же «диссо­циирующее» может как-то выделиться и организовать подсоз­нание больного, вот тогда эта часть начинает действовать вполне независимо; она становится самостоятельной лично­стью и может принять на себя также функции тела.

Врач вдохнул в себя воздух. Крис внимательно слушала его. Потом психиатр продолжил:

— Это одна из теорий. Есть еще несколько. Но, возвра­щаясь к Регане, хочу сказать, что у нее и намека нет на ши­зофрению, и ЭЭГ показала, что кривая работы ее мозга со­вершенно нормальная. Поэтому я склонен отвергнуть все по­дозрения на шизофрению. Остается истерия.

— В которой я и находилась всю прошлую неделю,— пробормотала Крис.

Психиатр чуть заметно улыбнулся.

— Истерия,—продолжал он,—это форма невроза, при которой эмоциональное расстройство превращается в телес­ное. При психоастении, например, человек теряет способ­ность осознавать свои поступки и, делая что-то сам, приписы­вает это «что-то» другому лицу. Хотя в этом случае другая личность осознается им не до конца. У Реганы несколько иной случай. Мы подошли к тому, что Фрейд называл «транс­формированной» истерией. Она вырастает из бессознательно­го чувства вины и необходимости понести наказание. Диссо­циация здесь играет первостепенную роль, я бы даже сказал, не только диссоциация, но и само раздвоение личности. При этом могут наблюдаться и судороги, как при эпилепсии, гал­люцинации, чрезмерное возбуждение.

— Да, все это похоже на ее состояние,—уныло подтвер­дила Крис.—А вы как считаете? То есть все, кроме чувства вины. Какую вину она может за собой чувствовать?

— Ну, первое, что приходит в голову,—продолжал пси­хиатр,—это развод. Дети часто считают, что родители расста­ются именно из-за них, и поэтому принимают всю вину на себя. Но в данном случае такое можно только предположить. Я вот еще о чем думаю: у девочки могла развиваться депрес­сия на почве размышления о смерти — танатофобия. У детей она часто сопровождает чувство вины и возникает на почве страха потерять кого-нибудь из близких. В результате разви­ваются нервное расстройство и возбудимость. Вдобавок вина здесь может быть просто неизвестна. Ее трудно выявить кон­кретно,—закончил врач.

Крис замотала головой.

— Я запуталась,—пробормотала она.—Никак не пойму, откуда берется эта новая личность.

— Крайне необычно то, что ребенок в таком возрасте смог воедино собрать и систематизировать все части новой личности. Конечно, удивительно и многое другое. Например, игра девочки с планшеткой указывает на то, что она легко поддается внушению. Однако на самом деле мне не удалось загипнотизировать ее.—Психиатр пожал плечами.—Возмож­но, она сопротивлялась. Но что удивительнее всего: уровень развития новой личности довольно высок. Это не двенадцати­летний ребенок. Здесь человек гораздо старше. И еще тот язык, на котором она разговаривала...—Врач уставился на ле­жавший перед камином коврик и задумчиво подергал себя за нижнюю губу.—Есть, конечно, похожее состояние, но мы знаем о нем совсем мало: это форма лунатизма, при которой у больного неожиданно проявляются способности и знания, которых никогда не было раньше. При этой форме вторая личность стремится разрушить первую. Однако...—Психиатр не закончил фразу и неожиданно взглянул на Крис.

— Это очень запутанно,—пробормотал он.—И я все зна­чительно упрощаю. Ей следует обследоваться у нескольких специалистов в течение двух или трех недель. Проводить об­следование нужно тщательно, скажем, в дэйтонской клинике Бэрринджер.

Крис опустила глаза.

— У вас есть затруднения?

— Нет. Все в порядке.—Она вздохнула. —Просто я поте­ряла «Надежду». Вот и все.

— Я не понял вас.

— Это моя личная трагедия.

Психиатр позвонил из кабинета в клинику Бэрринджер. Регану согласились сразу же принять и советовали привезти ее на следующий день.

Врачи ушли.

Крис вспомнила о Дэннингсе, и ей стало грустно. С раз­мышлением о смерти нахлынули мысли о пустоте, о невыно­симом одиночестве и спокойствии под землей, где нет ника­кого движения, никакого движения... Она заплакала. Это слишком. Я не мог у... Потом Крис успокоилась и нача­ла собирать вещи.

