— Вы голодны?

От мальчика, который, пошатываясь, выбрался из постели и с трудом добрался до комнаты, в которой элегантно одетый Гэвин Флей сидел за обеденным столом перед стеклянной стеной, ответа не последовало. В саду порхали птицы, сквозь высокие ветви на зеленую траву струился солнечный свет. Глядя на все это великолепие, сын Черного Ворона внезапно почувствовал, как к горлу подкатывает горячая тошнота, и наклонился, чтобы выпустить ее.

— Если хоть одна капля упадет на мой мол, — спокойно сказал Флей, поднося ко рту кусочек кукурузного пирога, — вам придется слизать все до последнего кусочка.

Адам прижал руки ко рту и с трудом подавил приступ тошноты, заставив содержимое желудка опуститься обратно.

Флей съел пирог и запил его глотком какой-то темной жидкости. Перед ним на столе стояла тарелка с костями съеденной птицы.

— Вы достаточно отдохнули? — спросил он, приподняв бровь. — Я полагаю, стоит винить в этом Лилиан. Зелье, которое она вам подмешала, подействовало на вас сильнее, чем требовалось. Подойдите. Сядьте.

Адам, тело которого пульсировало, как больной зуб, остался стоять на месте.

— Не нужно раздражаться, — миролюбиво сказал хозяин. — Или что вы сейчас чувствуете? Гнев? Негодование? Поверьте, все это лишнее. Нельзя повернуть вспять то, что было сделано.

Адам заставил свои губы шевелиться. Челюсти запротестовали, словно их разомкнули суровым инструментом дантиста.

— Законники, — выдавил он, — должны знать о том, что тут происходит.

— О, в самом деле? Что ж, один из моих гостей занимает довольно высокий пост в судебной системе Лондона. Так что, боюсь, ваш благородный корабль потонул, не успев выйти из порта. А теперь садитесь, сэр. В ногах правды нет. — Флей дотронулся до кресла рядом с собой. — Смелее. Это место специально для вас.

Адам поколебался. Он не был уверен, что доберется до стола на своих чугунных ногах. С трудом дойдя до стула, он схватился за него, чтобы не упасть, и, дрожа, опустился на сиденье.

— Теперь сможем поговорить, как цивилизованные люди, — сказал Флей, откидываясь на спинку своего стула, чтобы оценить состояние мальчика. — Предлагаю вам попробовать мою специальную смесь от той слабости и того тумана в голове, которые сейчас вас мучают.

— Больше никаких смесей, — выдавил Адам.

— Ха! Как скажете, мой юный друг, как скажете! Тогда внимательно следите за своим желудком. Между тем хочу сказать, что гости нашли вас просто очаровательным. Они были особенно взволнованы, когда я сообщил им, что вы сын викария.

— Это было до или после… всего?

— О, намного раньше. Им это показалось таким удивительно забавным.

Адам сосредоточился на том, чтобы сделать вдох без хрипов.

— Забавным? То, что сын викария стал жертвой…

— О, «жертва» — неподходящее слово, мой юный друг. А вот «потенциальный член» — вполне подходит.

Некоторое время Адам не мог произнести ни слова. Затем, когда вновь накатившая дурнота улеглась, он хрипло произнес:

— Потенциальный член… чего? Этого… этого…

— Вы сегодня очень косноязычны, Доминус. Но я помогу вам. Вы стали потенциальным членом нашего собрания. Не обольщайтесь, потому что вступление — долгий процесс. Я бы мог добавить «от начала до конца», но, по правде говоря, у него нет конца. Сам процесс до того, как вы станете полноправным членом с правом голоса, может занять несколько лет. — В ответ на многозначительное молчание Адама Флей сделал еще один глоток своего напитка и продолжил: — Я полагаю, что, пока вы росли, вас серьезно ограничивали в ваших действиях и мыслях. Вы выросли в тюрьме, как и я. Это была клетка из золотых прутьев христианства. Однако, если тронуть это золото, легко выяснить, что оно — лишь позолота, а внутри — самое низкосортное олово, созданное самыми эгоистичными и ушлыми лжецами в мире. Думаю, вы, как и я, успели это понять. И самая худшая ложь из всех заключается в том, что какая-то сущность в небесах заботится о нас. Нет. Это не так. Все мы сами по себе в этой жизни. Более того, когда наше время приходит, мы гаснем, как свеча, и нам более не суждено родиться вновь. Но никто из нас не стал бы противиться этому, потому что после смерти мы ни о чем более не будем беспокоиться. Вся эта чушь, которой вас кормил в нашей христианской тюрьме человек, которого я не могу назвать иначе как трусом, такая же омерзительная, как муть, бродящая сейчас в вашем животе. Как замечательно, как мощно будет наконец исторгнуть ее из себя!

