Когда Мак вошел в комнату, которую его отец использовал в качестве кабинета, его первой мыслью было, что троих посетителей с очень большой натяжкой можно было назвать джентльменами хотя бы потому, что ни один из них не встал со своего места при его появлении, как это сделал Рубен. Мака учили, что настоящий джентльмен всегда встает — неважно, кто входит в комнату, мужчина или женщина. Что ж, очевидно, у этих троих были плохие манеры.

— Мистер Джайлс Бакнер, — сказал Рубен, указывая на глыбу, занимавшую место перед его столом. — Мой сын Маккавей, мистер Бакнер.

— Рад знакомству, — ответил мужчина. Его голос звучал так, будто он полоскал горло острыми лезвиями. Он кивнул, но все так же крепко цеплялся за черную кожу кресла и руки не протянул. — И правильнее говорить «джентльмен Джайлс Бакнер».

— Сэр. — Мак кивнул в ответ, но выражение его лица осталось бесстрастным. Он увидел, что двое других мужчин отодвинули свои стулья в углы комнаты, откуда им было удобно наблюдать за происходящим. Кто они? Остальные двое из синдиката «Три Угла»? Нет, решил Мак. Эти люди были крепкими профессиональными телохранителями. У одного были сонные глаза на лунообразном лице, что не сочеталось с его внимательностью. Второй — с крючковатым носом и бритой головой — оглядел Мака с головы до ног, а затем вернулся к своему занятию — чистке ногтей маленьким ножом.

— Красавчик ваш сынишка, — сказал так называемый джентльмен, вставив мятную палочку в уголок своего широкого рта. — Держу пари, у него нет проблем с тем, чтобы залезть под юбку легковерным дамочкам.

Он произносил все это небрежно, не удостаивая Мака взглядом, и говорил только с Рубеном.

— Присаживайся, сынок, — предложил Рубен. Когда Мак занял оставшееся место в правой части комнаты, его отец вернулся на свое место за столом. — Мистер Бакнер пришел к нам с предложением, которое ты должен услышать.

— Что же это за предложение?

Бакнер повернул свою массивную шею и примерно две секунды удерживал взгляд на молодом человеке, прежде чем снова переключить все свое внимание на ДеКея старшего.

— Это очень щедрое предложение, — сказал он натянутым тоном, продолжая держать во рту мятную палочку, — за вашу лошадь.

— У нас много лошадей, — сказал Мак.

Это не заставило «джентльмена» отвести свой пристальный взгляд под тяжелыми веками от Рубена.

— Я хочу Немезиду. Предлагаю за него две тысячи фунтов.

Рубен собрался ответить, но Мак заговорил первым.

— Немезида — более сильная лошадь, чем Паудеркег, а за последнего вы заплатили три тысячи фунтов, ведь так?

Наступила тишина, нарушаемая лишь громким посасыванием мятной палочки.

— Как вы узнали, что я купил Паудеркега? — Он продолжал смотреть на Рубена. — Эта информация еще не была обнародована. Ну?

— Я предполагаю, — исправился Мак, понимая, что переступил черту. — В прошлом году адвокат по имени Фой обратился к нам насчет покупки Немезиды от имени своего влиятельного клиента. Он упомянул, что…

Будь осторожнее на этом пути, — напомнил сам себе Мак.

— … предложение поступило от того самого человека, который купил у Рэндольфа Пэлла Паудеркега и еще нескольких животных. Разве вы — не один из партнеров «Титан Партнершип»?

Квадратное краснощекое лицо с небольшим шрамом от лезвия, пересекавшим угол верхней губы, уродливо улыбнулось.

— Я сам и есть «Титан Партнершип». И Фой больше на меня не работает. У него был слишком длинный язык.

У Мака создалось впечатление, что по комнате только что пронеслась грозовая туча. Он понял, что в фигуре этого человека ему видится нечто очень странное. Бакнер — на самом деле невысокий мужчина, но коренастый, как бульдог, — был одет в бледно-серый костюм и жилет, темно-фиолетовую блузу и ярко-красный галстук, его серая треуголка с малиновой лентой лежала на столе Рубена. Волосы мужчины были светло-каштановыми, коротко постриженными, с седыми прядями на висках. Мак прикинул, что ему около пятидесяти.

