С первыми лучами солнца Хадсон стоял на палубе на корме, наблюдая, как двое матросов закрепляют канаты на транце, и гадал, что происходит. Пользы от его догадок пока не было.

На борту «Тритона» он привык вставать со своего гамака если не с первыми петухами, то, по крайней мере, с первыми чаячьими криками. Сегодня он также проснулся рано и вскоре уже мерил шагами палубу. По его прикидкам, он преодолел уже милю. Эти прогулки стали бодрить его, и на четвертый день своего странного пленения на борту «Немезиды» он не стал отказывать себе в этом удовольствии.

Над пурпурным морем поднималось красное солнце. Дул сильный ветер, море было достаточно бурным, на волнах вздымались пенные барашки. Хадсон повернулся к югу и представил себе, что чувствует запах сухих песков и острых благовоний Африки, которая, как он знал из рассказов погибшего капитана По, находилась примерно в двухстах милях отсюда.

День обещал быть теплым здесь, на борту обитой бархатом тюрьмы. По крайней мере, еда здесь была хорошей. Вдобавок Хадсону выделили отдельную каюту размером со шкаф, что его вполне устроило. Ему больше не приходилось спать в окружении храпящих и сопящих членов экипажа. Будучи пленником, Хадсон чувствовал себя не так уж плохо. Когда они с Мэтью и Профессором доберутся до суши в этой странной компании, начнется совсем другая история, но пока до этого было слишком далеко.

— Пора.

Хадсон почувствовал толчок в спину. Он обернулся и увидел Фалькенберга.

— Пора, gudden, — сказал Фалькенберг с кривой улыбкой. Он поднял рапиру, которую сжимал в левой руке. Вторую рапиру он держал в правой. — Выбирай.

Хадсон нахмурился.

— В чем дело?

— В том, что прошлой ночью ты сказал мне, что тебе недостает тренировок. Так что я решил прийти тебе на помощь.

— А, так ты хочешь получить урок? Я бы хотел напомнить тебе — на случай, если ты забыл, — что ты всего на два года младше меня.

Фалькенберг отвесил короткий поклон в знак уважения к правде.

— Да, — сказал он. — Но и я хотел бы напомнить тебе, что я был трехкратным чемпионом по рапире на национальных соревнованиях в Стокгольме. И тебе никогда не удавалось победить меня в тренировочном бою, насколько ты помнишь.

— Я помню, как кое-кто смухлевал, ударив меня коленом по яйцам, когда был близок к проигрышу, — ответил Хадсон, также кивнув из уважения к правде.

— Может, и так, но ведь главное — победа, не так ли? — Фалькенберг протянул рапиру, которую держал в левой руке. — Я думаю, эта тебе подойдет. Она немного легче — для руки постарше.

— Что ж, вот тебе мое немощное спасибо. — Хадсон взял рапиру и придирчиво осмотрел ее. В длину она составляла почти три с половиной фута. — Фехтование заточенными клинками? — спросил он. — Тебе так хочется увидеть собственную кровь этим утром?

— Что такое жизнь без небольшого риска? — развел руками Фалькенберг. — Кстати, если хочешь, я подстригу тебе бороду.

— Правда, Бром… схватка на корабле, с этой качкой и на таких волнах? Кстати, а что эти люди там делают? — Хадсон указал на двух матросов, которые разделись до пояса, закрепили под мышками веревки, а на шею повесили какие-то кожаные футляры, свисавшие им на грудь. Сейчас они как раз выслушивали приказ капитана Брэнда.

— Шторм, в который мы попали, все-таки нанес нам некоторый ущерб, — сказал Фалькенберг. — Руль постоянно заклинивает то в одну сторону, то в другую. Это будет третий раз, когда они спустятся вниз, чтобы освободить эту штуку. Итак, ты готов к уроку?

Хадсон наблюдал за тем, как люди спускались с кормы, а Брэнд и боцман инспектировали их работу.

Фалькенберг взмахнул рапирой перед носом Хадсона.

— Ну же, gudden, прояви немного мужества!