— Сущность… существо… которое вы так высоко цените, — прохрипел Адам, — не заботится о вас?

— Оно заботится только о том, что мы можем принести на его алтарь, и о том, насколько сильно мы приклоняем колени, когда молимся ему и просим его коснуться нашей жизни и судьбы. Я вас совсем запутал?

Адам уставился на залитый солнцем сад. То, что он сейчас услышал, могло запросто обагрить топор палача. Гэвина Флея можно было оттащить в тюрьму и за несколько часов разорвать на части орудиями праведности. Начать, несомненно, следовало с языка.

— Наше собрание выбирает наслаждаться жизнью. Здесь и сейчас, — тихо сказал Флей. — Мы не обманываем себя, полагая, что наши богатства и радости будут вновь обретены нами в будущей жизни. Мы наслаждаемся тем, что у нас есть прямо сейчас. Мы не умерщвляем плоть, а довольствуемся ею. Сполна получаем то, чего маленькие люди, сидящие в своих позолоченных христианских клетках, никогда не получат. Ведь эти маленькие люди даже не задумываются о том, чтобы сбежать. А мы — сбрасываем с себя ярмо лжи, которое сдерживает и ограничивает их. Мы следуем высочайшему повелению нашего хозяина: делай то, что хочешь. И у меня есть некоторое предчувствие насчет вас, Доминус. Я думаю, что и вы — где-то в самом потаенном уголке своей души — тоже хотели бы ему следовать.

— Это неправильно, — последовал сконфуженный ответ.

— Неправильно для кого? И почему это неправильно? О, я видел ваше лицо во время порки прошлой ночью, мой юный друг. К тому моменту, как вы добрались до своей третьей жертвы, у вас изо рта шла пена, а глаза сияли, как маленькие фонарики.

— Третьей? — ошеломленно воскликнул Адам.

— Вы вчера избили многих. Очистили многих, я хочу сказать. Потому что это и в самом деле так. Очищение плоти и духа через радость боли. А теперь скажите мне вот что: если бы вы сейчас вышли на улицу и провозгласили все то, что я говорю вам, что бы произошло?

— Меня бы поразила Божья молния, либо разорвали бы на куски люди.

— Вот и вся свобода воли, которую обещает ваш маленький божок в своей книге заблуждений, — сказал Флей. — И этой книге продолжают следовать только напуганные люди. Но вы видели вчера… мы в нашем собрании действительно следуем свободной воле, которую дает наш хозяин. И мы делаем это с радостью, от всего сердца.

Адам молчал. Все это было безумием. Или нет?

— Вы можете уйти, если хотите, — развел руками Флей. — Да, вы слышали меня. Если хотите уехать, я попрошу Хаммерса отвезти вас в любую точку города, куда вы пожелаете. Если же вы предпочтете остаться и позволить мне исправить ваше положение, я буду настаивать на том, чтобы вы появлялись на следующем собрании через месяц. Я был бы рад, если б вы остались. Тогда я бы смог подыскать для вас подходящее место.

— Место?

— У меня есть связи с одним ювелиром. Он как раз ищет себе помощника. Его специальность — кольца изысканного дизайна и высокой стоимости.

Адам снова замолчал. Он наблюдал за тем, как Флей берет с тарелки кость и откусывает от нее последний кусочек мяса. Когда молчание слишком затянулось, Адам все же решил нарушить его:

— Вы сказали мне, что я здесь, потому что ваш долг и ваше удовольствие — привлекать внимание ваших гостей к интересным личностям. Кто был здесь до меня?