Крис стояла в своей спальне и выбирала парик для поезд­ки в Дэйтон. Неожиданно в дверях появился Карл. Он сооб­щил, что к ней кто-то пришел.

— Кто там?

— Детектив.

— И он пришел ко мне?

Карл кивнул. Потом передал ей визитную карточку. Крис бегло пробежала ее. УИЛЬЯМ Ф. КИНДЕРМАН,—стояло на визитке,—ЛЕЙТЕНАНТ, а в нижнем левом углу, как за­бытая всеми сирота, приткнулась еще одна надпись: «Отделе­ние по расследованию убийств». Отпечатана она была замыс­ловатым готическим шрифтом, отдать предпочтение такой изощренной форме букв мог, очевидно, только какой-нибудь любитель древности.

Крис оторвала взгляд от карточки. В душе у нее зароди­лось смутное подозрение.

— Карл, а нет ли у него в руках чего-нибудь такого, что может оказаться рукописью сценария? Какого-нибудь боль­шого конверта, или свертка, или чего-нибудь в этом роде?

Карл отрицательно покачал головой. Крис стало любо­пытно, и она поспешила вниз. Бэрк? Может быть, это имеет какое-то отношение к Бэрку?

Детектив тоскливо слонялся по залу, зажав свою бесфор­менную шляпу в толстых, коротких, только что наманикю- ренных пальцах. Это был пухлый человек лет пятидесяти. Толстые щеки лоснились от частого и тщательного употреб­ления хорошего мыла. На нем болтались мятые брюки, по­тертые и мешковатые, никак не соответствующие его при­лежному уходу за собственным телом. Старомодное твидо­вое пальто бесформенно висело. Его карие, влажные, немно­го раскосые глаза были, казалось, постоянно обращены в про­шлое, в них отражалась тоска по ушедшему времени. Крис заметила, что дыхание детектива было напряженное, с под­кашливанием, как у астматика.

Она подошла ближе. Детектив протянул ей руку и заго­ворил каким-то болезненно хриплым шепотом.

— Ваше лицо я бы узнал в любом гриме, миссис Мак­нейл.

— Разве на мне сейчас грим? — искренне удивилась Крис, пожимая его руку.

— О Боже.мой, конечно, нет,—поспешно поправился он и замахал рукой, как будто отгонял муху.—Это формаль­ность. Вы сейчас заняты, давайте завтра. Я приду завтра еще раз.

Он повернулся и собрался было уходить, но Крис взвол­нованно спросила:

— А что случилось? Бэрк? Бэрк Дэннингс?

Беспечность детектива еще сильнее взбудоражила ее ин­терес и беспокойство.

— Мне даже неудобно. Неловко как-то,—вздохнул тот, опустив глаза.

— Его убили? Вы из-за этого пришли ко мне? Его уби­ли? Да?

— Нет-нет. Это простая формальность,—повторил де­тектив.—Ничего особенного. Ведь вы понимаете, он был зна­менитым человеком, поэтому мы не могли оставить все про­сто так. Мы не могли,—чуть ли не извиняясь, продолжал он.—Только один или два вопроса. Он упал? Или, может быть, его кто-то подтолкнул? — Детектив ритмично покачи­вал рукой и головой. Потом пожал плечами и хриплым голо­сом добавил: — Кто знает?

— Его не ограбили?

— Нет, его не ограбили, миссис Макнейл, его никто не грабил. Но в наше время ограбление — это не единственная причина для убийства. Сегодня, миссис Макнейл, искать по­вод для убийства очень хлопотно, это только лишняя обуза. Наркотики, проклятые наркотики.—Детектив недовольно за­молчал.—Эти наркотики, ЛСД...—Он посмотрел на Крис и забарабанил пальцами по груди.—Поверьте мне, я сам отец и, когда вижу, что происходит вокруг, у меня сердце разры­вается. У вас есть дети?

— Да, один ребенок.

— Сын?

— Дочка.

— Так-так...

— Пойдемте в кабинет,—нетерпеливо перебила Крис и повернулась, чтобы проводить его.

— Миссис Макнейл, можно попросить вас об одном одолжении?

— Да, пожалуйста.

— Мой желудок.—На лице его появилось выражение нестерпимого мучения. —У вас не найдется стаканчика мине­ральной воды? Если это трудно, то не надо. Я ничем не хочу вас беспокоить.

— Нет-нет, это меня совсем не затруднит. Присядьте по­ка в кабинете.—Она показала, где находится кабинет, и по­шла на кухню.—По-моему, у меня в холодильнике стоит одна бутылка.