— Чему быть, того не миновать, — покорно сказал Хадсон и начал поднимать свою рапиру в защитное положение, когда Фалькенберг отбил ее в сторону. Сила удара едва не вырвала оружие из рук Хадсона.

— Никаких поблажек! — заявил Фалькенберг. Его бледно-голубые глаза блестели весельем и озорством. — Давай сделаем это по-солдатски!

По-солдатски, — повторил про себя Хадсон. Это означало сражаться так, как будто ты вернулся на поле боя, где правила и джентльменский этикет были лишь дополнительной возможностью для врага насадить твою дыню на пику. Но орудовать заточенными клинками на корабле, раскачивающемся на сильных волнах? Хадсон думал о том, что Ангел Смерти — старое прозвище Фалькенберга среди наемников — не просто так связал свою судьбу с хладнокровными убийцами: его привлекала опасность, его тянуло в ситуации, где тебе могли пустить кровь или сделать что похуже.

— Я думаю, — сказал Хадсон, — что просто продолжу свою…

Прогулку, — хотел сказать он, когда клинок Фалькенберга взметнулся вверх и нацелился прямо на его голову. Повинуясь импульсу, рука взлетела, рапиры со звоном ударились друг о друга, и оружие Фалькенберга отклонилось вправо. Когда Хадсон отступил, чтобы снова выразить протест против этого неразумного состязания на шаткой палубе, Фалькенберг бросился вперед с безумной ухмылкой. Его рапира была нацелена Хадсону в грудь.

Итак, борьба началась.

***

Голландская война. С 1672 по 1678 годы шла война между Голландской Республикой и Францией из-за торговых интересов и территориальных претензий, а также амбиций королевских домов и военных командиров. Обе стороны сформировали настоящий кипящий котел из союзников: на стороне Франции воевали Англия, Швеция, Мюнстер и Кёльн, на стороне голландцев были Священная Римская империя, Испания, Лотарингия, Дания и Бранденбург. Верность испытывалась и иногда разрывалась на части бедствиями на кровавом поле битвы, на котором всегда присутствовали такие наемники, как Хадсон Грейтхауз и Бром Фалькенберг. Оба они в те времена были молодыми людьми с горячими головами, жаждали приключений и представляли себе войну как нечто мрачное, но торжественное и грандиозное.

После первой ночи на борту «Немезиды» Хадсон ответил на стук в дверь своей каюты и обнаружил своего боевого товарища, стоявшего в проходе с кувшином, завернутым в ткань.

— Принес тебе приветственный напиток, — сказал Фалькенберг с лукавой улыбкой. — Лучший ром на этой посудине. Видишь, я не так плох, как ты думаешь.

— Это пока, — ответил Хадсон, лицо его было твердым, как гранит… но взгляд упал на кувшин, и он подумал, что глоток-другой рома поможет оставить эпизод с убийством капитана По и оставлением команды «Тритона» в прошлом…

Ладно, тут могла понадобиться половина кувшина.

— Заходи, — сказал он после нескольких мгновений бессмысленного раздумья. Хадсон сел в свой гамак, а Фалькенберг занял единственный стул. При свете фонаря Фалькенберг откупорил кувшин и сделал большой глоток, прежде чем передать его. Хадсон тоже сделал глоток, затем другой. Хороший крепкий ром обжег ему горло так, что на глазах чуть не выступили слезы, но, кажется, Фалькенберг не врал — ром был поистине хорош. Он вернул кувшин в протянутую руку своего боевого товарища.

— Итак, — начал Фалькенберг после того, как сделал еще один глоток, — ты же понимаешь, что я действовал от имени своего работодателя и исполнял его приказы?

— Что тут скажешь? Однажды став наемником, ты остаешься им до конца дней.

— Верно. Я знал, что ты увидишь все в правильном свете.

— Мои слова, — нахмурился Хадсон, — не предполагают, что я вижу какой-либо свет в убийстве безоружных людей.

Он снова потянулся за кувшином и получил его. Следующий глоток был самым долгим, потому что он осмыслил то, что сказал секунду назад, и что-то в его сознании сжалось и забилось в темный угол, как дрожащий загнанный зверь.

— Даже так, — протянул Фалькенберг, но развивать свою мысль не стал.