Что же такого было в его фигуре?

Затем он уловил это: потертый правый ботинок Бакнера имел увеличенную подошву и каблук не меньше трех дюймов, а его правая рука была заметно короче левой. На самом деле, правая сторона тела Бакнера выглядела… сжатой, как будто рука Бога — или сатаны — сильно толкнула ее внутрь, что сломало кости и сморщило сухожилия. Левое плечо было значительно шире правого, что говорило о том, что у него хороший портной, ведь ему удалось скроить для него отличный костюм по всем меркам. Мак задался вопросом, что это состояние сотворило с Бакнером, и как он превратился в негодяя (которым он, безусловно, был).

— Паудеркег — более сильная лошадь, — сказал негодяй, снова обращаясь к Рубену. — Я имею в виду, в долгосрочной перспективе. — Затем он издал хриплый смешок и подначил: — Да? — Он обратился то ли к Рубену, то ли к двум телохранителям, которые послушно рассмеялись и почти сразу резко замолчали, как по команде.

— Это ваше мнение, сэр, — сказал Рубен. — Но я говорю от имени себя и своего сына: мы не продадим Немезиду за две тысячи фунтов. На самом деле, лошадь не продается.

— О, да ладно вам! Все в этом мире продается! Вопрос только в цене, не так ли? — Бакнер вынул мятную палочку и посмотрел на ее конец, который стал похож на заостренное копье, прежде чем засунуть ее обратно. — Мы люди бизнеса! — сказал он, и его темные глаза вспыхнули, как угли в пламени. — Не оскорбляйте меня, говоря, что то, что я хочу, не продается. Мы все знаем, что это не так! Ладно, три тысячи фунтов. Столько же, сколько я заплатил за Паудеркега!

— Выскажусь за нас обоих, — сказал Мак. — Немезида не продается ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе, ни в следующем…

— Гладко стелет, да? — Бакнер бросил это замечание двум телохранителям, которые не знали, что ответить и остались безмолвными, как сфинксы. — Только послушайте, что говорит этот парень! — Голова снова повернулась, и плоский бесстрастный взгляд скользнул по Маку. В этом взгляде было столько тяжести, что Маку показалось, что у него вот-вот появится дырка между глаз. — О-о-о-о, ты гордишься собой, не так ли?

— Сэр?

— Гордишься собой! Ты же, считай, украл эту лошадь за один шиллинг! Старик мне все рассказал!

— Под «стариком» вы подразумеваете многоуважаемого мистера Реймонда Пэлла?

— Да, его. Итак, мы сидим здесь, обсуждаем деловой вопрос, а вы об выглядите… — Бакнер помедлил и начал снова: — Вы оба выглядите, — сказал он, указывая пальцем на Мака и Рубена, давая понять, что красноречие не является его сильной стороной, — людьми с чертовски высокой прибылью. И вы говорите «не продается»? Вы, что, с ума сошли?

— Три тысячи фунтов на данном этапе — сущие гроши, — ответил Мак. — Вы знаете это не хуже нас. В этом сезоне, если Немезида продолжит побеждать так же часто, как сейчас, у нас будет чистая прибыль в…

— Вы позволяете этому мальцу говорить за вас? — Бакнер перегнулся через стол. — Я думал, что буду вести переговоры с деловым человеком, а не с его тявкающим щенком!

Все ваши уловки, как на ладони, — хотел сказать Мак, но вовремя прикусил язык.

