Линдстрем поднимался первым. Слышалось «чмыханье» примусов и приглушенные проклятия, затем — ровное гудение пламени, стук сковородки и кофейника, затем — шипение сала и, наконец, громовой возглас:

— Кушать подано!

Этот уроженец маленького Хоммерфеста был таким коком, что даже парижские классики кулинарии не могли бы сравниться с ним. По крайней мере, в это твердо веровала команда «Йоа». Что же касается хлеба, который он изготовлял каждое утро на… примусе, то и у самого Хансена, известного в Осло пекаря, потекли бы, верно, слюнки. По крайней мере, у команды «Йоа» они текли.

— Кушать подано! — И обитатели крохотной яхты, благословляя Линдстрема, примащиваются пить утренний кофе. Они пьют его с заспанными лицами. Но вот, как всегда, самый молодой из них (ему нет еще и двадцати пяти), Густав Вик, «отмачивает» свою первую шутку, и все хохочут. Улыбается и капитан. Это здорово, когда для трудного дела подбирается такой веселый, работящий, сговорчивый народ. Пожалуй, хорошо и то, что команда невелика: у каждого хлопот много, и дни летят неприметно.

На «Йоа» пятеро земляков Амундсена и один датчанин. Датчанин, премьер-лейтенант Хансен, — навигатор и геолог. Однофамилец его, Хельмер Хансен — второй штурман, давно просоленный в море, как и его прямой начальник Антон Лунд. Антон Лунд на «Йоа» первый штурман. Он самый старший, ему под пятьдесят. Стало быть, на нем лежит и кое-какое попечение над такими мальчишками, как Густав Вик. Но Вик не очень-то любит опеку. Он только и думает, как бы выкинуть забавную штуку. Э, Антон Лунд ничуть не сердится, когда этот магнитный наблюдатель избирает объектом своих незлобивых «наблюдений» его самого, старого гарпунщика полярных морей… Ну-с, и еще один моряк — Педер Риствед, амундсеновский погодок. Педер весь день либо с мотором возится, либо пишет в журнале метеорологических наблюдений.

В первое утро близ острова Бичи на «Йоа» проходило все обычным порядком, точно так же, как в прежнюю якорную стоянку у острова Диско, близ Гренландии. Только теперь накопилось больше впечатлений. Было о чем потолковать за завтраком: как миновали самое северное поселение европейцев на 73°31′ северной широты, про береговой знак «Чертов большой палец», и как повстречались с датской экспедицией Эриксена, и как петляли в Ланкастерском проливе, пока не бросили якорь в бухте Эребус.

После завтрака Амундсен с частью команды съехал на берег, и тогда все вспомнили и Джона Франклина и тех, кто погиб, разыскивая его.

Рухнувший домик напомнил морякам «Йоа» о командоре Пеллене. Осенью 1854 года командор оставил в хижине провиант и снаряжение для эскадры Белчера, искавшей Франклина. Четырьмя годами позже неподалеку от Нортумберлендского домика Мак-Клинток положил по просьбе вдовы Джона Франклина памятную мраморную плиту. Моряки Амундсена стояли на суровой земле острова Бичи и, сняв шапки, читали надпись, начертанную на мраморе:

Памяти

Франклина, Крозье, Фицджемса

и всех их доблестных товарищей, офицеров и сослуживцев, пострадавших и погибших за дело науки и во славу родины.

Этот памятник поставлен близ места, где они провели первую полярную зиму и откуда выступили в поход, чтобы преодолеть все препятствия или умереть.

Он свидетельствует о памяти и уважении их друзей и соотечественников и о скорби, утоляемой верой, той, которая в лице начальника экспедиции утратила преданного и горячо любимого супруга.

Господь ввел их в тихую пристань, где всем уготовано вечное успокоение.

Моряки надели шапки. Капитан указал на повалившееся надгробие. Ребята с «Йоа» без слов поняли. Они принялись за работу и привели могилы в порядок, но украсить их ничем не могли — остров был гол и пустынен.

«Йоа» и двух суток не стояла у острова Бичи. 24 августа она уже зарылась в туманы пролива Барроу, моряки снова чередовались на шестичасовых вахтах, и капитан наравне с прочими отстаивал положенное время, ухватившись за рукоятки штурвала.