— Леди Эмбер. Я подобрал ее из сточной канавы. Теперь она владеет модным цветочным магазином недалеко отсюда, и дела у нее идут очень хорошо.

— И она была интересна вам, потому что у нее три груди?

— О, вы все же что-то помните! Да. Вы правы.

— Тогда кто был здесь до леди Эмбер?

Флей некоторое время наблюдал за птицами, прежде чем ответить.

— Молодой человек, у которого было темное родимое пятно во все лицо. Он… не пробыл здесь долго.

Адам задумался. Ему пришло в голову, что кучер Хаммерс — человек с кустистыми бровями и лицом, похожим на серый надгробный камень — может быть весьма искусен в том, чтобы доставлять «отбросы Флея» в ту часть Лондона, где даже в полдень требуются фонарщики, таким образом сохраняя тайны собрания в абсолютной безопасности.

Пока Адам обдумывал свой ответ и смотрел на сад, внезапно прилетела птица, ударилась о стекло и тут же улетела, оставив после себя мокрое пятно с маленьким коричневым центром.

— Они иногда так делают, — сказал Флей, делая последний глоток своего напитка, — когда сбиваются с пути.

***

Время шло.

Один месяц сменял другой. Адам пошел работать подмастерьем в мастерскую ювелира и вскоре по-настоящему увлекся тем, чтобы создавать сказочные (а иногда и довольно причудливые) кольца. Когда его настойчиво пригласили посетить собрание в следующем месяце — на этот раз без использования вещества, изменяющего сознание, но снова в мантии Доминуса — он отметил, что на некоторых участниках были кольца, которые он помогал создавать. Когда ему вложили в руку хлыст, а обнаженное тело распростерлось перед ним, он обнаружил что получает не только удовольствие от этого действа, но и почет и уважение окружающих.

Он отказывался избивать женщин, хотя некоторые из них умоляли его об этом, однако находил определенное удовольствие в том, чтобы хлестать по оголенному телу извивающихся и стонущих мужчин или помогать заковывать в цепи какого-нибудь ублюдка в маске и — когда его об этом просили — мочиться прямо на задыхающееся лицо.

Так продолжалось дальше.

Когда вода попадает на камень капля за каплей, камень имеет свойство трансформироваться. Когда кто-то открывает потайную дверь души человека и бродит по ее тайным комнатам, душа постепенно преображается. Кнуты… цепи… оргии… осознание того, что маленький божок, о котором говорил Гэвин Флей, не собирается убивать мальчика… злое возбуждение от безнаказанности… растущее притяжение и интерес к существу, стоящему в центре всего этого… сила, волнение и провозглашение принципа «делай, что хочешь» — все это изменило Адама.

Вода капала. Капля за каплей, капля за каплей.

Он стал кем-то важным. Настоящим Доминусом. Господином.

Он не был уверен, что верит в сатану, равно как не был уверен и в том, что верит в мстительного бога, о котором столько говорил его отец. Но те, кто входил в собрание, верили. И Флей верил. Адам решил, что истовая вера здесь не обязательна. Так или иначе, он наслаждался теми благами, которые приобрел: удобная комната, деньги, которые можно потратить, роскошные обеды, стильная одежда и обувь, а также посещение в компании Флея эксклюзивных клубов, где в свете множества свечей сверкали изумительные люстры, полы были отполированы до блеска, и толпа гостей улыбалась ему, даже не зная его имени.

И все же на этом гладком дереве была одна зазубрина, которая не переставала беспокоить Адама со временем.

Спустя десять месяцев с момента, как он впервые приехал в Лондон, настал день, когда шестнадцатилетний юноша (который теперь был выше большинства взрослых мужчин в городе) зашел в кабинет Флея наверху.

— Мне нужно отлучиться, — решился сказать он. — Я хочу увидеть свою мать.

— О? — воскликнул Флей. В последние месяцы он начал носить очки во время изучения своих счетов и заказов. Сейчас он снял их, чтобы лучше рассмотреть Адама. — И почему же?

— Мне снились сны о ней. Прошлой и позапрошлой ночью. Я хочу вернуться в Колквит и повидаться с ней.

— Сны ничего не значат.