Хадсон служил во французской армии вместе с Фалькенбергом в 1676 году, и, хотя существовало братство солдат — особенно тех, кому хорошо платили и давали самые сложные и опасные задания, — он знал об этом человеке не так уж много. Ему была известна лишь часть его истории: остался сиротой в возрасте десяти лет, когда его деревня оказалась в эпицентре сражения между русскими и шведами. Пушечный огонь поджег лес, пламя распространилось при сильном ветре и дотла сожгло дом Фалькенберга, его мать, отца и младшего брата. Хадсон знал, что под рубашкой спина его боевого товарища покрыта шрамами от ожогов, которые нанесли падающие угли, пока ребенок в панике бежал по пылающему лесу вместе с другими перепуганными и обгоревшими жителями деревни. Все тогда обратилось в хаос, полный ужаса. Тех, кого не застигло пламя, нашли сабли кровожадных русских воинов.

Осиротевшего мальчика усыновил шведский сержант, жена которого не могла иметь детей. Суровый был надсмотрщик, — признался как-то Фалькенберг за кувшином рома, очень похожего на тот, что они с Хадсоном пили теперь. — И жуткий пропойца, свирепый в гневе. Полагаю, в этом отношении я действительно его сын.

***

Ангел Смерти сделал выпад, Хадсон парировал, звон стали разнесся по палубе и волнам. Затем Фалькенберг отступил на пару шагов, приглашая Хадсона последовать за ним и, вероятно, нарваться на острие клинка, но Хадсон продолжал держать дистанцию. Двое мужчин кружили друг вокруг друга, их клинки искали слабое место противника.

— Давай, если хочешь поиграть, — сказал Хадсон, и его голос звучал насмешливо, однако каждый мускул его лица был напряжен, а глаза стали темными, как кремень. Каким образом шутливый тренировочный бой умудрился превратиться в настоящую схватку?

Фалькенберг сделал ложный выпад, затем отступил, повторил попытку и внезапно повернулся вправо, резким неуловимым движением нанеся удар в левое бедро Хадсона. Рапира едва успела отразить атакующий клинок, Хадсон почувствовал, как лезвие скользнуло по его штанине. Крови не было, рассекло только ткань, и, тем не менее, короткий укус стали был ощутим.

— Ты стал медлителен, мой друг, — сказал Фалькенберг, снова делая круг. — И твой мозг работает вяло. Я ведь оставляю тебе лазейку, через которую ты мог бы проехать на телеге.

Договорить ему не дал шквал ударов рапирой, которые пришлось отбивать: слева, справа, слева, сверху, снизу, справа, слева, сверху и снова снизу… атака обрушилась на него с молниеносной быстротой девяти брошенных копий. Тем не менее, он отразил все удары с кажущейся легкостью и, зная, что выдержал лучшее, чем располагал Хадсон, он выпрямился, позволил себе перевести дух, а затем двинулся вперед. Его клинок описывал небольшие круги в нагретом воздухе, и солнце бросало красноватые блики на острое лезвие.

***

Еще глоток рома для Хадсона, еще один для Фалькенберга.

— Чем ты занимался все эти годы? — последовал вопрос, когда Фалькенберг отнял кувшин ото рта.

— Подозреваю, тем же, чем и ты. Пытался найти свое место. Вписаться, если можно так выразиться.

— Неудачно? — Брови Фалькенберга поползли вверх.

— Напротив, я нашел место не хуже любого другого.

— О, ja, агентство «Герральд». — Фалькенберг коротко ухмыльнулся. — Могучая рука закона. Никогда бы не подумал: разбойник с большой дороги, солдат удачи, предводитель шайки головорезов — и вдруг блюдет закон.

Хадсон пожал плечами.

— Я не бездельничаю, если ты об этом. И в агентстве мне не раз приходилось применять все те навыки, что я приобрел там, в другой жизни.

— Ну разумеется. Опасность следует за тобой по пятам, Хадсон, куда бы ты ни пошел. Так было всегда. Вижу, у тебя новая отметина. — Фалькенберг коснулся своей левой брови, указывая на рваный шрам, пересекавший бровь Хадсона. — И чем же был вооружен твой потенциальный убийца?