— Послушайте. — Бакнер наклонился к тому, кого считал хозяином дома. — Я разумный человек с чертовски глубоким карманом. Я хочу Немезиду, и я намерен заполучить его. Да, Паудеркег — хорошая лошадь, и в моих руках не только он, но мне этого недостаточно. — Он откинулся на спинку стула, несколько раз моргнул, пососал мятную палочку и продолжил: — Недостаточно, слышите? Мой замысел… моя идея состоит в том, чтобы построить лучшее гоночное предприятие в этой стране. Вы не знаете меня, но, если мне втемяшивается в голову что-то сделать, я всегда рассчитываю воплотить самую грандиозную идею! Я не успокоюсь, пока этого не произойдет. В ближайшее время я, разумеется, найду лошадей, равных Паудеркегу, Немезиде, Черноногому Бобби, Юпитеру и многим другим, кого вы, возможно, захотите назвать. Но Немезиду я хочу сейчас. Такова моя натура, а мужскую натуру нельзя отрицать. — Его лицо смягчилось, насколько это было возможно. Мак чувствовал, что этот человек пытается обуздать свою агрессию. — Вы богатеи. Вы уже добились всего, чего хотели. Только посмотрите на богатство, которое у вас есть! Это поместье, как и многие другие, что я здесь видел — просто верх шика, правда? Ваши сыновья и дочери могут ходить в прекрасные школы и получать все, что дает им этот мир. Что ж, джентльмены, я прошел путь куда труднее. Мое образование заключалось в том, что, если залезть в карман слишком опасного парня, он отрубит тебе пальцы. Моя мать была уличным отбросом, и отец овладел ей, когда она лежала пьяная. Но я достал сам себя из грязи. У меня был выбор: оставаться никем или дотянуться до звезд, и я выбрал второе. Теперь я пытаюсь… стараюсь сделать все возможное для своей семьи, вы же понимаете, что это значит? Что еще может сделать человек, кроме как работать для своих близких?

Мак на мгновение задумался, а затем сказал:

— Мы с отцом понимаем вашу позицию, но я не уверен, что ваша дочь хочет иметь все то же, что имеют «богатеи» вроде нас.

Он мгновенно пожалел о сказанном: как только он произнес эту фразу, у него перехватило дыхание, потому что этого не надо было говорить. Застывшее выражение лица Рубена было дополнительным свидетельством его страхов.

Бакнер продолжал сосать мятную палочку и долго молчал. Наконец, пристально глядя на Рубена, он спокойно спросил:

— Как вы узнали, что у меня есть дочь?

Прежде, чем Мак успел сформулировать ответ, Бакнер резко развернул свое кресло к молодому человеку и откинулся на спинку. Ботинок с высоким каблуком выбил на ковре небольшую татуировку. Лицо Бакнера было непроницаемо-металлическим.

— Вы, — медленно произнес «джентльмен», — расспрашивали обо мне. Кого?

Мысли Мака путались, лицо горело. Он решил ухватиться за любую возможность.

— Я съездил в Саттон несколько дней назад, — солгал он. — Решил взглянуть на поместье и конюшни «Титан Парнтершип». На территории я видел молодую девушку.

Продолжай, — приказал он себе, пока голос и рот не подвели его.

— Я предположил, что она ваша дочь.

— В самом деле? — Снова наступила эта ужасающая пауза. — Откуда вам знать, что она не служанка?

— Она была хорошо одета, — сказал Мак, которому с большим трудом удавалось сохранить невозмутимость. — Я ошибся? — спросил он и продолжил: — Я видел ее только на расстоянии.

Изуродованная шрамом губа приподнялась.

— Тебе надо было постучать в двери. Надо было зайти и выпить… — губа еще больше приподнялась, — чашечку чая.

— Я хотел только посмотреть. Я не собирался беспокоить вас визитом.

Мак приготовился к следующим компрометирующим вопросам. Как ты находишь цвет, в который я покрасил конюшни? Как бы ты назвал этот оттенок? Что думаешь о моем новом саде с этими скульптурами и живой изгородью? Хотя могло не быть ни особого оттенка конюшен, ни скульптур, ни живой изгороди.

Вместо того Бакнер, казалось, немного расслабился и сказал:

— В следующий раз заходи. Я бы хотел, чтобы ты познакомился с нашей Дженнифер, но, если у тебя возникнет хоть малейшее желание залезть к ней под юбку, я отрежу тебе голову и скормлю твои мозги свиньям. — Он издал резкий смешок, от которого едва не задрожали стены, и добавил: — Понятно тебе?

Мак ничего не ответил.

— Ладно, — бросил Бакнер, когда его ужасный смех затих. Теперь он сидел в кресле лицом к Маку. — Вот, что я тебе скажу. Это мое последнее предложение: шесть тысяч фунтов за Немезиду и пять процентов дохода от его выигрыша и гонораров за коневодство до конца жизни этой лошади. Никто не сделает вам лучшего предложения.

