Яхта покачивалась на якоре. Августовский день мерк, сглаживая контуры печального островка. Неярко теплились северные звезды. Несильно пришлепывала волна. Тоненько поскрипывала мачта. Безлюдно было кругом и тихо. На сотни и сотни миль окрест безлюдно и тихо.

Экипажу яхты «Йоа» снились уже не первые сны, если только они снились усталым людям. Лишь одному из семерых, капитану, не спалось. Когда отдали якорь, он не пошел с друзьями в каюту, но остался на палубе, под холодным небом с зеленоватыми звездами.

Он сидел на ящике, курил трубку и близоруко щурил глаза, разглядывая островок и бухту, где нынче, 22 августа 1903 года, приютилась его яхта.

Остров носил имя Бичи, бухта звалась Эребус. Эребус!..

Хорошо, что ребята, разметав руки, храпели в каютках и не видели капитана. Он сильно взволнован, этот обычно сдержанный человек с орлиным профилем и ироническим взором.

Остров Бичи, бухта Эребус. Тишь. Пришлепывают волны, скрипит мачта. Капитан Руал Амундсен пристально глядит на берег.

Еще и не родился Руал в том домике, что в нескольких милях южнее Осло, когда к этому острову, в эту бухту вошли корабли Джона Франклина. «Эребус» и «Террор» становились на якорь посреди тех волн, что не сильно накатывали в этот августовский вечер на борта «Йоа». Свистали дудки боцманов, мелькали синие куртки матросов. Старый сэр Джон (ему было тогда вдвое больше, чем капитану «Йоа» теперь) стоял на шканцах, и глаза его светились грустью и тревогой. На острове Бичи предстояло ему зимовать. Где-то здесь, посреди голых валунов, на пустынном острове Бичи цинга караулит его моряков… «Но он, — думает Руал Амундсен, — по прежнему своему опыту знает, что в этих местах человек часто принужден делать то, чего ему меньше всего хочется…»

Руал Амундсен глядит на берег. Тьма сгущается. Кресты на береговых камнях кажутся еще более покосившимися, чем они покосились на самом деле. Могилы моряков Франклина. По весне «Эребус», «Террор» вновь подняли флаги и ушли в море. Ушли по дороге туда, откуда не возвращаются…

А потом был найден листок «бутылочной почты». Капитан Амундсен помнит лаконичную фразу о смерти капитана Франклина. Но он не считает ее вполне справедливой, эту скупую строчку. Джон Франклин не умер, ибо не умирает тот, кто примером своим зажигает другие сердца. А ведь пример старого Джона зажег сотни сердец.

Он, Джон Франклин, указал верный путь, наиболее приемлемый путь по Северо-Западному проходу. И, хотя до сей поры ни один корабль не совершил сквозной рейс по этому пути, все же прав древний поэт Гораций: «Для смертных нет невозможного».

Нет невозможного для смертных! Эта гордая мысль, дошедшая из вековых далей и подтвержденная вековым человеческим опытом, владеет душой тридцатилетнего норвежца, что сидит на палубе яхты «Йоа», курит трубку и, щурясь, глядит на остров Бичи, на бухту Эребус.

Капитан поднимается и подходит к борту. Он рассеянно выколачивает из трубки золу, и ночной бриз подхватывает ее. Орлиное лицо капитана светлеет, будто с этим пеплом развеялись и его печальные мысли. И тень старого Джона Франклина ведет за руки другие видения прошлого. Руал Амундсен, чуть улыбаясь, кивает им, как добрым знакомым…

Мальчик с одутловатыми щеками и упрямо поджатыми губами. Маленький норвежец в куртке, застегнутой на все пуговицы, в туфлях на толстом каблуке и высоких, маминой вязки, белых шерстяных чулках. Отца уж нет, старшие братья разъехались. Они живут вдвоем с матерью в Осло. Мама мечтает о том времени, когда Руал будет ходить в традиционной студенческой шапочке с черной кисточкой. Ей так хочется, чтоб младший сын сделался медиком. Так хочется…

Руал не в силах огорчить маму; он старательно зубрит уроки и соглашается: ну конечно же, он будет доктором и, конечно же, на дверях их дома прибьют медную дощечку: «Руал Амундсен, доктор медицины».