— Она швырнула в меня чайной чашкой, — сказал Хадсон, принимая кувшин. — Моя третья жена. Взбалмошная особа… особенно, когда она узнала о моем увлечении — цыганской танцовщице и дочери местного барона.

На теле Хадсона под одеждой было множество других отметин: удар кинжалом, мушкетная пуля, поцелуй рапиры, но эта рана, пожалуй, была самой болезненной, потому что он по-своему любил Эванджелину. К сожалению, он демонстрировал это недостаточно хорошо.

— Тебя одолевают воспоминания, мой друг. Не позволяй им полностью овладеть твоим разумом.

— Ты когда-нибудь был женат? — спросил Хадсон.

— Нет, это не для меня. У тебя есть дети?

— Почти были. — После минутного молчания Хадсон решил пояснить. Пока он говорил, его взгляд не отрывался от горящей масляной лампы. — Моя первая жена… потеряла ребенка. А я вскоре после этого потерял ее. Я думаю, что она скончалась от пережитых страданий. И, несмотря на всю силу, которой я так горжусь, я ничем не сумел помочь ей встать с той кровати. Впрочем, тогда… это уже не было насущной необходимостью для нее.

— Жизненные невзгоды, — вздохнул Фалькенберг и потянулся за кувшином. — Мы всего лишь плывем по течению, Хадсон. Туда, куда понесет ветер. Мы думаем, что сами выбираем направление, да? Но кто знает, где мы окажемся в конечном итоге? — Он сделал большой, очень большой глоток. — Ты в курсе про остальных? — тихо спросил он, опустив глаза в пол. — Баттенкур, Данье, де Марко, Стэнхоуп и капитан Готье. Знаешь, что стало с кем-нибудь из них?

— Я видел Джека Стэнхоупа лет… десять или одиннадцать назад, в Лондоне, — ответил Хадсон, немного расслабившись. — Это была случайная встреча на улице. Я дал ему немного денег.

— А он в них нуждался?

— Да, — сказал Хадсон. Он не хотел уточнять, что лихой и жизнерадостный парень, прежде виртуозно владевший смычком и шпагой, превратился в полуслепого попрошайку, перебирающего скрюченными пальцами по двухпенсовой скрипке.

Ангелу Смерти не потребовалось вызнавать эти подробности: каким-то образом он умел читать ответы по лицам людей. Стоило ему вглядеться в собеседника, как тот становился для него книгой Откровений.

— Мне их не хватает, — сказал он. — Все они были храбрыми и верными товарищами. Мы были там, когда в нас нуждались, Хадсон. Мы делали грязную работу за королей и епископов, в то время как их руки оставались чистыми и держались в тепле. Но в нашей работе мы находили свою красоту, разве не так?

— Красоту? — переспросил Хадсон. — В войне?

— Конечно. И не отрицай этого, gudden. Мы были созданы для этого, война засела в наших душах. Красота солнечных бликов на шлемах кавалеристов, красные вспышки и клубящийся синий дым пушек, крики солдат, когда их со всех сторон поражают снаряды и выкашивают гигантской косой, вид изодранного в клочья вражеского флага, зажатого в руках последнего человека, оставшегося в живых. Да, мы делали грязную работу, но мы, солдаты, видели в ней красоту. Нам было не в тягость исполнять приказы, брать крепости и обращать врага в бегство. Разве это не правда?

— Я думаю, — сказал Хадсон, — что ты слишком долго не был на настоящей войне. Ты позабыл о грязи и крови. И о том ужасе, который там царит.

— Иногда я их слышу, — прошептал Фалькенберг, поднося кувшин к губам. — Трубы и барабаны. А ты нет?

— Иногда я просыпаюсь от храпа и пердежа. Это считается?

Фалькенберг слегка улыбнулся и выпил.

— Я действительно слышу их, Хадсон. Кажется, они никогда не оставляют меня надолго.

— Тогда держись от меня подальше, — нахмурился Хадсон. — Я отсидел свой срок в этом аду. Деньги были заработаны и потрачены. Я двинулся дальше. Если и есть что-то прекрасное в том, что ты помнишь, так это то, что мы с тобой оба выбрались оттуда целыми. Я видел многих, чье представление о красоте заканчивалось тем, чтобы пустить себе пулю в лоб и положить конец страданиям.