— Нет-нет, я тоже пойду на кухню,—возразил детектив, следуя за ней.—Я так не люблю причинять лишние хлопоты.

— Ничего страшного.

— Да нет, я же вижу, что вы заняты. У вас есть де­ти?—спросил он по дороге на кухню.—Ах да, все правильно, у вас есть дочка, вы же мне говорили, все правильно. Одна дочка.

— Одна дочка.

— Сколько ей лет?

— Только что исполнилось двенадцать.

— Тогда вам еще рано волноваться.—Детектив вздох­нул.—Еще рано. Вот немного попозже вам придется смо­треть в оба.—Он покачал головой. Крис заметила, что поход­ка у него была вразвалку.—Когда вы наблюдаете за происхо­дящими в мире событиями, вы перестаете во что-либо ве­рить. Это немыслимо. Все сошли с ума. Вы знаете, я как-то глянул на свою жену и сказал: «Мэри, весь мир находится в каком-то постоянном нервном напряжении. Все сошли с ума. Весь белый свет».

Они вошли на кухню. Карл чистил плиту. Он не заметил их и не оглянулся.

— Мне и правда так неловко,—хрипло пробормотал де­тектив и уставился на Карла. Взгляд его с любопытством скользил по его спине, рукам и шее. Так, наверное, малень­кая птичка скользит по поверхности озера.

— Я встретился с известной кинозвездой,—продолжал он,—и прошу ее дать мне стакан минеральной воды. О Боже!

Крис нашла бутылку и теперь искала открывалку.

— Вам со льдом? — поинтересовалась она.

— Нет, просто так. Я люблю просто так.

Крис открыла бутылку.

— Вы помните фильм с вашим участием, который назы­вается «Ангел»? — напомнил детектив.—Я смотрел его шесть раз.

— Если вы ищете убийцу, — съязвила Крис, наливая пузы­рящуюся шипящую жидкость,—то арестуйте продюсера и редактора.

— Нет-нет, фильм был превосходный, и мне очень по­нравился.

— Садитесь. — Она кивком указала на стул.

— Спасибо.—Детектив сел.—Нет, фильм был чудесный. Такой трогательный. Только одно упущение. Одна крошеч­ная незначительная помарка. Спасибо вам большое.

Крис поставила стакан с водой и села напротив него, сло­жив руки перед собой на столе.

— Так вот, что касается небольшой погрешности,—как бы извиняясь, продолжал детектив.—Совсем маленькой. И уж, пожалуйста, поверьте, что я — дилетант. Вы же пони­маете, я всего-навсего простой зритель. Но все же мне пока­залось, что музыкальное оформление в некоторых сценах действовало на нервы. Оно было слишком навязчивым. —Те­перь детектив говорил начистоту и был увлечен разгово­ром.—Из-за этой музыки я постоянно чувствовал, что нахо­жусь в кинозале. Вы меня понимаете? И что все действу­ющие лица — это только симпатичные актеры. Это меня рас­строило. А кстати, о музыкальном оформлении — компози­тор ничего не позаимствовал у Мендельсона?

Крис тихо барабанила пальцами по столу. Странный де­тектив. И почему это он постоянно посматривает в сторону Карла?

— Вот этого я не знаю, — отрезала Крис. — Но я рада, что фильм вам понравился. Лучше выпейте вот это.—Она указа­ла на стакан с водой.—А то весь газ выйдет.

— Да-да, конечно, я заболтался. Вы заняты. Простите ме­ня.—Детектив поднял стакан, как будто хотел произнести тост, и осушил его.—Вода хорошая, очень хорошая.—Отста­вляя стакан, детектив заметил фигурку птицы, слепленную Реганой. Птица стояла на столе, и ее клюв забавно свисал над солонкой и перечницей. — Необычная фигурка.—Детектив улыбнулся.—Симпатичная. Профессиональный скульптор?

— Моя дочь,—возразила Крис.

— Очень симпатичная птица.

— Видите ли, я не люблю, когда...

— Да-да, я понимаю, я причиняю много хлопот. Только один-два вопроса —и все. Даже один вопрос.—Он взглянул на часы, будто торопился на свидание.—Так как несчастный мистер Дэннингс закончил съемки в нашем городе, то мы подумали, может быть, в день катастрофы он ходил к ко­му-нибудь в гости. Кроме вас, у него были знакомые где-ни­будь поблизости от этого места?