Улыбка материнских глаз! Разве ее позабудешь, даже если ты уже и капитан дальнего плавания, хлебнувший соленый воздух океанов?

Итак, он аккуратно ходил в гимназию и, твердо пристукивая каблуками, возвращался по улицам Осло домой. Он торопливо обедал, отирая губы салфеткой, благодарил маму и скрывался в своей комнатке. А там… там ждал его иной мир.

Руал низко склонялся над книгой (он был сильно близорук и по-мальчишечьи стыдился этого) и читал затаив дыхание страницу за страницей. Во льдах и бурях брел англичанин. Англичанин выбивался из сил. Страшно перевернуть еще одну страницу — путешественник должен погибнуть. О, нет, он нашел… мох. Потом англичанин идет дальше. Ни крошки съестного. Англичанин гложет кожу мокасин…

Руал незряче глядит перед собой. Нет, никогда еще не читал он ничего более захватывающего, чем эта книга о первых путешествиях Джона Франклина. Никогда…

С Руалом произошли перемены. Они не на шутку встревожили мать. Мальчик начал спать зимой (норвежской зимой!) при отворенных настежь окнах.

— Не простужусь, мама, — улыбаясь говорил он. — Я просто люблю свежий воздух.

С этим можно еще было согласиться.

Мальчик подолгу пропадал в Нурмаркене, излюбленном месте спортсменов Осло, и до полного изнеможения гонял на лыжах.

— Мужчина должен быть сильным, — отвечал он на ее укоры.

И с этим тоже нельзя было не согласиться.

Мальчик ограничивал себя в пище — она-то уж знает его аппетит, ее не проведешь, — а однажды, пусть лопнут ее глаза, коли это не так, она видела, как он пробовал глодать башмаки. Мать перепугалась и отчитала сына. В остальном же она ни в чем не могла упрекнуть его. Он был послушен и прилежен в ученье.

Когда Руалу исполнилось восемнадцать, он, не переча матери, поступил на медицинский факультет, надел традиционную студенческую шапочку с черной кисточкой и начал аккуратно посещать университет.

Но бедной фру Амундсен не довелось увидеть Руала дипломированным доктором: она умерла. Впрочем, доживи она до окончания учебы сына, ей все равно не видать бы его медиком: с пятнадцати лет, втайне от нее, лелеял он мечту о полярных исследованиях и, только жалеючи мать, тянул время решительного объяснения.

Амундсен всерьез готовился к арктическим путешествиям. Он знал, что ноша нелегка, знал, что за малейшую оплошность, за незначительную, на первый взгляд, неосмотрительность в Арктике расплачиваются жизнью. Но он знал также и то, что там его ждет настоящая жизнь, ежели считать настоящей жизнью напряженную и страстную, каждодневную и мужественную борьбу.

Лыжные тренировки уже не удовлетворяли юношу. Чтобы руководить полярной экспедицией, нужно было овладеть морским делом, а чтобы сдать экзамен на судоводителя, надо было сперва несколько лет побыть в матросской шкуре. Таков был хороший обычай в норвежском флоте.

Матросом? Стало быть, матросом!

Парень со стальными бицепсами пришелся по душе шкиперу старушки «Магдолины». Шкипер лизнул заскорузлый палец, посмотрел документы у парня и зачислил его в команду. Матрос Руал Амундсен отправился бить тюленей.

Каждое лето он оставлял родные фьорды, где на зеленой воде дрожали отражения скал, похожие на руины рыцарских замков. Каждое лето ходил он на промысловых парусниках то к берегам Гренландии, то к берегам Шпицбергена. Руал сдружился с неласковой водой и северным ветром. Он насквозь пропах тузлуком и тюленьим жиром.

Спустя три года он был уже не матросом, а штурманом и готов был держать экзамен на капитана дальнего плавания.

А тут еще представилось и оно само — очень дальнее плавание. Видать, Руал Амундсен слыл недюжинным моряком: его, всего лишь двадцатипятилетнего, пригласили первым штурманом в экспедицию к южному магнитному полюсу.

Экспедиция считалась бельгийской — деньги были бельгийские, корабль назывался «Бельгика», начальник, капитан и несколько матросов были бельгийцы. Но, в сущности, была она интернациональной: норвежец — первый штурман, поляк и румын — научные сотрудники, доктор — американец, да к тому же еще и несколько матросов — земляки Амундсена.