— Что Шекспир писал о красоте? — спросил Фалькенберг и сам же ответил: — Красота оценивается глазами.

— А я помню другое, — парировал Хадсон. — За эту брань ты дорого заплатишь! Всю ночь — попомни это — будут духи тебя колоть и судорогой корчить. Это из «Бури». По мне, это единственная пьеса, которая хоть чего-то стоила.

На губах Фалькенберга, влажных от рома, все еще играла легкая улыбка.

— Touché, — сказал он.

***

Если противник так хотел, чтобы «игра» велась по-солдатски, так тому и быть. Чтобы подчеркнуть эту отчаянную идею, Хадсон осмелился достаточно долго не защищаться, чтобы отступить, поднять ведро и швырнуть его прямо в голову Ангела Смерти.

Когда Бром легко увернулся от импровизированного снаряда, он широко улыбнулся, отчего на его передних зубах заиграли солнечные блики.

— Вот он, Хадсон, которого я когда-то знал! Теперь давай к делу! — И снова последовал шквал ударов слева и справа, финт по центру, обход и еще один быстрый поддразнивающий финт по ногам Хадсона, который заставил его отскочить, словно ошпаренного пса. В разгар напряженной борьбы Хадсон почувствовал, как на его лице выступает пот, а силы покидают его. Рапира казалась ему тяжелой, как бочка с камнями, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Бром Фалькенберг при этом не оставлял намерения задать ему хорошенькую трепку, а Хадсон чувствовал себя тенью человека, которым когда-то был.

Уязвленная гордость распалила его. Щеки раскраснелись, разум заработал лихорадочно. Хадсон двинулся на Брома, намереваясь нанести хотя бы один удар по его оборчатой блузке, но обнаружил, что его клинок заблокирован. Пришлось снова отступить, когда Бром пошел в наступление.

Лязг! Лязг! Лязг! — так звучала музыка рапир. Никогда прежде Хадсон не был так расстроен, зная, что эта симфония близится к концу. Но в этот раз он в отчаянии понимал, что не может пробить защиту Брома, как бы ни пытался к нему подступиться. Каждое его наступление встречало легкое парирование, каждую ошибку, которую совершала его усталая рука, противник использовал себе на пользу так, что Хадсон едва успевал уклоняться. Он снова отступил, чтобы дать себе пространство для маневра, но Бром так же быстро оказался рядом с ним. Ангел Смерти оттолкнулся ногой, на которую перенес вес, взмыв на мгновение в воздух и обратившись летящей стрелой. Острие рапиры оказалось прижато к подбородку Хадсона.

— Какую сторону мне побрить первой? — последовал вопрос.

Хадсон выронил клинок. Он стоял, тяжело дыша. Бром сделал два нежных режущих движения направо и налево, не задев ни дюйма плоти, а лишь продемонстрировав свое превосходство.

Кто-то начал аплодировать.

Мэтью, который поднялся на палубу во время собственной прогулки, услышал звон мечей еще до того, как увидел состязание. Теперь, став зрителем, он вздрогнул от чужих аплодисментов и обернулся, чтобы увидеть, кто из команды, включая капитана Брэнда, Страуда и Тэллоу проявляет такое уважение к искусству.

— Великолепное развлечение, — сказал Маккавей ДеКей. — Спасибо вам за него.

Сегодня в дополнение к белому костюму на нем красовалась белая треуголка с золотой лентой. Мэтью рассудил, что восковая маска, какой бы прочной она ни была, должна пребывать в тени и беречься даже от мягких лучей утреннего солнца.

Страуд и Тэллоу подхватили аплодисменты, как и другие члены экипажа. Бром Фалькенберг убрал рапиру от подбородка Хадсона, отсалютовал зрителям и отвесил небольшой чопорный поклон.

Когда Мэтью снова посмотрел на Хадсона, он заметил, что рот Великого раскрыт от изумления: он впервые увидел хозяина «Немезиды» и не сумел сдержать свою реакцию.