— Он был у меня в тот вечер, —уточнила Крис.

— Да? —Детектив удивленно поднял брови.—Как раз перед тем, как случилось несчастье?

— А когда это случилось? — заволновалась Крис.

— В семь часов пять минут,—ответил детектив.

— Да, примерно в это время.

— Тогда все становится понятно.—Киндерман кивнул и заерзал на стуле, как будто собирался подняться и уй­ти.—Он был пьян, а когда уходил домой, свалился с лестни­цы. Да, все становится понятно. Тогда для протокола скажи­те мне, во сколько приблизительно он ушел из дома?

— Я не знаю,—ответила Крис.—Я его не видела.

— Я не понял вас.

— Видите ли, он приходил сюда, когда меня не было до­ма. Я ходила в Росслинскую лабораторию.

— А, понимаю. Конечно. Но тогда откуда вы знаете, что он был здесь?

— Мне сказала Шарон.

— Шарон? — перебил детектив.

— Шарон Спенсер. Это мой секретарь. Она была здесь, когда заходил Бэрк, она...

— Он приходил к ней?

— Нет, ко мне.

— Да-да, конечно. Простите, что я вас перебил.

— У меня заболела дочка, и Шарон, оставив его с ней, пошла за лекарством. Когда я вернулась домой, Бэрк уже ушел.

— Когда это было?

— Семь пятнадцать или семь тридцать.

— А когда вы ушли из дома?

— Где-нибудь около четверти седьмого.

— Когда ушла мисс Спенсер?

— Я не знаю.

— Между уходом мисс Спенсер и вашим возвращением кто еще находился в доме с мистером Дэннингсом? Кроме вашей дочери?

— Никого.

— Никого? И он оставил ее одну?

Крис кивнула.

— Слуг не было?

— Нет. Уилли и Карл в это время...

— Кто они такие?

Крис почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она вдруг поняла, что эта невинная беседа оказалась на деле са­мым настоящим допросом.

— Карл, вот он.—Она кивком указала на слугу. Тот все еще чистил плиту...

— А Уилли — его жена, — продолжала Крис. — Они ведут хозяйство. Я их отпустила вчера после обеда, а когда верну­лась, их еще не было дома. Уилли...

Крис запнулась.

— Что Уилли?

— Да нет, ничего. — Она пожала плечами и отвела взгляд от мускулистой спины Карла. Крис заметила, что плита была абсолютно чистой. Почему же Карл так усердно скреб ее?

Крис достала сигарету. Киндерман дал ей прикурить.

— Итак, только ваша дочь знает, когда Дэннингс ушел из дома?

— Это был несчастный случай?

— Конечно. Это формальность, миссис Макнейл, простая формальность. Мистера Дэннингса не ограбили, и у него не было врагов. По крайней мере мы не знаем, чтобы такие бы­ли в нашем городе.

Крис на секунду взглянула на Карла и быстро перевела взгляд снова на Киндермана. Заметил ли он? Кажется, не за­метил. Он ощупывал фигурку птицы.

— Эта птица ведь как-то называется, но я никак не могу вспомнить, как именно. Нет, не могу.—Детектив заметил во взгляде Крис легкое смущение.—Извините меня, вы так за­няты. Еще минуточку — и все. Так вы говорите, ваша дочь не знает, когда ушел мистер Дэннингс?

— Нет, вряд ли. Ей ввели большую дозу снотворного.

— О, извините, мне так неловко, так неловко.—В его раскосых глазах появилось участие.—С ней что-нибудь серь­езное?

— Боюсь, что да.

— Могу я узнать?..—осторожно полюбопытствовал де­тектив.

— Мы еще сами толком не знаем.

— Опасайтесь сквозняков,—предупредил он.

Крис, казалось, ничего не слышала.

— Сквозняк зимой — прекрасное поле деятельности для микробов. Так говорила моя мать. Может быть. Но все эти приметы и народные мудрости для меня все равно что меню в шикарном французском ресторане: великолепный каму­фляж всяких гадостей, вроде лягушек, есть которых просто так никогда не придет вам в голову,—честно признался он.—Ее комната на втором этаже?

Крис кивнула.

— Не открывайте окно, и она скоро поправится.

— Вы знаете, там окно всегда закрыто,—заверила детек­тива Крис, пока он искал что-то во внутреннем кармане пид­жака.