Вот уж где привелось отведать настоящих полярных невзгод! Тринадцать месяцев сжимали корабль льды Южного Ледовитого океана. Двое матросов сошли с ума. Почти всех извела цинга…

Руал вернулся в Европу накануне пришествия нового века. Когда же двадцатое столетие наступило, он был уже капитаном дальнего плавания. Руал, конечно, мог бы с успехом заняться доходным делом и заключить свою жизнь в известный круг: прибыльные промыслы, биржевые бюллетени, уютный дом с изразцовым камином и благоверной фру. Но он отнюдь не походил на тех, кто лишь за стаканом вина вспоминал викингов. Он, право, мог бы воскликнуть вместе с поэтом:

Кто гонит меня вперед подобно Року?

А «я» вело его по дороге протеста. Он не хотел мириться с упрямством Арктики. Он знал, что, так же как во всемирной истории ничто значительное не свершается без великой страсти, так и в истории науки и мореплавания большая победа тоже требует великой страсти! Однако к страсти, зажженной в отроческой душе рассказом о Джоне Франклине, Руал Амундсен прибавил трезвый расчет и долговременную подготовку. Впрочем, об этом в целом мире никто до поры до времени не знал.

После «Бельгики» снова были книги. Он купил их целую охапку и долго благодарил продавца, седенького старичка англичанина из Гринсби. То было не просто разрозненное книжное собрание. То были пожелтевшие журналы со статьями китобоя Уильяма Скоресби-младшего и секретаря адмиралтейства Джона Барроу, обстоятельные разборы плаваний русских в Беринговом проливе, дневники Бичи, отчеты Парри, Росса, Франклина и, наконец, значительное число описаний экспедиций, искавших сэра Джона. Это было настоящее богатство, и старичок из Гринсби напрасно удивлялся столь горячим благодарностям норвежца.

Почти вековой опыт запечатлелся под этими кожаными переплетами. Десятки жизней, отданных открытию Северо-Западного прохода… десятки географических карт, безмолвных свидетелей невероятных лишений и подвигов… И — вековой итог: впечатляющий, гордый, значительный, но все же оставляющий горечь и неудовлетворенность, ибо Северо-Западным проходом никто еще не совершил сквозное плавание. Ни один киль не пробороздил арктическую волну, проходя из Атлантики в Тихий океан или из Тихого океана в Атлантику. Ни одно судно!

Величие замысла молодого норвежца было не только в желании осуществить первое сквозное плавание. Амундсен вознамерился соединить мечту детства с важнейшей задачей науки — изучением земного магнетизма в районе Северного магнитного полюса.

Самый твердый и уверенный моряк, задумавший предприятие, подобное амундсеновскому, нуждается в поддержке и ободрении, хотя бы только нравственном. И Руал Амундсен больше не мог оставаться один на один со своей думою.

Он отлично помнил тот сверкающий радостный день, когда в Осло встречали человека, дрейфовавшего на «Фраме». Помнил Руал и то, как встречали в Осло лыжника, пересекшего ледяное плато огромной Гренландии. Теперь этот человек был одним из самых крупных полярных авторитетов. Его «да» или его «нет» были бы решающими.

Легко представить, что испытывал Руал Амундсен, как в тот день, когда он шел к Фритьофу Нансену. Легко также представить, что испытывал он, выходя из дома Фритьофа Нансена: Нансен сказал «да»! Сам Нансен одобрил его план!

С тем же рвением, с каким он надевал некогда матросскую робу и лопатил палубу, приступает Руал к овладению методами наблюдения над земным магнетизмом.

Он перебрался в дымный серый Гамбург, снял комнатенку в рабочем квартале и, замирая, отправился на прием к директору Германской морской обсерватории, поминутно ощупывая карман, где лежало рекомендательное письмо.

Директор был важной персоной — тайный советник, знаменитый ученый, богатый старик. Прием, оказанный безвестному норвежцу Георгом фон-Неймайером, несколько опровергает традиционное представление о тайных советниках: это был приветливый, очень радушный прием.