— Не переживай, gudden, — сказал Бром с легкой улыбкой, забирая рапиру из рук Хадсона. — Когда-нибудь ты научишься обращаться с клинком.

— В следующий раз я не позволю, чтобы солнце светило мне в глаза. — Хадсон обращался к Брому, но не сводил взгляда с ДеКея, рассматривая его, как Мэтью показалось, со смесью восхищения и откровенного любопытства, как одно из тех уродливых созданий, которых демонстрируют в бродячих цирках.

— Мистер Грейтхауз. — ДеКей вышел вперед, и люди перед ним почтительно расступились в стороны. Он подошел достаточно близко, чтобы Хадсон мог рассмотреть полулицо-полумаску, и Мэтью предположил, что ДеКей сделал это специально. По счастью, Хадсон сохранил невозмутимость, как если бы к нему подошел какой-нибудь грубиян в таверне. — Я так понимаю, вы с Бромом прежде были боевыми товарищами. — Речь ДеКея была немного искажена из-за израненного рта под маской, однако Грейтхауз разобрал слова.

— Когда-то очень давно, — ответил он. — Вообразите мое удивление.

— Вы достойный соперник. Хорошо сопротивляетесь. Не припомню, чтобы Брому приходилось так упорствовать, чтобы пробить чью-то защиту.

Просто я сегодня не в форме. — Мэтью подумал, что Хадсон ответит что-то в этом роде, потому что это было бы честно. Он не был уверен, что Великий вообще держал в руках рапиру с тех пор, как преподавал ему мучительные уроки в самом начале службы в агентстве «Герральд». Однако Хадсон сказал:

— Он, без сомнения, отличный фехтовальщик. Но зато я могу перепить его дважды за вечер. А по субботам даже трижды.

— О, так вот, почему Бром выпросил ключ от моего шкафа с ромом. Понятно. — Золотой глаз с красным зрачком повернулся к Мэтью, когда капитан Брэнд и другие члены экипажа начали расходиться, чтобы заняться своими обязанностями. — Доброе утро, мистер Корбетт. Хорошо спалось?

— Под шипение морских змей, — ответил Мэтью. — Мне пришлось кое-что написать перед сном.

— Этот молодой человек очень умен, — сказал ДеКей. — Он далеко пойдет. Бром, не мог бы ты сделать мне одолжение и заглянуть к Адаму и Профессору? Надеюсь, они не захотят пропустить завтрак этим утром. И сообщи Профессору, что, если он продолжит отказываться от еды, у нас на борту есть воронка для глотания.

— Да, сэр. — Бром снова победно отсалютовал Хадсону, на что тот ответил таким взглядом, будто только что укусил кислый маринованный огурец.

Бром развернулся на каблуках и направился исполнять приказ своего хозяина.

— Солдат, — сказал ДеКей, снова глядя на Хадсона обоими глазами — настоящим и фальшивым. — Вы выглядите, как бывалый солдат. Бром рассказал мне, что вы с ним участвовали в Голландской войне.

— Так и было.

— Я принадлежу к более молодому поколению, чем ваше. У нас с вами разница лет в десять или около того. Но я не помню многих подробностей этого конфликта. У нас с отцом были другие заботы.

— С отцом? — Хадсон приподнял брови. Его губы едва заметно покривились, прежде чем он заговорил снова: — Уверен, он… гордится вами.

После минутного колебания ДеКей сказал:

— Мой отец скончался. Я верю, что он находится в лучшем мире. — Он подался вперед так, что кончик его треуголки коснулся лба Хадсона. Тот не отступил и продолжил стоять, как ни в чем не бывало. — Вы должны понимать, — сказал ДеКей, — что отрезать язык не сложнее, чем бороду.

Угроза повисла в воздухе. Все замерли, двигались только медленно мигающие веки Хадсона. Мэтью побоялся, что его друг действительно станет приманкой для акул этим солнечным утром. Однако ДеКей сказал, ткнув Грейтхауза в грудь:

— Но вы мне нравитесь, Хадсон. Ваша сила духа достойна восхищения. А Мэтью показывает, как силен его здравый смысл. Так давайте же все вести себя, как цивилизованные джентльмены и в последний месяц этого морского путешествия станем достойными компаньонами.