— Она выздоровеет,—повторил детектив нравоучитель­но.—И помните: немного предосторожности...

Крис снова забарабанила пальцами по столу.

— Вы заняты. Все, я уже ухожу. Только запишу кое-что для формальности, и все.

Он извлек из кармана отснятую на ротапринте смятую программку школьной постановки «Сирано де Бержерака». Потом порылся в кармане пальто и достал замусоленный огрызок карандаша, заточенный, как показалось Крис, с по­мощью ножниц.

Детектив развернул программку на столе и попытался ее разглядеть.

— Только пару фамилий,—вздохнул он.—Спенсер пи­шется через два «е»?

— Да, через два «е».

— Через два «е»,—бормотал детектив, записывая фами­лию на полях программки.—А ваши слуги? Джон и Уилли...?

— Карл и Уилли Энгстром.

— Карл. Ну да, правильно, Карл. Карл Энгстром.—Он записывал имена крупным шрифтом.—Я вспоминаю време­на,—отвлекся детектив, поворачивая программку в поисках чистого места,—я вспоминаю... Нет, подождите. Я совсем за­был. Да, так насчет ваших слуг, когда, вы говорили, они пришли домой?

— Я еще ничего об этом не говорила. Карл, вчера вече­ром ты когда вернулся домой? — обратилась Крис к слуге.

Швейцарец обернулся с невозмутимым лицом.

— Ровно в девять часов тридцать минут, мадам.

— Да, верно, ты забыл дома ключи Я вспомнила, что по­смотрела на часы, когда ты позвонил в дверь.

— Интересную картину смотрели? — поинтересовался у Карла детектив. —Я никогда не хожу на фильмы после ре­кламы,—объяснил он, обращаясь к Крис.—Мне важно, что о фильме думают живые люди, зрители.

— «Король Лир» с участием Скофилда,—отчетливо про­изнес Карл.

— А, этот фильм я уже видел. Прекрасный фильм. От­личнейший фильм.

— Да. В кинотеатре «Крэст»,—продолжал Карл.—Ше­стичасовой сеанс, вечерний. Сразу после фильма я сел в автобус.

— Это не так важно,—попытался убедить его детек­тив.— Помилуйте.

— Мне нетрудно.

— Ну, если вы настаиваете...

— Я вышел на пересечении Висконсин-авеню и М-стрит. Было где-то около двадцати минут десятого. Потом я шел пешком до дома.

— Что вы, помилуйте, это уж совсем не важно,—заве­рил его детектив.—Но тем не менее большое спасибо. Вы мне очень помогли. Вам понравилось кино?

— Великолепный фильм.

— Да, я с вами вполне согласен. Ну, а теперь...—Киндер- ман повернулся к Крис, продолжая что-то записывать на про­граммке.—Я потратил столько вашего времени, но это ведь моя работа. Еще минуточку, и я ухожу. Трагично. Как тра­гично. Такой талант. И такой человек. Он умел обращаться с людьми. С такими людьми, от которых зависело, будет фильм хорошим или нет: с оператором, со звукооператором, с композитором, ну, и с другими... Пожалуйста, поправьте меня, если я заблуждаюсь, но мне кажется, что такой знаме­нитый человек должен стоять в одном ряду с Дэйлом Карне­ги, например. Может быть, я не прав?

— Иногда Бэрка удавалось вывести из себя,—-вздохнула Крис.

Детектив положил программку на место.

— Ну, возможно, такое бывает у всех великих людей, у всех знаменитостей, а он ею был.—Киндерман опять что-то записал.—Многое зависит и от маленьких людей, так сказать, от серой массы. Эти люди отвечают за всякие мелочи, а эти мелочи вместе составляют немаловажные детали. Как вы считаете?

Крис бросила взгляд на свои ноги и решительно покачала головой.

— Если Бэрк и сердился, он никогда никого не уни­жал,— заявила она, и на ее лице появилась чуть заметная горькая улыбка.—Сэр, когда он напивался, такое, может быть, и случалось.

— Ну вот и все. Теперь мы закончили.—Киндерман по­ставил последнюю точку.—О нет, подождите.—Он вдруг спохватился.—А миссис Энгстром? Они ушли и пришли вме­сте? — Детектив махнул рукой в сторону Карла.

— Нет, она ходила смотреть фильм с участием «Битлз» и пришла через несколько минут после меня.