Мак взглянул на отца, тот пожал плечами. Мак глубоко вздохнул, потому что сформулировал встречное предложение:

— Через две недели будут соревнования в Хэмптон-Хилл. Немезида зарегистрирован в забеге. А Паудеркег?

— Ясное дело.

Мак кивнул.

— Я предлагаю вам вот что: если Паудеркег победит Немезиду — в любой позиции, — то Немезида ваш без каких-либо условий. Если наша лошадь победит вашу в любой позиции, мы становимся владельцами Паудеркега, это приемлемо?

Бакнер не изменился в лице. Затем спросил:

— То есть, вы отказываетесь продавать мне его?

— Я сказал лишь то, что сказал. Примите наши условия или забудьте о Немезиде.

Губа чуть приподнялась.

— У тебя кишка тонка, — сказал Бакнер.

— Это не ответ. — Несмотря на опаску, Мак сделал шаг вперед. — Паудеркег уже однажды проигрывал Немезиде. Держу пари, он может проиграть снова и тем самым пополнить ряды наших лошадей. Что скажете?

Комната погрузилась в тишину, маленький скрюченный титан хранил молчание.

Затем Бакнер встал. Он не дрогнул и не пошатнулся: должно быть, он давно привык к тому, как его тело находит свою точку равновесия. Его лицо оставалось хмурым.

— Сделка должна быть оформлена, чтобы иметь законные основания. Я пришлю сюда адвоката… скажем… во вторник. Или в четверг днем. Вас это устроит?

Рубен встал.

— Устроит, — ответил Мак.

— Мы здесь закончили, — сказал Бакнер двум телохранителям. Они все вышли, не сказав больше ни слова и не пожав рук хозяевам поместья.

Стоя у входной двери, Мак и Рубен смотрели, как отъезжает карета. Рубен не произнес ни слова, пока карета не повернула в сторону Лондона и не скрылась из виду.

— Насчет дочери. Как ты думаешь, он поверил?

— Нет.

***

Наступил и прошел знаменательный четверг, не принесший на порог дома ДеКеев никаких гостей.

В пятницу утром ДеКеи кратко обсудили возможность отправки посыльного в конюшни «Титана», чтобы узнать, состоится ли соглашение, но дебаты были односторонними, так что они решили посвятить день своим делам.

Килкерри вывел мускулистого норовистого Немезиду на тренировочный трек для занятий; за другими лошадьми присматривали, обрабатывали и выпускали поиграть с козами на пастбище. Во второй половине дня Рубен и Мак встретились с Килкерри для оценки, но в этом не было необходимости, потому что Мак засекал время животного и обнаружил, что его лучшая скорость на миле с четвертью составила две минуты двадцать шесть и семь десятых секунды, что было образцовым показателем.

Наступил вечер. Рубен удалился в свой кабинет, чтобы просмотреть кое-какие бумаги, касающиеся фирмы «Свечи и лампы», в то время как Мак сел на лошадь и проехал три мили до ближайшей таверны, чтобы, как обычно, поужинать в пятницу вечером и пообщаться со своими друзьями. В задней комнате «Верного компаса» был накрыт стол для игры в азартную игру «Корона и якорь», за которой Мак любил проводить вечера.

После двух часов, приведших к потере одного фунта и шести пенсов, а также к удовольствию от отличного яблочного эля и пирога с ростбифом в таверне, Мак отправился домой. Ночью было тепло и тихо, четверть луны стояла над фермерскими полями и холмистыми лугами.

Они с отцом немного поговорили, и Мак отправился в свою спальню к десяти часам. Он быстро заснул, чему, скорее всего, способствовал эль и полный желудок после таверны.

***

Глаза открылись.

За окнами и застекленной дверью, которая вела на балкон, царила ночь. В спальне Мака было не совсем темно, потому что обычно он оставлял лампу гореть низким пламенем. Он понятия не имел, что его разбудило, потому что, войдя в страну сна, он задержался там... но теперь лежал в кровати, напрягшись, уставившись в потолок и прислушиваясь.

Вдруг Мак услышал пронзительный лошадиный крик.

Сев на кровати, он услышал второй... затем еще, и еще... Крик звучал отдаленно, но был полон паники и ужаса и доносится из конюшни.