— Сны могут быть не просто снами, — покачал головой Адам. — Я видел свою мать в доме и слышал, как она зовет меня по имени. Разве это не может быть посланием от нашего благодетеля?

Он не был готов сказать «хозяина», как это делали другие: гордость не позволяла ему добровольно назваться чьим-то рабом, даже если это существо было реальным.

— Что? По-вашему, он хочет, чтобы вы приползли обратно к своим родителям в эту грязную мелкую деревеньку? Я сомневаюсь, что они даже узнают вас.

— Я поеду, — сказал Адам. — Я не спрашиваю вашего разрешения, я просто сообщаю вам это.

Повисло молчание. Через несколько секунд Флей заговорил:

— Хм, — протянул он с мрачной улыбкой. — И что же у нас здесь?

— Отчасти — ваше творение, — был ответ.

— Не уверен, что оно мне нравится.

— Нравится или нет, но я отправляюсь в Колквит. У меня есть деньги, так что…

— А если я запрещу?

Сын Черного Ворона уставился своими темными глазами на человека за столом и сказал:

— Я буду делать то, что захочу.

Уголок рта Флея слегка дернулся.

— Возможно, я должен гордиться этим заявлением. Да… вы отчасти стали моим творением, но вам предстоит пройти еще очень… очень долгий путь. Я собирался предложить вам должность на кожевенном заводе. Вы могли бы заработать там много денег. Это не изменит ваших намерений?

— Я сказал, что еду в Колквит, чтобы повидаться со своей матерью. Я не говорил, что не вернусь.

— Это будет долгое путешествие. Остальные будут скучать по Доминусу. Вы стали любимчиком публики.

— Они смогут подождать меня. Только не отдавайте мою комнату мальчикам с родимыми пятнами на лицах или девочкам с тремя сосками.

Компромисс был достигнут в течение следующих нескольких минут. Хаммерс должен был отвезти Адама в Колквит в экипаже, а затем вернуть обратно. Таков был уговор.

Две недели спустя после серии остановок на различных постоялых дворах Адам Блэк стоял под легким летним дождем на пороге знакомого дома. Позади него Хаммерс сидел на мягком облучке дорогого экипажа, который нанял Флей. Адам сжал кулак и постучал в дверь, сердце сильно билось в груди, пульс стучал в висках. Он приготовился отвечать на вопросы своего отца, пытаясь продумать, что он скажет и сделает …

Дверь открылась.

Дородная молодая женщина с каштановыми волосами под чепцом объяснила, что да, это дом викария, а я его жена… О, нет, фамилия преподобного не Блэк, а Эдмондс. Если вы хотели поговорить с ним, то он сейчас в церкви… Преподобный Блэк? Они с женой уехали больше года назад… Я не знаю, куда, но Джон может знать. У вас были дела с преподобным Блэком?

— Да, своего рода, — уклончиво ответил Адам. — Спасибо. Доброго вам дня.

— Церковь недалеко. Просто идите по…

— Я знаю, спасибо.

В знакомой церкви молодой и свежий Джон Эдмондс вспомнил, что Еноха Блэка отправили в деревню Донафорд, в шестнадцати милях к северо-западу.

Эдмондс сказал, что в семье Блэков произошла какая-то трагедия, но он не был уверен в деталях.

— Донафорд, — сказал Адам Хаммерсу, и экипаж покатил дальше: в Донафорд, затем в Ленчворт, следуя по пути опального викария, который не мог удерживать свою паству под контролем дольше двух месяцев. Он либо оскорблял кого-то из чиновников в суровых мрачных шахтерских городках, либо попросту не справлялся с людьми. Итак, Адам гонялся за ним от одного городка до другого и через пять дней обнаружил себя на грязных улицах Грира в тридцати милях к северу от Бирмингема, где сухопарый старый викарий, опирающийся на сучковатую трость, сказал сыну Черного Ворона, что Енох Блэк уехал в марте, но его жена все еще здесь.

— Где? — спросил Адам, стоя под темнеющим небом.

— Бедная душа, — сказал старик. — Бедная, бедная разбитая душа. Она находится в больнице на вершине Брайерли-Хилл.

— В больнице?

— Да, сэр. Ну… она больше известна как бедлам.

— Хотите сказать, это… сумасшедший дом?