— Зачем я это спросил? Это не имеет никакого значе­ния.—Киндерман пожал плечами, сложил программку и за­сунул ее в карман пиджака с карандашным огрызком. —Ну вот и все. Когда я вернусь в контору, безусловно, вспомню, о чем забыл вас спросить. У меня всегда так бывает. Тогда я вам позвоню.

Детектив шумно выдохнул воздух и встал.

Крис поднялась вместе с ним.

— Вы знаете, я уезжаю из города недели на две,—сказа­ла она.

— Это не срочно,—успокоил ее детектив, посмотрел на фигурку птицы и улыбнулся.—Симпатичная. Очень симпа­тичная птичка.

Потом взял ее в руки и потер клюв большим пальцем.

Крис нагнулась и подняла с пола какую-то нитку.

— У вас хороший врач? —вдруг спросил детектив.— Я имею в виду врача, который лечит вашу дочь.

Он поставил фигурку на место и собрался уходить. Крис пошла за ним, наматывая по дороге нитку на большой палец.

— У меня их очень много,—тихо проговорила она.—Но сейчас я хочу, чтобы ее обследовали в клинике. Там занима­ются примерно тем же, что и вы, только объектом внимания врачей являются бактерии и вирусы.

— БудехМ надеяться, что со своей работой они справляют­ся лучше меня. Эта клиника находится не в городе?

— Нет, не в городе.

— Хорошая?

— Посмотрим.

— Держите девочку подальше от сквозняков.

Они дошли до парадной двери. Киндерман взялся за ручку.

— Я мог бы сказать, что мне было очень приятно, но в связи с такими обстоятельствами... Извините, ради Бога. Мне так неловко.

Крис, скрестив руки, рассматривала коврик. Не глядя на детектива, она кивнула в ответ

Киндерман открыл дверь и вышел на крыльцо. Он еще раз повернулся к Крис, и, уже надевая шляпу, откланялся:

— Желаю вашей дочери быстрейшего выздоровления.

— Спасибо.—Крис тускло улыбнулась.—А вам —удачи в ваших делах.

Детектив кивнул, его взгляд был теплым и слегка груст­ным. Крис наблюдала, как Киндерман подошел к дежурной полицейской машине, ожидавшей его на углу перед пожар­ным гидрантом. Он рукой прижимал к голове шляпу, спасая ее от порывов южного ветра. Полы его пальто трепетали. Крис закрыла дверь.

Киндерман сел в полицейскую машину, потом обернулся и еще раз взглянул на дом. Ему почудилось, что в комнате Реганы произошло какое-то движение: гибкая, едва различи­мая тень мелькнула и тут же скрылась. Киндерман не мог точно сказать, было ли это на самом деле или ему показа­лось. Но он заметил, что ставни раскрыты. Странно. Он немного подождал. Но никто не появлялся. Детектив нахму­рился, потом открыл бардачок и вынул оттуда маленький ко­ричневый конверт и перочинный ножик. Он раскрыл кон­верт и с помощью крошечного лезвия выскреб из-под ногтя большого пальца краску, содранную с фигурки птицы. После этого он заклеил конверт и кивнул шоферу-сержанту. Маши­на поехала.

Конверт Киндерман положил в карман.

— Не спеши,—предупредил он шофера, увидев, что впе­реди образовался затор, и устало потер глаза руками.—Это работа, а не удовольствие. Что за жизнь. Что за жизнь!

Вечером, в тот момент, когда по дороге в дэйтонскую клинику доктор Кляйн делал Регане успокаивающий укол, лейтенант Киндерман задумчиво стоял в своем кабинете, опершись ладонями о стол. Он сосредоточенно пытался увя­зать воедино имевшиеся факты. Изучал заключение патоло­гоанатома о смерти Дэннингса.

«... повреждение спинного мозга, перелом костей черепа и шеи. Многочисленные ушибы, разрывы и ссадины: кожа шеи растянута. На ней кровоподтеки. Сдвиги грудинно-со­сковой, пластырной, трапециевидной и различных мелких мышц шеи. Перелом позвоночника. Сдвиг передних и за­дних связок спины...»

Киндерман выглянул из окна. Светилась ротонда Капито­лия. Конгресс засиживался допоздна. Он опять закрыл глаза и припомнил разговор с патологоанатомом, состоявшийся в ту ночь, когда умер Дэннингс.

«Это могло произойти в результате падения?»

«Нет, вряд ли. Видите ли, он был пьян, и мышцы, безу­словно, были расслаблены. Если толчок оказался силь­ным и...»