Да. Из конюшни.

В одной ночной сорочке Мак вскочил, рывком открыл балконную дверь и вышел наружу. В небе он увидел красное зарево, клубящийся дым и уродливые языки пламени. С ужасом, сдавившим его горло и сердце, он понял, что конюшня в сотне ярдов от главного дома горела, и в то же мгновение раздался отчаянный стук в его дверь. Она распахнулась, и Рубен — тоже в ночной сорочке, — с лицом, искаженным тем же ужасом, что и у его сына, закричал:

— Лошади! Надо спасти лошадей!

К тому времени, как отец и сын добежали до конюшни, там уже был весь персонал, живший на территории. Из хранилища были извлечены ведра, и была сформирована ковшовая бригада от скважинного насоса до горящего сооружения, но драгоценное время было упущено.

— Выведите их оттуда! — закричал Рубен срывающимся безумным голосом. В ярком оранжевом свете и он, и Мак увидели, что двери в обоих концах галереи конюшни были закрыты. Пламя извивалось и прыгало между чернеющими досками, а лошади внутри визжали в агонии. Рубен и Мак разглядели, что вокруг всего строения были обмотаны и закреплены цепи, увешенные тяжелыми висячими замками через равные промежутки, так что двери невозможно было открыть.

— Кто-нибудь, несите топор! — скомандовал Мак, когда жар опалил его лицо, а с крыши полетели горящие угли.

Огонь прогрызал стены по всему строению. Сквозь шум человеческих криков было слышно ржание лошадей и их отчаянные попытки брыкаться, в надежде пробиться через адское пламя. Выветренное дерево... множество тюков сена... веревки и другие приспособления... — все это с жадной самоотверженностью подпитывало пламя, и Мак стоял в полном шоке, глядя на раскаленные докрасна цепи и понимая, что кто-то специально установил их. Этот кто-то хотел, чтобы каждая лошадь в пылающей галерее сгорела заживо.

Сквозь ужасную накатывающую жару и клубящийся дым Рубен бросился к цепям. Он потянулся к железу и повредил бы себе руки, если бы Мак вовремя не поймал его, буквально оторвав его от двери и уведя от опасности. Рубен упирался так, словно сражался с демонами из ада, но Мак стиснул зубы и оттащил его подальше от огня. Ему помог домоправитель Харди.

Один из конюхов, живших на территории поместья, — Тедфорд, — прибежал с топором и сразу же принялся прорубать часть стены, выходящей на запад, но первый удар вызвал лишь сильную вспышку пламени. Тедфорд отшатнулся, его лицо обожгло, брови превратились в крошки. Другой мужчина — Лестер, один из слуг — схватил упавший топор и атаковал ближайший висячий замок, но железо не поддавалось, и он тоже отшатнулся, пораженный жаром и задыхающийся.

Ведра быстро двигались вдоль линии, и вода лилась в огонь. Но, держа по ведру в каждой руке, передавая одно вперед, а другое назад, Мак понял, что этот труд бесполезен. Попытки потушить пожар вызывали только пар, а языки пламени тем временем перекатывались по всей остроконечной крыше от одного конца до другого. Необходимое количество воды нельзя было извлечь из скважины достаточно быстро. Тем не менее, битва продолжалась. Пока бригада тщетно пыталась хоть как-то справиться с этой катастрофой, другие люди пытались разрубить стены топорами и любыми другими доступными инструментами, но их отбрасывало назад жаром и волнами едкого дыма.

Внезапно часть стены обрушилась, превратившись в массу летящих углей, которые полетели в рабочих, обжигая открытую кожу и поджигая часть их одежды. Бригада с ведрами на мгновение прервала свою деятельность: люди закрыли лица руками и нырнули в укрытие. Когда Мак поднялся с корточек, он увидел ужасное зрелище: объятая пламенем лошадь пыталась выбраться через стену, но была поймана хитроумно расставленными цепями. Еще через несколько секунд разрушенная стена рухнула вместе с частью крыши, этого было достаточно, чтобы ослабить натяжение цепей, и когда они опустились вниз. Горящий конь прыгнул вперед, зацепился коленями за железо и рухнул на землю, где закричал и начал кататься из стороны в сторону в муках.