— Да, сэр, — последовал ответ. — Именно это я и имею в виду.

***

В экипаже, поднимавшемся по извилистой дороге, окаймленной высокими деревьями, Адам дрожал. Под бордовой треуголкой на лбу выступил холодный пот. Слова «сумасшедший дом» эхом отзывались в его мозгу и звучали, как сдавленный крик. Он закрыл руками лицо, попытавшись сбежать от страшной правды, пока экипаж раскачивался взад-вперед, а лошади тянули его все выше и выше. Опустив руки, Адам вздрогнул, потому что на мгновение — всего на мгновение — ему показалось, что на сиденье напротив он видит фигуру в пурпурной мантии, чье лицо было скрыто капюшоном… если у нее вообще было лицо.

— Тпру! Тпру! — услышал он крик Хаммерса. Экипаж остановился, подъехав в черным железным воротам. Сторож вышел из своего караульного помещения, чтобы спросить, что нужно нежданным посетителям. Как только прозвучало имя Эстер Блэк, ключ был вставлен в замок и ворота распахнулись. Экипаж продолжил свой путь к прямоугольному зданию с высокой башней с остроконечной крышей. Адаму показалось, что он начал слышать крики задолго до того, как они достигли арки, но, возможно, это было лишь игрой его воображения.

— Ах, да, сэр, верно, сэр, — сказал худощавый мужчина в черном костюме, который представился Джейкобом Скрэггсом, когда Адам стоял у него в кабинете. — Женщина по фамилии Блэк, я хорошо ее знаю. Так вы пришли навестить ее?

— Да, был бы признателен за такую возможность.

— Тогда следуйте за мной, сюда, в женскую секцию. Здесь много дверей, сэр, но они все надежно заперты. Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь из них разгуливал на свободе? Следите за ступеньками, сэр. Упадете — костей не соберете. Итак, мои ключи прямо здесь… минутку. Давайте-ка найдем тот, который подходит. Могу я поинтересоваться, кем вы ей приходитесь, сэр?

— Спасителем, — глухо проговорил Адам.

— О, да, сэр. Я почему-то сразу принял вас за проповедника! О, а вот и ключ. Отойдите, пожалуйста, сэр. Иногда они немного шумят, когда открывается эта дверь.

Дверь открылась, скрипнув ржавыми петлями. За ней простирался ад, и он хлынул на Адама из помещения, стены которого были покрыты темными пятнами. Из освещения здесь были лишь две жалкие лампы, висевшие на цепях высоко над грязной толпой. Запах болезни, нечистот и гнили ударил сыну Черного Ворона в нос, словно дубина. Когда твари в лохмотьях с растрепанными волосами и вытаращенными влажными глазами бросились к двери, Скрэггс извлек из кармана куртки кожаную дубинку и отбил прерывистую мелодию по изуродованному дереву. Женщины отступили, натыкаясь друг на друга. В хаосе две из них сцепились и принялись царапаться и верещать, как две разозленные гарпии. Остальные начали бесноваться и кричать еще громче, подпитываясь насилием.

— А-НУ ЗАТКНУЛИСЬ БЫСТРО! — заорал Скрэггс голосом, который внезапно обрел мощь пушки. — И СМОТРИТЕ, КАК БЫ Я ЧЬЮ-НИБУДЬ БАШКУ НЕ ПРОЛОМИЛ!

Драка прекратилась, и грязная волна тел отступила. Под лампами блестели десятки пар запавших глаз, на некоторых лицах Адам разглядел оскал сломанных зубов и гримасу ужаса.

— ЭСТЕР БЛЭК! — заорал Скрэггс. — ШАГ ВПЕРЕД!

Ответа не последовало. Скрэггс скомандовал снова, но вновь не получил результата.

— О, она там и с ней все в порядке, сэр, — сказал он. — Должен вам сказать, с ней обошлись довольно грубо. Но я не могу следить за ними денно и нощно, сэр. Их слишком много. Нам присылают больных из Бирмингема, Манчестера… и вообще отовсюду. Но она здесь, я могу поклясться в этом. Вот, сэр. — Он протянул ему дубинку. — Лучше воспользоваться этим, если они подойдут слишком близко. Я закрою дверь, но буду прямо за ней. Постучите три раза, и я открою.