— Я за, — выпалил Мэтью.

— Сэр! — К ним подошел капитан Брэнд. Позади него, ближе к корме, стояло два насквозь вымокших члена экипажа, которых вытащили из воды за веревки. — Можно вас на пару слов, пожалуйста? — Он жестом пригласил ДеКея следовать за ним. Тот извинился перед Мэтью и Хадсоном и зашагал прочь.

— Будь с ним поосторожнее, — предупредил Мэтью, когда ДеКей оказался достаточно далеко. — И… что это только что было?

— Бром сказал, на корабле какие-то проблемы с рулем. — Хадсон приложил руку к ноющему правому плечу. Пот еще не обсох на его лице, а рубашка была влажной на спине и в подмышках. — Хорошенькое мы тут развлечение устроили, не так ли? — Прежде чем Мэтью успел что-либо сказать, Хадсон поднял руку и выставил ее прямо перед лицом своего друга. — Нет. Я не оправдываюсь и не хочу слышать никаких оправданий от тебя. Чертов ублюдок владеет клинком в десять раз лучше, чем я в свои лучшие годы. Ангел Смерти, чтоб его!

— Ангел Смерти?

— У него было такое прозвище среди наемников. Обычно он пел перед тем, как идти в бой, а голосом он владеет так же хорошо, как мечом. Черт, я теперь весь день не отмоюсь от позора.

Мэтью хотел было напомнить Хадсону о том, что за последние пару лет он почти не пользовался рапирой, а еще он месяцами сидел взаперти, что вряд ли послужило хорошей тренировочной площадкой, но решил не оскорблять своего друга подобными утешениями — к несчастью, они могли лишь распалить его гнев.

— Ладно, — отмахнулся Хадсон, посмотрев на волны с белыми барашками. — Какой у нас план?

— План?

— У тебя всегда есть план, разве нет? Как сказал тот человек, ты очень умен. Так что давай-ка послушаем, что ты там понапридумывал. — Пока Мэтью колебался из-за того, что в этой конкретной ситуации наличие мозгов никак не помогало ему, Хадсон сказал: — Я думаю, что могу поработать над Бромом. Возможно, получится привлечь его на нашу сторону и выяснить, где здесь хранится оружие. Единственные, о ком нам по-настоящему придется беспокоиться, это Страуд и Тэллоу, но мы можем одолеть их, так что…

— Так что ты, — перебил Мэтью, — окажешься порубленным на кусочки, а мне придется придумывать план в одиночку, когда мы прибудем в Венецию. Послушай, Фалькенбергу слишком хорошо заплатили, чтобы он покинул ту сторону, на которой он сейчас находится. Ты это знаешь, поэтому перестань обманывать себя. Прежде вы были товарищами, это так. А теперь он наш тюремщик, дружелюбно настроенный к тебе. Вот и весь план.

— Эм… что?

— Выживание, — ответил Мэтью. — И завтрак может неплохо нам в этом помочь. Ты идешь?

Хадсон тяжело вздохнул. Некоторое время он смотрел на волны, затем кивнул.

— Несомненно. Еда здесь неплохая, но, может, они дадут мне немного порыбачить.

— На самом деле, еда здесь и правда очень вкусная, — сказал Мэтью. — Так что мы будем плыть по течению и извлекать пользу (и возможное удовольствие) из всего, с чем будем сталкиваться, зная, что нас в любой момент могут убить, если мы не… — Он помедлил, погрузившись в свои мысли.

— «Если мы не» — что?

— Просто доверься судьбе, — ответил Мэтью, думая, что этот совет был разумным не только во времена Плутарха, но и во времена Корбетта. — Я надеюсь, что на завтрак снова подадут бисквиты, — сказал он в ответ на непонимающее выражение лица Хадсона. — Они превосходно сочетаются с яблоком и джемом.

И, не дожидаясь, пока Великий решит, действительно ли их план будет именно таким, или он попросту отсутствует, Мэтью отправился к ближайшему люку, чтобы ощутить утренний вкус выживания.