— Боже мой… — выдохнул Мак. В легкие заполз дым, на глаза наворачивались слезы, а огонь успел опалить его волосы и ночную сорочку. — Боже, — снова сказал он, потому что перед его глазами разворачивалась сцена из самых глубоких недр ада, и он догадывался, что ни одна лошадь в стойлах не переживет эту ночь.

Они продолжали бороться, но безрезультатно. Пламя поднималось все выше и выше, его сила оторвала часть крыши и обрушила ее огненными осколками на пастбище. Наконец стены обрушились настолько, что цепи упали на землю, и тогда начался настоящий ужас.

Из бурлящих руин появились три фигуры, которые когда-то были гордыми и умелыми скаковыми лошадьми, а теперь стали обрюзгшими, дымящимися существами, которые, шатаясь, пронеслись мимо шеренги людей, в шоке отшатнувшихся. Одно животное рухнуло, его плоть зашипела, как мясо на сковороде. Два других столкнулись, врезавшись друг в друга. Один пинал воздух, как будто сама ночь была смертельным врагом, в то время как другой галопом мчался к тренировочной трассе, как будто его ждала утренняя пробежка. Затем он резко остановился и встал с опущенной головой, дрожа, а с обожженной плоти капали капли.

Мак услышал жалобный крик, который он унесет с собой в могилу, и, посмотрев в сторону, увидел, как его отец упал на колени.

Рубен закрыл лицо руками. Мак всегда знал его как сильного человека, не показывающего свои эмоции, но теперь он стоял и смотрел, как тело его отца сотрясается от рыданий.

Он опустился на колени рядом с Рубеном. Тлеющие угли и пепел кружились в воздухе вокруг них. Люди, тушившие пожар, отступили, так как огонь полностью охватил конюшни. Больше ничего не оставалось — только наблюдать, как строение сгорает дотла.

— Отец... отец, — позвал Мак и обнял Рубена за плечи. Пожилой мужчина прислонился к нему, и они заплакали вместе.

Прижав голову к груди сына, Рубен прошептал:

— Остался… хоть кто-нибудь… живой?

— Четверо, — ответил Мак.

Лошадь, которая была поймана цепями, лежала на боку, но все еще дышала, а та, что упала, издавала сдавленные стоны в грязи. Из двух других один ковылял примерно в двадцати ярдах от Мака и Рубена, а другое обожженное существо галопом проскакало к воротам тренировочного трека, прежде чем остановиться и опустить голову к земле. Из их десяти лошадей выбрались только эти четверо, но и они были обречены.

— Они не должны страдать. О, Боже! Я не могу позволить им страдать! Один из выживших… это Немезида?

— Я не знаю.

— Отличный конь... таких больше не будет. Я не могу позволить им страдать. Слышишь меня?

— Слышу, отец.

— Тогда... — Рубен задыхался. В этот момент Мак испугался за жизнь своего отца, но Рубен перевел дух и снова смог говорить: — Позови Харди… сюда. Позови его.

Маку пришлось трижды прокричать, перекрикивая шум и неразбериху, чтобы привлечь внимание слуги. Когда Харди прибыл, его лицо распухло от жара и было испачкано пеплом.

Рубен снова заговорил со своим сыном:

— Скажи Харди... принести кожаную шкатулку из сундука за моим столом. В моем кабинете. Кожаную шкатулку…

Мак знал, что содержалось в этой шкатулке.

Харди поспешил выполнить поручение. Рубен схватил сына за ворот ночной сорочки и посмотрел в лицо Мака запавшими, налитыми кровью глазами.

— Подними меня. Я сделаю это. Поддержи меня.

Другие люди начали приходить в себя, хотя все еще двигались как лунатики.

Помогая отцу встать, Мак уловил в клубах серого дыма тошнотворный запах горелой конины и легкий запах чего-то еще — резкий и маслянистый, похожий на запах самого дешевого ликера, продаваемого в «Верном Компасе». Мак наклонился, чтобы его вырвало, и пока желудок скручивало рвотными спазмами, он понял, что стены, крыша и все остальное в галерее было обмазано каким-то горючим веществом.