Адам уставился на Скрэггса, а затем на дубинку. В комнате женщины двигались так, словно их колыхали резкие порывы ветра.

Адам взял оружие.

Он переступил порог и дверь захлопнулась. Должен ли он позвать свою мать?

Он крикнул:

— Эстер Блэк!

Одна из тощих оборванных фигур вторила ему:

— Эстер Блэк!

И они начали хихикать и визжать, повторяя: «Эстер Блэк! Эстер Блэк! Эстер Блэк! Эстер Блэк»! Хохот и визг были такими сильными, что погасили висячие лампы.

Адам двинулся вперед. Большинство женщин отступило назад. Несколько подкрались к нему, вытянув когти вперед, словно собираясь разорвать его на части, но взмах дубинки заставил их разбежаться, как перепуганных крыс. Шаг за шагом Адам продвигался по скользкому грязному полу.

— Эстер Блэк! — крикнул он еще раз, и снова ему вторили насмешки толпы. А затем древнее на вид существо с костлявыми руками и беззубым ртом указало ему в угол.

— Она моя хозяйка! — прошипело существо, а затем пустилось в ошеломляющий безумный танец, который был подхвачен тремя грязными скелетами, закружившимися в бешеной ярости. Они прыгали, врезались друг в друга и хохотали, пока не срывали голос.

Еще четыре шага, и он оказался над скорчившимся телом. Он уже собирался сказать «мама», когда голова, покрытая струпьями и язвами повернулась, и он увидел лицо, которое когда-то знал. Казалось, это было вечность назад. Ее правый глаз был проколот чьим-то злым пальцем и стал тусклым, как дохлая рыба.

— Боже, — прошептала она. Голос был таким хриплым, что он едва смог его узнать. Из запавшего левого глаза потекла слеза. — Спаси меня! — отчаянно крикнула она. Он вздрогнул. Он не мог говорить, его горло будто что-то сдавило. — Иисус пришел спасти меня! — прошептала она, и теперь ее голос был похож на всхлип. Она обхватила руками ноги Адама и зарыдала в голос.

— Я твой… — начал говорить он, но не смог закончить.

Он понял, что кто-то стоит рядом с ним. Он видел это лишь смутно, краем глаза: стройная фигура, такая же высокая, как он сам, одетая в пурпурную мантию с капюшоном, на месте лица зияла пустота.

Ты не можешь, — сказала фигура голосом, одновременно похожим и на мужской, и на женский.

Сын Черного Ворона почувствовал, как по его подбородку течет слюна.

Забрать ее. Ты не можешь.

— Я могу, — ответил он вслух. Собственный голос показался ему таким далеким, будто звучал за сотни миль отсюда.

Куда? В Лондон?

— Да. В Лондон.

Это лишь мечта. В Лондон? В дом Гэвина Флея? — Голос стал ниже на две октавы и замедлился, слова стали неразборчивыми. — Нет.

Адам посмотрел в сторону фигуры, но ничего не увидел, кроме кучки женщин, сбившихся в единое мерзкое целое. Одна подобралась к нему и сжала ему грудь, другая начала изрыгать проклятья. Адам посмотрел вниз и уставился на дрожащую женщину, которая цеплялась за его ноги.

Забрать ее отсюда? В дом Флея? Если Флей не избавится от нее сразу, и она увидит, во что превратился ее сын… если она будет хотя бы способна распознать правду… что тогда?

— Мама, — только и сумел выдавить он.

Тогда, подняв свое измученное лицо и посмотрев на него снизу вверх, она отчаянно прошептала:

— Кто ты?

— Эстер Блэк! Эстер Блэк! — взвизгнула одна из женщин. — Эй, Нонни! Нонни! Сломай ей хребет!

Крик был подхвачен и размножен на множество голосов. Комната ужасов зазвенела от раскатистого визга, который едва не разорвал Адаму голову. Женщины скакали и бесновались, как разозленные фурии.

— Помоги мне, — умоляла его мать.

Помоги ей, — раздался одновременно мягкий и настойчивый голос, но Адам не мог понять, откуда он звучал.