«И если предположить, что он падал с высоты двадцати или тридцати футов...»

«Да, конечно. Кроме того, сразу после удара его голова должна была стукнуться обо что-то. Другими словами, при стечении этих условий оно, конечно, и могло привести к ле­тальному исходу. Может быть. Я повторяю: может быть».

«А мог ли это сделать другой человек?»

«Да, но он должен обладать большой силой».

Киндерман проверил алиби Карла Энгстрома на момент смерти Дэннингса. Время сеанса в кинотеатре совпадало, сов­падал и график движения транзитного автобуса. Кроме того, шофер автобуса, на котором Карл, по его собственному утверждению, возвращался домой, закончил работу и сме­нился на остановке, где Висконсин-авеню пересекает М-стрит, именно там, где, по словам Карла, он и сошел при­близительно в 9.20. Автобус немного запаздывал, но шофер успел нагнать время в дороге и приехал на остановку в 9.18.

На столе у Киндермана лежал еще один документ: обви­нение Энгстрома в уголовном преступлении от 27 августа 1963 года. Он обвинялся в неоднократном хищении наркоти­ков на протяжении нескольких месяцев. Брал он их из дома врача в Беверли Хиллз, где служил вместе с Уилли.

«... родился 20 апреля 1921 года в Цюрихе (Швейцария), женился на Уилли Браун 7 сентября 1941 года. Дочь Эльвира родилась в Нью-Йорке И января 1943 года, адрес неизвестен. Подсудимый...»

А дальше шло совсем непонятное.

Врач, который, без всякого сомнения, должен был вы­играть дело, неожиданно, не дав никаких объяснений, отка­зался от обвинения.

Через два месяца Энгстромы нанялись на работу к Крис Макнейл. Это означало, что врач дал им положительную ре­комендацию.

Энгстром, безусловно, воровал наркотики, но медицин­ская экспертиза показала, что у него не было ни малейших признаков, изобличавших его как наркомана.

Почему?

Детектив все еще не открывал глаз. Он начал тихо декла­мировать «Бармаглота» Льюиса Кэрролла:

«Варкалось. Хливкие шорьки...»

Это тоже помогало ему прояснить сознание.

Дочитав стихотворение, он открыл глаза и уставился на ротонду Капитолия. Попытался ни о чем не думать. Но, как и прежде, ему это не удавалось. Детектив вздохнул, и взгляд его упал на отчет полицейского психолога — об осквернении в Святой Троице.

«... статуя... фаллос... экскременты... Дэмьен Каррас...» Не­которые слова были подчеркнуты красным карандашом. Кин- дерман посидел немного в тишине, потом, достав пособие по колдовству и черной магии, открыл его...

«Черная месса... форма поклонения дьяволу. Ритуалы включают в себя: 1. Проповедь зла среди членов общины.

Совокупление с бесом (по общему мнению, болезненное, так как пенис беса обычно описывается как «ледяной»).

Различные осквернения, чаще всего сексуальные».

Киндерман нашел абзац, в котором описывались ритуалы, связанные с человеческими жертвами. Он медленно прочи­тал его, покусывая себя за подушечку указательного пальца. Закончив чтение, он нахмурился и покачал головой. В задум­чивости детектив взглянул на лампу и выключил ее. Потом вышел из здания и поехал в морг.

Дежурный, сидевший за письменным столом, жевал бу­терброд с ветчиной и сыром. Когда Киндерман подошел к нему, он быстро стряхнул крошки с кроссворда.

— Дэннингс,—хрипло прошептал детектив.

Дежурный кивнул, записал в кроссворде какое-то пяти­буквенное слово, потом поднялся и, прихватив с собой бутер­брод, пошел по холлу. Киндерман последовал за ним, зажав в руке шляпу. Ему казалось; что вокруг пахнет тмином и еще чем-то, напоминающим горчицу. Они подходили к морозиль­ным установкам, которые хранят тех, кто спит вечным сном без сноведений.

Они остановились у номера 32. Дежурный с безразлич­ным выражением на лице выдвинул ящик с трупом. Потом откусил кусок бутерброда, и маленькая крошка ржаного хле­ба, облитая майонезом, упала на саван. Некоторое время Киндерман смотрел вниз. Потом медленно и очень аккурат­но отодвинул край простыни и увидел то, во что никак не хо­тел верить.

Голова Дэннингса была повернута на 180° и лежала за­тылком вверх.