Разум почти покинул Мака, глаза потеряли фокус. Фигуры вокруг него и его отца казались пустыми конструкциями, соломенными человечками, шатающимися туда-сюда по ландшафту, который внезапно стал таким же враждебным, как поле битвы, обстрелянное пушками. Это и в самом деле была война. У него не было никаких сомнений в том, кто был вдохновителем этой бесчеловечной жестокости.

Это было в письме Ричарда Герральда, касающемся преступной деятельности «Джентльмена» Джайлза Бакнера: поджог склада морских товаров «Симмс и Уотни» в апреле прошлого года.

То есть, вы отказываетесь продавать мне его? — так звучал высокомерный вопрос Бакнера.

И вот, как он отреагировал на этот отказ.

Харди прибыл с коробкой, в то время как Мак изо всех сил пытался удержать Рубена на подгибающихся ногах.

— Открой ее, — выдохнул Рубен, и крышка была поднята. Внутри на красном бархате лежали два белых пистолета с позолотой и рукоятками из слоновой кости. Также в коробке были патроны, небольшой пакетик пороха, кремень и серебряная трутница. Рубен дрожащей рукой потянулся к одному из пистолетов, но Мак знал, что его отец уже на пределе.

— Нет, — сказал он и взял отца за внезапно ослабевшую руку. — Я сам сделаю это.

Рубен уставился на него ничего не понимающим взглядом, как если бы он разом забыл английский язык. Он будто не узнавал собственного сына. Харди, стоящий перед ним, взял его за локоть.

— Садитесь, сэр. Позвольте помочь вам.

Хозяин пепелища под названием «ДеКей Энтерпрайз» позволил опустить себя на землю, после чего подтянул колени к подбородку и начал раскачиваться взад-вперед.

— Оставайся с ним, — приказал Мак. Он вглядывался в фигуры, которые казались ему обитателями другого мира. — Лэнгстон! — позвал он управляющего конюшней, который жил со своей женой и маленьким сыном в доме примерно в четверти мили отсюда и которого он видел пытающимся взломать цепи киркой.

Подошел полный мужчина, большая часть его каштановой бороды сгорела, а лицо покраснело от жара.

— Кто мог сделать такое, сэр? Боже мой! Надо заковать их в наручники и отвезти в суд! Должно быть, это дело рук дюжины человек... ночных воров… никто не слышал ни…

— Прекрати болтать! — рявкнул Мак. — Держи эту коробку и следуй за мной.

Лэнгстон увидел пистолеты, и его раскрасневшееся лицо напряглось... но он понимал, что это нужно было сделать, и сделать немедленно.

Мак подошел к первой лошади, которая лежала на земле, ее бока вздымались, а оплавленная плоть стекала на землю. Он зарядил один из пистолетов.

— Я думаю... это Виксен, — сказал Лэнгстон. — Да, сэр... это она…

Выстрел заглушил его голос. Виксен — если это действительно была она, поскольку Мак не мог сказать наверняка — лягнула один раз, прежде чем замереть навсегда.

Мак положил пистолет на место и достал другой, когда они подошли к тому месту, где лежало второе животное, издавая звуки агонии, которые были похожи на рыдания маленького ребенка. Мак зарядил пистолет и вытянул руку.

— Я думаю, что это…

Выстрел из пистолета помешал Маку услышать имя, если Лэнгстон действительно мог узнать, что это было за обгоревшее существо. Затем они направились к третьей лошади, которая стояла, дрожа. Она почернела от огня, если не считать больших ран с красными краями, опаленных до самых мышечных связок.

— Звезда на лбу, сэр... это же...

Голос Лэнгстона внезапно сорвался. Мак закончил заряжать первый пистолет. Белая звезда на лбу, освещенная злым танцующим светом, не сгорела. Он выстрелил Безупречному Парню в голову, лошадь сразу рухнула на землю.

На свинцовых ногах и с тяжелым сердцем Мак, спотыкаясь, направился к последней лошади. Лэнгстон последовал за ним, держа коробку с пистолетом на расстоянии вытянутой руки, как будто это был предмет, внушающий ему страх. Когда они добрались до животного у ворот тренировочного трека, они услышали шипение его мяса, а обожженная шкура все еще дымилась.