Он высвободился из ее хватки, оттолкнул остальных женщин и прильнул спиной к покрытой плесенью каменной стене. Он знал, что нужно было сделать. Подойдя к Эстер, он схватился за дубинку обеими руками с двух концов, уперся коленом матери в затылок, приставил дубинку к ее горлу и изо всех сил дернул назад.

Она взмахнула руками, сопротивляясь. Остальные женщины разом ахнули — некоторые с ужасом, а некоторые с радостью, потому что все они в этот момент осознали, что Эстер Блэк навсегда покидает бедлам.

Адам продолжал свое мучительное действо, бывшее для него трудом любви, который не только раздавил ей горло, но и превратил в золу тлеющий уголек ее души. Наконец, он почувствовал и одновременно услышал тошнотворный хруст. Когда Эстер содрогнулась и обмякла, крики остальных усилились до такой степени, что сын Черного Ворона едва сам не рухнул в пучину безумия.

Все закончилось. Адам отошел от распростертого тела. На его лице было что-то мокрое. Не слезы, нет. Он понял, что у него изо рта успела пойти пена.

Чья-то хрупкая фигура двинулась в его сторону, ее лицо было изъедено язвами… или же чьими-то зубами. Она протянула к нему руки то ли в попытке обнять, то ли желая выколоть ему глаза. Адам взмахнул дубинкой и поймал своим ударом только воздух, но женщина отскочила от него и упала навзничь, скуля, как побитая собака.

Он добрался до двери почти в беспамятстве. Ему казалось, что всю дорогу за ним следовала фигура в пурпурной мантии, но он не оборачивался, чтобы посмотреть на нее. Адам трижды постучал в дверь, она открылась и тут же закрылась, послужив Эстер Блэк саваном. Остальные снова устремились к выходу, но сразу же скрылись из виду.

Скрэггс повернул ключ в замке и забрал свою дубинку.

— Вы нашли ее, сэр?

Адам кивнул, но не сумел заговорить, пока они не поднялись по ступенькам.

— Скажите мне… — прохрипел он. Ему пришлось откашляться и начать снова: — Скажите мне, кто привел ее сюда.

— Насколько я помню, это был ее муж. Викарий. Викарий той церкви в Грире. Я его не знал, сам я живу в Монфри. Я был бы признателен за небольшую любезность за то, что я показал вам дорогу, сэр.

Дрожащей рукой Адам дал ему несколько монет.

— А вы не помните… была ли эта женщина больна, когда только прибыла сюда?

— Ха! Вот это вопрос! Они все говорят, что не больны. Вы бы видели, как некоторые из них заходятся — дорого бы отдали за такое шоу. Как считает директор Биттс, они не оказались бы здесь без повода.

— Мне нужно уйти отсюда, — пробормотал Адам, обращаясь, по большей части, к самому себе.

— О, конечно, сэр. Все правильно, вам не престало быть в таком жутком месте, как это, даже если вы проповедник. Но… позвольте спросить вас, сэр, ваш визит к ней… вас попросил лорд Карлтон?

Адам тупо уставился на него в желтом свете масляной лампы, висящей на стене. — Лорд Карлтон из Бирмингема, — продолжал Скрэггс. — Именно он отправлял последние деньги на содержание этой женщины и… сэр, вы же видите, что этого не хватает. Даже на половину ее нужд. Так что мне стало интересно… не привезли ли вы деньги от лорда Карлтона?

Адам почувствовал, как у него похолодела кровь. Его лицо стало бледным, как известка.

— Я хотел бы, — процедил он, — спросить у лорда Карлтона, почему деньги за эту несчастную душу не были выплачены в полном объеме. У вас есть адрес, по которому я могу его найти?

— Адрес? О, нет, сэр. Но деньги обычно поступают от курьерской службы Бирмингема. Это все, что я знаю. Последний взнос был примерно месяц назад. — Скрэггс нахмурился, что не украсило его длинноносое лицо. — Забавно, не правда ли? Привез ее викарий, а лорд оплачивает ее содержание. Точнее… я, наверное, должен сказать, оплачивал? Забавно, вы не находите?

— Чертовски весело! — бросил Адам. — А теперь прочь с моей дороги!