Чем дальше уходила «Йоа», тем ближе была она к магнитному полюсу, и стрелка компаса металась, как больной в жару, а на траверзе острова Прескотта компас вовсе вышел из строя. Амундсену и лейтенанту Хансена оставались лишь астрономические способы определения координат. Но туманы были столь часты и так густы (лондонские знаменитости не шли с ними ни в какое сравнение), что прибегнуть к астрономии удавалось редко. К тому же, узкий фарватер был неизведан. Словом, состояние духа на «Йоа» было не особенно праздничное.

Слепое плавание было б еще терпимым, но случай уготовил нашим мореходам такое, что приходится лишь удивляться, как им удалось вывернуться из беды.

Началось с того, что «Йоа» налетела на риф. Удар был силен, щепки всплыли по обеим сторонам судна. Амундсен сразу смекнул, что дело гибельное и, пожалуй, пора прощаться друг с другом. Но тут нежданно-негаданно грянул шторм, и волна, мощная, молниеносная, спасительная волна, перебросила «Йоа» через риф.

— Ура! — закричал Вик и осекся.

— Руль! — воскликнул лейтенант Хансен. — Руль не слушается!

Снова им грозила гибель; неизвестно еще, что было выгоднее — сидеть на рифе и готовиться к спуску шлюпок или носиться по Ледовитому океану с ветрилами, но без руля, каждую минуту ожидая крушение. Оказалось, что штыри руля при ударе о риф выскочили из петель. И снова — спасительная, молниеносная, мощная волна так ловко толкнула руль, что штыри, точно направленные разумным усилием, вошли в петли, и корабль стал послушным.

К вечеру моряки положили якорь неподалеку от какого-то островка и уже собирались растянуться в каютах, как раздался вопль машиниста:

— Пожар!

В машинном отделении горел керосин; пламя гудело, и длинные узкие оранжевые языки его быстро, как шпаги, вырывались из люка. Все кинулись на огонь так, как на него можно кидаться лишь на корабле. Пожар удалось затушить.

Однако этим не исчерпывались беды. В довершение всего разыгрался страшнейший ураган. Похоже было, что Арктика окончательно разозлилась на семерых смельчаков.

Амундсен больше не верил в счастливый исход. Сколько можно пытать счастье? У счастья, верно, тоже есть терпение. Капитан начал маневрировать к берегу.

Была одна надежда: уж если суждено выброситься на берег, так пусть выбросит носом вперед, чтоб легче потом стащить «Йоа» назад в воду. Ураган ревел в потемках — стоял сентябрь, начиналась полярная ночь. Четверо суток «Йоа» лавировала в проливе Рэ, у южного берега Земли короля Уильяма.

Нет худа без добра — лавировка привела Амундсена в чудесную бухточку, закрытую от ветров, глубокую и спокойную. И он решил зимовать на острове, где некогда лейтенант Хобсон нашел записку, извещавшую о смерти Джона Франклина и о начале пешего марша его экипажей.

Берега были низкие, песчаные, мшистые. Свежие оленьи следы вели к небольшому пресному озерцу. Старицы говорили о минувшем жарком лете, а круги от жилищ — о недавней эскимосской стоянке. Словом, место во всех отношениях казалось подходящим, и Амундсен приступил к выгрузке.

Прежде всего были выгружены ящики с продовольствием. Внутри ящиков припасы были упакованы еще и в жестяную оболочку. И неспроста — ящики (а доски их были сбиты медными нагелями) пошли на постройку магнитной обсерватории. Ящики, точно детские кубики, ставили друг на друга и засыпали песком, а потом снаружи и изнутри обшивали толем.

Пока часть экипажа сооружала обсерваторию и крохотный домик для Вика и Ристведа, другая охотилась. В тот год многочисленные оленьи стада собирались у бухты Йоа, как Амундсен назвал тихую гавань, где стояло его судно, намереваясь с ледоставом переправиться на материк. Лучшего олени и не могли придумать, и охотники не успевали перезаряжать карабины.