Профессор Неймайер выслушал жаркую речь и кивнул: хорошо, он разрешит господину Амундсену изучать в его обсерватории методы магнитных наблюдений, но… Старик побарабанил пальцами по зеленому сукну письменного стола и внимательно посмотрел на Амундсена.

— Молодой человек, — сказал наконец профессор, проводя рукой по своей пышной седой шевелюре. — Молодой человек, у вас задумано еще что-то. Говорите все!

Руал быстро взглянул на профессора и признался, что мечтает первым пройти по Северо-Западному пути. Голубые глаза Неймайера блеснули.

— Нет, — произнес он. — И это еще не все!

Амундсен объявил, что во время экспедиции надеется определить истинное местонахождение Северного магнитного полюса. Старик просиял, его гладко выбритые щеки порозовели. Он вскочил, подошел к Амундсену и обнял его.

— Молодой человек! — волнуясь, воскликнул профессор. — Если вы это сделаете, вы будете благодетелем человечества на все времена. Это — великий подвиг!

Минуло три года. Стояло нежаркое норвежское лето; в северных фиордах пронзительно пахло сельдью и треской; пастухи кочевали с отарами на горных пастбищах, где распластывали свои кроны «столовые» березы; над песчаными дюнами Ёрена колыхались вересковые заросли, а на полях вызревал ячмень, зеленел овес.

В один из тех погожих тихих летних дней во всей Норвегии, пожалуй, трудно было бы сыскать человека, который чувствовал себя более несчастным и удрученным, чем Руал Амундсен. Сколько раз приходил он в отчаяние, собирая деньги для экспедиции, занимая у друзей и знакомых, сколько раз отчаяние сменялось надеждой. Наконец, все было готово. Яхта «Йоа» — ровесница Амундсена, честно исполнявшая доселе свое рыболовецкое дело, — стояла у пристани Фрамнес, полностью снаряженная к далекому походу, шестеро молодцов только и ждали приказа поставить парус и запустить тринадцатисильный керосиновый мотор. Все готово, и вдруг…

Вдруг самый крупный кредитор решительно потребовал расплаты в двадцать четыре часа. В противном случае он грозил наложить арест на «Йоа», а самого Амундсена препроводить в «долговую яму».

Кредитор, брызгая слюной и багровея, не хотел и слышать об отсрочке. Он был столь же несговорчив и свиреп, как и все кредиторы на всем божьем свете. Амундсен пришел в отчаяние. Честное слово, легче одолеть Северо-Западный проход и достигнуть двух земных полюсов, нежели выложить в двадцать четыре часа такую кучу полновесных крон!

Амундсен собрал своих молодцов и с великолепной невозмутимостью, которая не так-то легко далась ему, объявил, что все полетит к чертовой бабушке, если они, экипаж могучей «Йоа», сегодня же, 16 июня 1903 года, не примут какого-либо решения. И они приняли решение…

Так как все тайное, согласно старинным поверьям, происходит в глухую полночь, при криках сов или бое башенных часов, то и на этот раз дело происходило в полуночное время. Ночь выдалась подходящая — лил дождь, тяжелые тучи завесили небесный фонарь. Семеро моряков взошли на «Йоа», снялись с якоря и прощально помахали руками в ту сторону, где в хорошеньком домике с мезонином сладко посапывал кредитор.

Может быть, строгие законники и осудят поступок Амундсена. Ну что ж, пусть их! У него другие заботы. Он привел свою «Йоа» к острову Бичи. Он пойдет дальше. Он одолеет, наконец, этот заколдованный Северо-западный проход. И, вернувшись, сочтется со свиньей кредитором…

Над островом Бичи, над пустынной бухтой Эребус, над всей необъятной Арктикой была ночь. Капитан «Йоа» поежился, снова выколотил трубку и спустился в неярко освещенную каюту. На койке, соседней с капитанской, спал его помощник, лейтенант датского флота Хансен.

Со стены каюты смотрел на Амундсена портрет высоколобого человека. Капитан перевернул портрет и перечитал надпись: «Капитану Руалу Амундсену с надеждой, что его путешествия увенчаются успехом, от его друга Фритьофа Нансена. 16 июня 1903 года».

«Доброй ночи, дорогой Фритьоф», — тихонько сказал Амундсен.