Лошадь подняла голову, заржала при их приближении и, пошатываясь, завалилась на бок и сразу же попыталась встать. Это была отчаянная борьба. Когда Мак перезарядил второй пистолет, животное дернулось, поджало под себя передние лапы и встало на ноги.

— Немезида, — сказал Лэнгстон. — Это…

— Замолчи.

Голос Мака был тихим и напряженным, потому что он тоже видел остатки рыжей гривы и то, что осталось от хвоста того же цвета. Морда лошади превратилась в багровую яму ужаса, плоть с обеих сторон была обведена черным, а оба уха отсутствовали.

Когда Мак с заряженным пистолетом он шагнул вперед, взвел курок, чтобы выпустить смертоносную пулю, Немезида попятился и снова упал с грохотом, от которого задрожала земля у них под ногами. Почти сразу конь начал карабкаться, чтобы встать, когда на землю хлынула струя крови, похожая на ужасный восклицательный знак.

— Он хочет жить! — выдохнул Лэнгстон.

Внутри Маккавея ДеКея что-то надломилось. Ярость, какой он никогда прежде не знал, охватила все его существо, заставив его трястись подобно тряпичной кукле в руках обезумевшего маньяка. Тело покрылось липким потом, губы скривились, обнажив сжатые зубы. Он повернулся и направил пистолет прямо в голову Лэнгстона. Его рука дрожала, палец лежал на спусковом крючке и пол-унции давления отделяло его от цели.

Управляющий конюшней стоял неподвижно, но его глаза расширились.

— Сэр? — выдавил он. — Сэр? Пожалуйста. Вы не в своем уме…

— Поставь коробку на землю, — ледяным голосом скомандовал Мак. — Немедленно.

Требование мгновенно было исполнено.

— Отойди от меня.

Лэнгстона не пришлось уговаривать. Когда он отошел достаточно далеко, Мак снова повернулся к Немезиде и увидел, что животное опять поднялось на колени и все еще пыталось встать, его голова моталась назад и вперед с усилием.

Он хочет жить.

Мак взвел курок пистолета, поместил его ствол на расстоянии трех дюймов от желаемого места попадания и израсходовал оставшиеся пол-унции.

Бах!

И все закончилось.

Мак некоторое время стоял в оружейном дыму — он и сам не знал, как долго — глядя вниз на мертвую лошадь. Его лицо было неподвижным, как маска, но внутри он рыдал.

Он поднял коробку, положил второй пистолет в углубленное отделение и закрыл крышку.

Бредя обратно туда, где все еще рычал и извивался огонь, уничтожая конюшню, Мак размышлял о том, как мог быть совершен этот зловещий поджог. За конюшней, возможно, следили… или же Бакнер на примере работы собственной конюшни знал, что ночной сторож заканчивает свой последний обход около часа ночи, а утренняя кормежка начинается в четыре. Лэнгстон был прав: для выполнения этой задачи требовалось несколько человек, которые работали согласованно. Наверняка Бакнер пообещал мучительную смерть любому, кто мог нарушить его план.

Мак стоял на некотором расстоянии от своего отца, сидящего на земле. Они оба смотрели, как огонь продолжает пожирать все вокруг, а во всех стороны разлетаются красные угольки. Мак боялся утра, когда он не увидит ничего, кроме пепла и костей, и ему придется пойти туда… не для того, чтобы осмотреть повреждения (это было бессмысленно), но для того, чтобы найти среди обломков медную табличку, на которой было выгравировано имя Янгер.

Мак шагнул к своему отцу, который попытался встать, но не смог. Лишь с помощью Харди ему удалось подняться на ноги после нескольких неудачных попыток. В тусклом свете Мак увидел, как запали глаза его отца. На бледном искаженным страданиями лице блестел пот.

— Все кончено, — сказал Мак.

Отец снова уставился на него, как на незнакомца. Его рот открылся и закрылся, открылся еще раз и выпустил струйку слюны на нижнюю губу.

— Немезида… — призрачным шепотом сказал он.

Мак увидел, как глаза его отца закатились, левая сторона лица от виска до подбородка будто запульсировала, а потом Рубен ДеКей рухнул на землю, и это было последнее слово, которое он произнес в своей жизни.