Оленьи шкуры, не ахти как умеючи обработанные скорняками «Йоа», надежно укутывали береговое и корабельное жилье, где уже устанавливались приборы, сделанные с той аккуратностью и чистотой, на которую способны немецкие мастера.

Корабль готовили к зиме. Когда лед сковал залив, «Йоа» накрыли брезентом, и она походила на дом, правда, несколько странный и неказистый, но зато надежно защищенный от ветров. От ветров, но все же не от стужи, ибо круглые железные печки ненадолго обогревали «Йоа».

Капитан и лейтенант обосновались в кормовой каюте и ежевечерне, перед сном, срубали топориками с коек лед, наросший за день. Не очень-то приятно было забираться в постель, похожую на холодильник. У Линдстрема, Хансена и Антона Лунда в носовой каюте было получше, хотя и там донимала людей промозглая сырость.

Между тем зима началась, начались и научные работы экспедиции Руала Амундсена.

Лишь только часы показывали урочное время, в маленьком камбузе раздавались проклятия Линдстрема. Изрядно повозившись с застывшими за ночь примусами, он, наконец, выпекал хлеб, кипятил кофе, поджаривал ломтики оленины.

Жизнь наладилась — люди были здоровы и сыты, приборы работали исправно, Амундсен готовился к санным рейдам по Земле короля Уильяма и откармливал сильно отощавших собак. Стояли трескучие морозы, ртуть термометров зачастую показывала -60°; снег метровой глубины покрывал холмы, скалы, бухты. Ярко и сильно горели звезды, а луну опоясывало дымчатое кольцо. Маленькая колония, заброшенная в полярную глушь, жила так же, как и в штормовые дни морского похода: дружно, бодро, сплоченно, и если бы кто-нибудь неприметно наблюдал за ней, то должен был бы вынести из такого наблюдения очень отрадное и светлое впечатление. Эти славные простые сердечные люди, храбрые той храбростью, которая никогда не выпячивается и не терпит показного, эти семеро зимовщиков, сами того не ведая, являли еще один заразительный пример человеческого братства.

Как ни были все они загружены и по хозяйству, и научными наблюдениями, и охотой, как ни развлекались они шахматными матчами или прослушиванием веселых песенок, записанных на портативный фонограф, а все-таки одиночество и оторванность давали себя чувствовать. И поэтому событие 8 ноября показалось экипажу «Йоа» значительным и радостным.

А событие было такое. С утра моряки занялись постройкой обсерватории, где лейтенант Хансен предполагал вести наблюдения за небесными светилами. Кто-то, на миг распрямив спину и отирая пот, глянул вдаль, всмотрелся и воскликнул, загораясь охотничьим азартом:

— Честное слово, вот они опять!

Кто «они» — было ясно без долгих объяснений. Ну конечно же, олени! Все, не мешкая, бросились, обгоняя друг друга и увязая в снегу, за карабинами. Только Амундсен и лейтенант остались на месте. Первый не любил охотиться, второй, хотя и страстный зверолов, был недвижим и только внимательно вглядывался в черные точки, двигавшиеся по снеговой целине.

— Что же вы, Хансен? — удивился Амундсен. — Разве вам не хочется пострелять оленей?

— Только не этих, капитан, — с комичной серьезностью отвечал дальнозоркий навигатор. — Только не этих. Эти-то о двух ногах!

Теперь уже взволновался и Амундсен. Действительно, к бухте Йоа приближалась партия людей на нартах с собачьими упряжками. Все произошло очень быстро и мирно.

Сперва, конечно, белые и эскимосы сближались осторожно, одни с копьями и луками, другие с карабинами «Краг-Иергенсен». Но есть один прием, безошибочно действующий почти всегда и почти везде, — доверие и безоружность. Так же как некогда Коцебу и Шишмарев на Аляске, Амундсен положил карабин и спокойно подошел к эскимосам. Красивые, высокие и сильные, они сердечно приветствовали белого человека. Если моряки Амундсена могли предполагать встречу с эскимосами, то для туземцев пришельцы были легендарными существами, о которых ведали они лишь по рассказам глубоких стариков.

С приходом эскимосов в районе бухты Йоа повеселело. Начались взаимные угощения, обмены подарками, знакомства и совместные промыслы. Амундсен тотчас приступил к сбору этнографической коллекции.

Пятьдесят эскимосских ледяных хижин раскинулись на берегах бухты Йоа. Двести человек прибавилось к маленькой норвежской колонии, и все эти двести человек с неприкрытым и простодушным удивлением разглядывали богатства белых людей.

После сочельника, отмеченного с роскошью благодаря неутомимой изобретательности кока Линдстрема, и после двадцатипятилетнего юбилея Вика, отпразднованного с истинным весельем, экипаж «Йоа» вступил в новый год.

Изучение земного магнетизма продолжалось не только в обсерватории. Амундсен и его спутники совершали трудные вылазки в глубь Земли короля Уильяма. Холод все дни держался устрашающий: минус пятьдесят три, минус шестьдесят, минус шестьдесят два. Порой среди метелей и снегов встречали эскимосские семейства, и тогда слышались обоюдные приветствия: «маник-ту-ми».

Во время этих экспедиций был пройден северный магнитный полюс. С магнитными наблюдениями Амундсен совмещал и геодезические работы. Возвращаясь к своей «Йоа», путники с особой силой чувствовали — человек всегда судит по сравнению — уют замороженных кают и превосходный вкус супов, сваренных на линдстремовских примусах. «Йоа» совсем скрылась в огромных снежных сугробах. Толщина льда в бухте достигла почти четырех метров.

К концу мая полярный пейзаж несколько оживили стайки воробьев.

А в начале июня проглянули кое-где проталины, и маленькие черные полосочки земли несказанно обрадовали зимовщиков. В небе тянулись гусиные караваны. Снег начал сходить, в озерах заплескалась форель, потешные зверушки — лемминги сновали среди мхов и, наконец, пришествие полярного лета ознаменовалось появлением несносных комаров, от которых нигде и никому не было спасения.

По-прежнему, не давая ни себе, ни подчиненным длительного отдыха, Руал Амундсен собирал данные о земном магнетизме, путешествуя на шлюпках вокруг Земли короля Уильяма.

В проливе Симпсона давно уже вскрылся лед; потеряв снеговой покров, он плавал дробными кусками, отливая на солнце голубовато-зеленым цветом. Путь на запад был свободен, и если бы у Амундсена была одна цель — первым свершить сквозное плавание Северо-Западным проходом, то он с успехом мог бы вести «Йоа». Но его судно все еще стояло в тихой бухте и никаких признаков подготовки к плаванию на нем не было заметно. Амундсен и не думал покидать Землю короля Уильяма. Руал был верен своему слову: ведь он обещал Нансену и Неймайеру привезти богатый материал о земном магнетизме.

Шли месяц за месяцем, в точности соответствуя приметам, которыми наделял их эскимосский календарь: май — нетчьялерви: детеныш тюленя уходит в море; июнь — каваруви: детеныш тюленя линяет; июль — носруи и итчьяви: олень рожает, птица высиживает птенцов… Месяц за месяцем, медленная смена времен, постоянность событий: сентябрь и октябрь — олени откочевывают на юг; ноябрь — эскимосы готовят зимние склады; наконец, декабрь — солнце скрывается. И опять — январь, капидра: холодно, эскимос мерзнет…

Не только эскимосы мерзнут, мерзнут и норвежские моряки. Все так же ведут они исследования; все так же уходят в санные экспедиции, натыкаясь порой на печальные останки экспедиции Франклина, поправляют развороченные могилы и читают на скале потемневшую надпись:

«Eternal honor to the discoverers of the NW passage» — «Вечная память открывателям Северо-западного прохода».

На сотни и сотни миль тянется узенький след нарт: норвежцы одолевают снеговые дали. Пролив Симпсона и Земля короля Уильяма обретают точные очертания на картах, вычерченных лейтенантом Хансеном. Лист к листу ложатся записи магнитных наблюдений и метеорологические заметки, укладывается зоологическая коллекция, полнятся ящики этнографическими экспонатами.

Амундсен и его друзья могут чувствовать удовлетворение, хотя они еще и не знают, что на обработку одних только магнитных наблюдений ученым потребуется около двух десятилетий!